Глаза Клариссы.

Мы уже довольно далеко отплыли от берега, когда неутомимо гребущий Джордж бросил весла. Совсем не было похоже, что у него может вновь случиться приступ подобный тому, что так испугал меня вчера. Он выглядел отлично, полностью оправившимся после перенесенных страданий, сейчас он был взрослее, мужественнее и даже еще красивее, чем в юности, когда мы были столь близки, и когда я боготворил его. Боготворил несмотря, а может, именно потому, что в чем-то он всегда был ужасно недогадлив, и никто лучше меня не был знаком с этой его наивной стороной. Он никогда не давал себе труда хотя бы задуматься о том, что для меня могло значить знакомство с ним, а позже его женитьба на моей сестре. В его мире все было черно-белым, и впервые я осознал то, что он мог просто не догадываться еще о многих вещах. — Клара так любила тебя, — произнес я, когда он, после продолжительного молчания и отдыха на беспокойной ладони моря, встал и подошел ко мне, очевидно желая передать весла, — когда тебя кинули в долговую яму, я оплатил ее квартиру на полгода вперед, но она, желая быть ближе к тебе, перебралась в то ужасное место рядом с тюрьмой. Джордж вздрогнул и молча сел обратно на скамейку напротив меня. Он не спускал с меня глаз, а выражение его лица было непроницаемым. Должно быть, он решил дать мне выговориться. — Я пытался через знакомых передавать ей немного денег, но все мои друзья были запуганы моим отцом, а твои... Боже, Джордж, каждый из твоих друзей был так или иначе чем-то обязан твоему отцу, и почти все боялись испортить с ним отношения помогая Клариссе. После той выходки с оплатой дома, мой отец стал пристально следить за моими тратами, требуя едва ли не полного отчета обо всех моих расходах. Тогда я был... Да и сейчас я полностью зависим от него, и не мог многим помочь сестре. Но даже те гроши и крохи съестного, что мне все же удавалось сэкономить и передать ей, бывало, пропадали по милости владелицы того вертепа, где она снимала свою крохотную комнату. Мерзкая, вечно пьяная старуха, которая считала своих постояльцев незванными гостями, а их вещи своей собственностью. Однажды я застал ее перебирающую грязными руками пеленки в убогой колыбели... Не смутившись, что ее застали на месте преступления, она только и сочла нужным мне сообщить, что моя сестра, как обычно днем - в долговой тюрьме, и, гнусно хихикая, добавила свои измышления относительно того, чем она там занимается. Джордж после моих слов побледнел, его сильные пальцы сжали борт лодки, но он все еще молчал. Мне было горько вспоминать те дни, и я боялся даже представить каково было ему. Зная свою сестру, я был уверен, что она ему рассказывала очень приукрашенную картину своей жизни, и даже вполне понимая, в каких затрудненных обстоятельствах она находится, он не знал в точности все те мерзости, что ей приходилось переживать. Но я знал. Выкраивая минуты и шиллинги, уворачиваясь от соглядатаев отца и вынужденный говорить его голосом, я все же был рядом с Клариссой, но не мог сделать ничего решающего, да и она хотела лишь одного, быть рядом со своим мужем, с отцом своего ребенка и поддерживать его. Она часто не хотела принимать меня, и я понимал ее, ведь даже мое искреннее желание помочь выглядело как подачки, и утешить ее в то время, когда едва ли не больше, чем еда и уголь, ей нужно было живое дружеское слово, я тоже не мог, по причине столь низкой, что я до сих пор содрогаюсь думая о ней. — Она хотела быть всегда рядом с тобой. Должно быть, все мы не понимали, как страшно наше положение и лелеяли надежду на то, что со временем все как-то разрешится. Но потом случилось это несчастье, смерть малыша. Мой отец - самый жестокий и суровый человек из всех, когда либо существовавших, но даже он всегда говорил, что я, его сын - главная его отрада, радость и гордость, и я всегда знал, что он любит меня своей странной, насекомой любовью. Мы, мужчины всегда придаем огромное значение наследнику своей жизни, убеждений, репутации и состояния, и мой отец образец этого. Бездушно уничтожив свою дочь, он бы умер на следующий же день, если бы потерял сына, хотя я и самый ужасный сын, которого он бы себе желал, по многим причинам. И потому я даже не представляю, что ты пережил, Джордж, утрата и жены и сына, должно быть... Джордж закрыл лицо руками, его широкие плечи тряслись, я кинулся к нему. Сперва мне показалось, что он рыдает, но нет. Он хохотал. Это был страшный, трагический смех, воздух со всхлипом вырывался из его горла, взрезанного напрягшимися венами, покрасневшие, словно искусанные губы разошлись в трагичном оскале, он запрокинул голову и хохот пополам с рыданиями вырывался звериным рыком, сотрясая все его тело. Я не мог видеть его