Валентинки

      Все началось с шепотка в голове поутру — такого сладкого, такого родного. Он напоминал Джейн о детстве — она подбегала к маме или к папе сзади, закрывала им глаза и говорила:       — Угадай, кто это?       Мама говорила, что это папа, а папа — что мама, шутили, притворялись, что не узнают своей единственной дочери. А ей было так тепло на душе, как больше никогда не будет.       Как описать чувство счастья? Когда мир вокруг тебя становится двухмерным пространством блаженства, ничего не может ранить, а ты — неуязвима. Ты — маленький бог, и все вокруг такие же, и каждый — продолжение тебя самой.       Джейн Шепард долго пыталась отыскать в своей жизни именно то неуловимо-щемящее чувство, и ближе всего подобралась к нему, когда влюбилась в собственного же офицера. Они целовались украдкой, и Кайден был такой добрый, такой милый — будто домой вернулась, и все снова хорошо. Все должно было быть хорошо.       Один раз утром, тая в крепких объятиях лейтенанта Аленко, она пошла на таинственный шепоток куда-то вглубь себя, в странное, темное место, где привычные физические законы уже не действовали. Если Джейн бежала там быстрее — то замедлялась, если останавливалась — летела со сверхсветовой скоростью. Когда закрывала глаза — звезды гасли одна за другой, а хлопала в ладоши — зажигались снова, как лампочки. Ей понравилось в этом месте-без-имени. Там она и услышала впервые голос Властелина:       — Шепард…       Оттуда сознание ее вырвал Кайден своим поцелуем — безыскусным, простым прикосновением губ к губам. Потом мужчина зарылся лицом ей куда-то между шеей и плечом, в копну рыжих волос, и начал вытворять такие вещи, о которых и думать было стыдно. Его средний и безымянный палец стали поглаживать ее изнутри, и щеки девушки залил румянец смущения и удовольствия. Шепард благодарила силы небесные за то, что каюта была все еще в полумраке ночного цикла — сколько она ни просила Кайдена обходиться без вольностей, скромностью в постели он не отличался. И лейтенант словно решил подтвердить ее мнение о нем, опустив голову сначала к соскам, а потом — еще ниже, к мягкому рыжему холмику.       Наступило шесть часов, и каюту озарил искусственный свет ламп — начало дня. Яркий белый поток смял уют полумрака, обнажая те пошлости, что выделывал Кайден своим языком внутри ее тела.       Он не спешил, и ему плевать было на то, что светло. Не торопясь, лейтенант разжигал тело своей любимой: его язык интимно прикасался к влажной розовой поверхности, легко, словно перышко, кружа по скользкой жемчужине внутри. Шепард стыдливо закрыла глаза и откинула голову на подушку, погружаясь в ощущения: теплые ладони, давящие ей на животик, шершавый от курева указательный палец, поглаживающий окружность пупка и…       Ох, он опустил язык туда и стал вращать им, будоража раздраженную, натертую за ночь плоть внутренних стенок. Девушка уже была на грани, когда Кайден поднял свои руки и обхватил ими ее груди. Одного этого касания хватило, чтобы изнутри разлилось тепло и мягкая приятная пульсация заставила прислушаться к тишине другого измерения — темного и пустого.       Довериться ему было так тяжело, но Кайден забрался к ней под кожу глубже, чем кто бы то ни было, и в его руках она считала себя в безопасности.       Она ошиблась. Кое-кто смог войти в нее куда глубже.              Сарен грубо вцепился ей в волосы на затылке, заставляя приподняться на локти и повернуть к нему лицо. Он провел по щеке девушки сухим горячим языком, останавливая по такому поводу рваные движения угловатых бедер, больно впивавшихся в белые ягодицы своими необычными выступами, а после отпустил рыжую копну, позволяя ей вновь уткнуться лицом в подушку.       В этой позе Джейн и так была открыта полностью, но ему зачем-то понадобилось вцепиться ей в бедра когтями и растянуть податливое человеческое тело еще сильнее — на деле просто пугая, чтобы она сжалась и задрожала под ним. Своего он добился, и подтверждением тому был довольный резкий хрип, утихший, когда Сарен погрузился в нее до основания. Ему было этого мало, и он рванул девушку на себя еще и еще, и ускорился, судорожно впиваясь в теплую женскую плоть сильными пальцами, словно хотел войти в нее не только членом, но и руками, языком — всем, чем только мог, одновременно, смять ее в жалкий, хнычущий от боли комок, а потом раздавить и уничтожить.       