Валентинки

      Шепард не была религиозной, но высшие силы дали ей возможность увидеть его трижды — и каждый раз новыми глазами. Она трепетно хранила все три первых соприкосновения их взглядов.       В первый раз она смотрела на него своими собственными, теми, с которыми родилась. Оба были молоды и полны энтузиазма, и мир еще не перемолол их своими железными зубьями — и как так вышло, что сердце пропустило удар?       Во второй — имплантами, которые дал ей Цербер. Помимо его красивых глаз и усталой позы, от которой сердце щемило, коммандер видела, сколько капсул медигеля у нее осталось и какое оружие подключено к омнитулу, ритм сердцебиения Миранды и Джейкоба и список входящих сообщений. Но душа снова встрепенулась и дрогнула, как в первый раз, бабочка хлопнула крылышками, и уже не имело значения, что ему чуть голову не снесло ракетой, а она вообще была два года мертва. Было неважно, что родились они на разных планетах и не могли пить в баре один напиток из разных соломинок, как делали другие парочки на день святого Валентина.       И вот, третий раз — она смотрела на него не глазами. Душа витала среди звезд и видела, как решительно он отложил мемориальную табличку с ее именем. Одновременно легендарная коммандер услышала чей-то голос, казавшийся таким знакомым:       «Пора возвращаться, Шепард.»       — Она очнулась!

      ***

      — Ты верила в такой итог? Невероятно.       — Невероятно, что меня здесь столько держат и не дают зеркало. Скажи правду, насколько все хреново?       — Шепард, ты всегда будешь для меня красавицей. Но если тебя так волнуют шрамы, мы просто положим немного краски тут, тут и вооот тут. И, между прочим, некоторым мужчинам шрамы нравятся. К слову, большинство из них — турианцы.       — Ладно-ладно, будем считать, что ты меня уболтал, сладкоголосый.       — Просто расслабься и перестань нервничать.       — Давай, давай, поиздевайся еще надо мной, Гаррус.       Он ничего не говорил, но Шепард подозревала подвох.       — Репортеры? Торжественный вынос ожившего тела под вопли толпы?       — Да. Как ты догадалась? Ты же знаешь, как я люблю ваши поговорки. Одна мне кажется особенно подходящей — пройти вместе огонь, воду и медные трубы.       — Медные трубы — это музыкальный инструмент. Ими приветствуют победителя.       — Переживем это рука об руку?       Ей не хотелось. Видит Бог, хотелось сбежать куда подальше под тактической маскировкой, а если какая-то журнашлюха попробует сунуть к ней свой нос — врезать по морде со всей дури.       — Шепард, ну что тебя смущает?       — Конец битвы был странный. Я же тебе рассказывала — бред какой-то. Мальчик-катализатор, Андерсон и Призрак, которые взялись непонятно откуда. Я так и не смогла понять, что это все означало.       — Это каким-то образом обесценивает твой подвиг?       — Непонятно, что с этой новой инициативой с ковчегами. Говорят, не все гладко пошло.       — А к тебе это какое имеет отношение?       Отговорок больше не осталось. Шепард стояла у окна, выходящего на тихий внутренний дворик, и кожей чувствовала толпу по другую сторону больничного корпуса.       Ее сладкоголосый подошел и встал рядом, оперевшись о подоконник и прижавшись своим плечом к ее, как они стояли всегда:       — У меня есть хороший способ напомнить, что ты не просто ожившее тело. Но для этого нам нужно выбраться отсюда, и как — тайными отступническими тропами или путем героя с гордо поднятой головой — решай сама, а я в любом случае тебя поддержу. Ну что, готова?       — Ты же знаешь, на злодейские решения у меня никогда пороху не хватало.       — Зато хватало силы духа на геройские. Давай, переодевайся.       На больничной койке лежала белая парадная альянсовская форма. Касуми уверяла, что может украсть ей кое-что получше — даже белое платье-колокол с пышной юбкой в зеленые цветы, но «старой школе», наверное, было бы приятнее видеть ее в белом костюме.       Шепард стягивала с себя изрядно надоевшую больничную распашонку и натягивала форменные брюки, удивляясь, что Гаррус даже не пытается подглядывать.       — У тебя на груди шрамы складываются в карту ретрансляторов, только Мю и Тау не хватает.       Ясно, ему достаточно было отражения в оконном стекле и функции приближения на визоре.       — Ага, зато твои почти выцвели. Чем будешь кроганок очаровывать, а, Гаррус?       Он развернулся — коммандер бы сказала, улыбка до ушей, если бы у турианца уши были. Все же не выдержал:       — Не хотел отвлекать от прихорашиваний. Знаешь же, как я на тебя реагирую.       — Скажем так, мы просто восполняем пробелы. Слишком мало было романтики. Лично мне не хватило. Объятий, поцелуев, ну, ты знаешь.       — Нет, не знаю. Думаю, лучше будет, если ты покажешь.       Ее душа дрожала в плену его духа, и единственным пропуском наружу был поцелуй. И снова — ее жизнь в руках у него, а его жизнь принадлежала ей. Всегда спина к спине, сейчас они стояли лицом к лицу, в том негостеприимном мире, который вместе спасли от смерти.       Их маленький несовершенный мирок, полный логических неувязок и надуманных конфликтов, фантастических существ и смешных благородных героев. Он жив, потому что мы в него верили, в эту чертовски тесную галактику под названием «Млечный путь», изрытую трассами масс-ретрансляторов, полную врагов и друзей, загадок и чудес.       Игра встала на паузу, и игрок посмотрел на чужую ожившую фантазию, в которую поверил и сам.       Страстный, неспешный поцелуй на крыше где-то в Президиуме — глаза прикованы друг к другу, эффектный разворот, и губы приоткрываются для подарка любимому. Он вглядывается в лицо своей желанной так внимательно, будто от движения ее брови зависит судьба мироздания, а она знает, что все будет хорошо, ведь очков боеспособности хватает для лучшей концовки.       Пара часов «межвидовой неловкости» перед штурмом базы Коллекционеров, свидетелями которой были только немногие выжившие рыбки и, возможно, кто-то из Цербера, тот, кто имел доступ к камерам и жучкам. Но мы же знаем, что им было хорошо, и все там оказалось «то же самое», но намного лучше (да-да, Вега).       И первая встреча.       И первый взгляд.       «Коммандер Шепард? Гаррус Вакариан.»       А потом мы снова жмем пробел, и герои начинают жить сами по себе.       Пальцы обеих его рук прикасаются к ее щекам, и эффект зернистой пленки пропадает, пропадает и экран, в который мы смотрим, и все вокруг, и мы становимся частью чего-то другого.       Воображение — то, с чего начинается творческий путь, но проходить его в одиночку было бы мучительно. Мне приятно думать, что в тот момент, когда вы читаете эти строки, наши души соприкасаются. Ваше воображение достраивает то, что проросло в уме у кого-то другого, и я не уверена, есть ли процесс интимнее этого.       Спасибо большое, что вы были рядом!       И с Днем Святого Валентина!