таким, откровенное горе такой силы потрясло меня, буря сострадания поднялась в моей душе. Никогда раньше я не любил его с такой сокрушающей силой, я бросился к его ногам, едва не перевернув лодку. Я хотел утешить его, не зная, как это сделать, и я хотел получить его прощение, я признавался во всех своих позорных душевных порывах, я каялся в том, что любил его и в том, как ревновал к собственной сестре, я говорил и плакал, обхватив его колени, пока не почувствовал, как его рука опустилась на мою голову, невесомо, как благословение. Он гладил мои волосы нежно, словно отпуская грехи. Осмелившись поднять на него глаза, я увидел, что он даже не смотрит на меня, уставившись куда-то вдаль, на только ему видимую зеленовато-серую полосу горизонта. Потом он приподнял мою голову и поцеловал меня. Очень нежно и искренне, и в этот момент я понял, что отныне я принадлежу ему. Отстранившись, он всмотрелся в мои заплаканные глаза. — Давай уедем, Кларенс. Вместе. Как рыцари из романов, которые мы так любили в детстве, — он прислонил мою голову к своей груди и я послушно прижался переполненный негой, слушая ровные удары его сердца, — рыцари уезжают в крестовый поход, а злой колдун умирает от того, что не может больше строить им козни. У меня есть капитал, ты умеешь управляться с финансами, мы уедем вместе, далеко, на восток, где призраки прошлого не будут мучить нас, а когда вернемся богатые и влиятельные, никто больше не прикажет тебе поступать против велений твоего сердца, ни отец, ни общество, ни даже я... — он говорил и говорил, убаюкивая меня в своих крепких объятьях, и лодка покачивалась на волнах, море убаюкивало нас обоих, убеждая в реальности этой мечты. Через неделю, на каком-то неприглядном постоялом дворе в Марселе, где нам из-за спешки, пришлось делить одну кровать, под покровом ночи я протянул к нему руку и сделал то, о чем мечтал с тринадцати лет, а он позволил мне это. Утром он был такой же как обычно. Спокойно распоряжался насчет багажа, договаривался о переводчике и встрече в банке, требовал свежих английских газет и тогда, стоя у грязного окна марсельской гостиницы, за мили от дома и отца, который уже несомненно был в ярости узнав, что я ускользнул из-под его влияния, я понял, что я стал пешкой в его игре. И понял, что я не только не против, но сделаю что угодно ради него. Как когда-то моя сестра, что не могла оставить его, так и я не мог бы больше ни секунды жить в разлуке с Джорджем. Даже зная, что он задумал, и видя его не слишком хитрые уловки, с тех пор я послушно и с радостью делал все, что он хотел. В какой-то момент и он и я поняли, что ему достаточно просто высказать свое желание, и я сделаю все, и даже больше, если только после он позволит мне хотя бы прикоснуться к шраму на его нижней губе, чье происхождение так и осталось для меня тайной. Мы так и остались во Франции. Он ввел меня в мир полусвета, в котором его внешность и деньги очень быстро снискали ему успех, а мое присутствие рядом придали ему отзвук скандала. Он так часто говорил, что я похож на свою сестру, что я не удивился, однажды увидев на своей постели женское платье. Я позвал актрису из местного театра больше похожего на бордель, и я закончил перевоплощение с завидной прилежностью. Затем он приучил меня к отменному французскому вину. Я же перешел на крепкий портвейн. Скоро для лучшего сна, он стал добавлять в него крупинку опия, а я удвоил дозу. Он играл в карты, а я предлагал себя в качестве ставки. Слухи о нас и наших эпатажных выходках очень быстро добрались и до Англии и до моего отца. Когда Джордж прочел в газете о его внезапной смерти, и некролог в котором упоминалось и то, что его единственный сын, (чье имя мы сочтем неприличным указывать на страницах сего почтенного издания) несомненно стал причиной его смерти от разбитого сердца, он улыбнулся страшно, устало и беспощадно, с видом человека, наконец закончившего трудное, но нужное дело. Давно зная, что я нужен ему только для мести моему отцу, я ждал этого момента, момента, когда я стану ему не нужен. Я так боялся этого дня, но он позволил мне остаться при себе. Лишенный наследства, катящийся в пропасть, я уже не могу его покинуть, даже если бы и хотел. Почти перестав обращать на меня внимание, он продолжает оплачивать мои счета и позволяет жить в своем доме. Лишь иногда он берет меня за подбородок, совсем как тогда, в лодке, и пристально смотрит в мои глаза так напоминающие ему глаза моей сестры Клариссы. Словно ища в них отзвук той любви, что озарила когда-то их скорбную жизнь, он находит там лишь мою похоть, ревность и жадность, мое извращенное влечение, и каждый раз уходит от меня с разочарованным вздохом. В такие дни я напиваюсь сильнее обычного.