Он был методичен и жесток, и стремился продлить их взаимодействие так долго, как только было возможно. Сердце начинало выпрыгивать из груди от его сумасшедшего темпа, внутри все онемело, а ягодицы, где он ударялся о них своими пластинами, нестерпимо горели от болезненных шлепков и ссадин.       Он рыкнул и застыл, явно финишировав, но это не означало ровным счетом ничего — только то, что ему захочется передохнуть пару минут и сменить позицию на чуть более изысканную. В его понимании, конечно. Шепард забавляло, что он брал ее всегда сзади: то стоя, то лежа, то на коленях, то на боку, но при этом всегда изгибался сам и заставлял ее поворачиваться так, чтобы видеть лица друг друга. Интересно, что было бы, если бы она просто легла на спину? Повернул бы он ее силой или просто проигнорировал?       Девушка попыталась вспомнить, как оказалась у Сарена, и не могла. Точнее, воспоминаний было ровно три, и какое из них правдивое, она затруднялась определить.       В первом она была отважным солдатом с винтовкой в руках, смелой, сильной и волевой. Девушка гордо выступила против взбесившегося Спектра, что-то долго ему говорила, подошла ближе, взяла за руку, пытаясь заглянуть в глаза и переубедить, а потом… Потом… Ощущение полета и невероятной, дух захватывающей высоты, и крепкие руки, которые прижимали ее грудь к его, запах йода, соли и металла… Она была ранена? Кажется, больше ничего из этого потока не вспоминалось.       Во втором она была окружена десантницами, которые трепетно ожидали каждого ее слова, а она дрожала при одной мысли о том, какой опасности их подвергает. Отправиться к Сарену ее заставило только понимание того, что бездействуя, подвергает опасности куда как больше… азари. Шепард посмотрела на свои руки — молочно белые, покрытые рыжими пятнышками. Нет, это была не она, и усилием воли обрывок чужого воспоминания был спрятан куда подальше, в самые низины эго, а оттуда, как издевательства, посыпались осколки. В самом ярком Сарен душил добрую, верную помощницу и та, чью душу терзало это острие памяти, бессильно плакала впервые за несколько веков, глядя на красивую, тонкую, как плеточка, молодую десантницу, поникшую в когтистых птичьих лапах.       И третье, самое интересное. Она занята до ужаса, нервничает из-за предстоящего выступления перед военным советом, внимательно осматривая себя в зеркале — не смазана ли краска на лице, и тут в отражении за плечом видит его — так некстати! Она чувствует досаду и стыд, но все же оборачивается и подходит, потому что тревожится. Сарен так изменился! Эти импланты, рука… Его рука… О духи, он потерял руку! Дыхание перехватило от жалости, она подошла к нему и коснулась плеча, а дальше только темнота.       Сарен пытался отдышаться, и Шепард положила руку ему на плечо, так же, как в последнем любопытном воспоминании, которое точно ей не принадлежало. Может, так удастся всколыхнуть память? Сейчас турианец притянул пятипалую ладонь к своей груди — тому месту, на котором почти не было биомеханических контактов, только белые пластины, покрытые трещинами и сколами. А тогда, в воспоминании… Да, ее рука была трехпалой, это точно. И Сарен не тронул ее кисть, а что же он сделал…       Дьявол, да что же он с ней сделал? Почему ее воспоминания похожи на дырявый сыр? Где они находятся? В окне был райский пейзаж — море, пальмы и песок. Она вспомнила, Шепард — тот самый отважный солдат, она прилетела сюда, и…       Сконцентрироваться было сложно, а когда Сарен снова обратился к ней, так и вовсе невозможно. Он лег на бок и притянул девушку к себе, укладывая рядом и прижимая ее ягодицы к своему паху. Он никак не мог войти и раздраженно задрал ее колено почти к плечу, раскрывая мягкое лоно, а потом вонзил в нее член плавным, скользящим движением, выбивая из своей жертвы не то выдох, не то стон.       В окне напротив она видела, как по пляжу снуют механические существа, о которых ничего не помнила. Шепард оглянулась на своего любовника — тот сосредоточенно двигался внутри нее и не обращал внимания на тварей. Наверное, они не опасны…       А вот Сарен — опасен, и еще как. Когда Джейн попыталась вновь повернуться к окну, он вцепился ей в лицо, позволив колену девушки скользнуть в сгиб его локтя. Сарен все же ее снова цапнул, и щеки запекло там, где на них образовались проколы от острых когтей. Он остановился внутри, размазывая пальцами кровь по щекам, а потом снова толкнулся в ее глубину, забываясь и отпуская досадную ситуацию.       — Поцелуй меня.       — Что ты сказала?       — Поцелуй меня.       — Любимая моя.       У Кайдена на губах ее вкус, и это заводит. Его рот такой мягкий и жаждущий, словно водоворот, куда затягивает ее душу. Шепард теряется в прикосновениях — руки мужчины блуждают по телу, губы собирают капельки пота с шеи и лба, его язык щекочет ее собственный, его член то скользит по поверхности, задевая клитор, то погружается вглубь — Кайдена так много, что в какой-то момент она снова кончает. Не так остро, но ощущение долгое и тянущееся, и каждое его движение заставляет тело сокращаться вновь и вновь. Джейн так устала, он так ее вымотал, что дальше девушка позволяет делать с ней, что захочется — и Кайден, смеясь, запрокидывает ее ногу себе на плечо, любуясь возбуждающей картинкой. Его член растягивает розовые складки и, входя в податливое тело, буквально вминает их внутрь. Он выходит и кончает ей на лобок, головкой размазывая свое семя по смешному рыжему хохолку, а сам смотрит на это так напряженно, будто…       Он не удержался и снова вошел в нее, и Шепард могла поклясться, что Кайден все же оставил там часть себя. Ее это мало заботило, проблем бы это не создало, но сам жест был волнующим.       У них было еще полчаса до того, как заступать на вахту.       В какой момент Шепард перестала его бояться? В воспоминаниях азари и турианки были сладкие, томные поцелуи Сарена, то жесткие, властные и подчиняющие, то легкие, отправляющие душу на самые небеса. В воспоминаниях Шепард этого не было.       Его глаза стали бегать по ее лицу, и Сарен казался растерянным. Шепард воспользовалась смятением чертова Спектра и повернулась к нему грудью, ожидая его действий. Дыхание Сарена было раскаленным, жарче самого ада, и она добровольно согласилась на это. Он нажал на подбородок большим пальцем и приник зубами к ее нежному рту, языком вынимая душу.       Ему никто не смел сказать «нет», почему-то не удалось и ей. Не хватило буквально чуть-чуть решимости, самую капельку — Сарен сказал, идем со мной, и она пошла все три раза. В первый она ушла прямо из зала заседаний военного совета, и коллеги опускали жвалы, видя важного члена собрания в не самой лучшей компании, а ее несло пьянящее чувство счастья и вела рука бывшего мужа. Второй раз было сложнее — она произнесла пламенную речь и поняла, насколько смешна в глазах Сарена. Он не стал ронять ее достоинства в глазах десантниц азари, выслушал, а потом произнес речь сам. Они не сошлись во мнениях, но Спектр попросил остаться на одну ночь на его корабле. Всего одна ночь — и осталась она навсегда.       Воспоминания матриарха азари были самыми яркими, цельными и последовательными, ярче, чем воспоминания Шепард. Та ночь, о богиня, сколько же в ней было чувственности, и она снова ощущала себя девой, гибкой и страстной в его руках. Сарен смеялся ее изощренным уловкам и в конце концов просто остановил женщину и отымел — грубо, напористо, но так сладко. А потом поцеловал, и совсем не так, как целовал сейчас. Тогда он ласково придерживал ее за затылок, пальцами прикасаясь к основаним головных отростков, а сейчас вцепился рукой в волосы и грубо затолкал свой язык в рот, и в том не было ни капли искусности, с которой он упивался ею раньше.       Или не ею. Шепард и сама не знала, кто она. Когда девушка не смотрела на свои руки, то и не помнила, какими они должны быть — синими, трехпалыми или конопатыми.       — Сарен, поцелуй меня, как раньше. Ты же любил меня когда-то.       Он остановился и прикоснулся своим лбом к ее. Сарен остыл — Шепард скосила глаза и увидела, что его пластины закрылись. Он встал и принялся одеваться, а ей нужно было бы привести себя в порядок — стоило подняться, и по внутренней части бедра потекло то, что он в ней оставил. Ей нужно куда-то идти? Она не помнила.       — Ты пойдешь со мной взглянуть на начало Жатвы?       — Да.       Ему никто не смел сказать «нет», а ей и не хотелось. Сарен говорил мало, но каждое его слово разрывало ее ничем не обусловленным чувством счастья, словно Шепард снова дома, на своем месте и сделала то лучшее, что могла. Она встала рядом с ним и подняла за него оружие — и чего еще можно было желать в этой жизни?       С улыбкой она вспоминала каждую свою жертву: знакомые и незнакомые лица всех рас и народов. Потом воевать стало не нужно, и им осталось только наблюдать.       Сегодня был великий день, и единственное, что его омрачало — Шепард никак не могла найти свой любимый костюм в полосочку.