Песни Пандоры

      Старшая дочь оло’эйктана пела самые красивые песни на празднике Большой Охоты. Когда она начинала, не было и шепотка — все слушали голос будущей тсахик, узнавая в нем саму Эйву. Каждый член клана Оматикайя чувствовал связь со своей Матерью, влекомый песней юной Сильванин, даже непоседливая ребятня — и то затихала, восторженно и с придыханием наблюдая за нею. А она была прекрасна, как самая звездная из ночей, как самая чистая из душ. Взглянет — словно свет свой передаст. Отчаянной она была и смелой, всегда знала, видела больше кого-либо.       Видела Сильванин и пылкие, торопливые взгляды молодого воина, сына Атейо, которые тот бросал исподтишка, пока она заводила очередную песнь. Она только улыбалась на это, ведь Эйва ей давно обо всем поведала. Да будет так, как суждено случиться.       И тогда дочь вождя вновь начинала свою песню, закрывая глаза, и окуналась в мир, не зримый для многих. Она пересказывала шорох ветра, пророчила скорое затмение и толковала звуки животных, рассказывая об этом каждому члену клана. Сильванин так хотела, чтобы они тоже услышали то, как бьется сердце Эйвы… мощно. Сильно, неудержимо. Чтобы они тоже почувствовали, как Великая Мать любит всех своих детей, как болит ее всеобъемлющая душа, когда Небесные Люди убивают их…       В тсахик не должно быть ненависти, но в Сильванин ее было слишком много. То был горячий гнев и холодная жажда мести за каждого убитого на’ви, за каждое срубленное дерево или подбитое животное. Эйва шептала ей, что это порочное чувство не решит ничего, но дочь оло’эйктана не могла с этим справиться, и иногда эта сжигающая изнутри ненависть врывалась в ее пение, превращая чистые слова в черную липкую грязь, подобно той, что оставляли после себя бульдозеры.       Мать смотрела с укором, отец — с беспокойством, маленькая сестра от страха поджимала губы. И только в глазах Цу’тэя Сильванин видела отражение своих же переживаний. Он тоже ненавидел Небесных Людей.       И после почти года безмолвных взглядов, молодой воин Оматикайя пришел к ней рано на рассвете, чтобы сообщить о том, что сегодня днем он пройдет обряд Икнимайи, а значит станет полноправным членом клана.       — Я докажу оло’эйкткану Эйтукану, что достоин называться всадником икрана и носить оружие.       — И что будет тогда? — спросила Сильванин, старательно делая вид, что всецело увлечена изучением только распустившихся бутонов звездной лилии.       — Тогда я буду бороться за право стать следующим оло’эйктаном, — тихо, но четко произнес Цу’тэй, глядя на блестящую от влаги траву.       — Тебе придется смириться с тем, что я стану твоей тсахик, — немного холодно произнесла Сильванин, вздернув подбородок. В ответ на ее смешанные чувства ветер засвистел в кронах деревьев.       — Мне не придется мириться. Я желаю этого.       В тот день Эйва решила, что место ненависти к демонам должно занять иное чувство, светлое, как небо, сильное, как молитва и невинное, как дитя. Великая Мать наказала юной Сильванин любить так, как она никогда не любила. Любить этого молодого воина с сердцем храбрым и отчаянным, как и он сам. Но и напоминала, что тсахик может быть возлюбленной лишь наполовину — вторая ее половина навсегда будет отдана народу и родной земле. Однако даже этой половины хватит, чтобы дарить теплые объятия в свете далекой планеты и миллионов звезд, хватит, чтобы петь тихие песни для него одного, для ее будущего оло’эйктана.       Сильванин любила. Постепенно чернота из ее песен канула в небытие, превратившись в легкую пыль, а глаза теперь уже полноправного воина клана с каждым днем горели все ярче при каждом, уже позволительном взгляде на будущую тсахик. Они уходили на закате и возвращались лишь под самое утро, всякий раз пробираясь все дальше и дальше в лес. Сильванин слушала Эйву, а Цу’тэй только учился слушать Великую Мать и следовать ее советам. Но и его движения стали мягче, слова — нежнее, а в душе боле не было той ненависти, какая была сначала.       И целовал он так же: требовательно, но аккуратно, прислушиваясь к малейшему шороху вокруг и одновременно с этими не слыша ничего. Будущая тсахик научила своего будущего оло’эйкткана чувствовать теплые руки Великой Матери на своих глазах.       Эйва исцелила два сердца. Возможно, на этом все должно бы закончиться, но дочь вождя отчего-то решила ворваться в школу Грейс Огустин в тот проклятый день. И здесь ее песнь обрывается на несколько лет.

***

      Цу’тэй все-таки стал оло’эйктаном. Он стал тем, кем обещал стать. Так видишь ли ты его, Сильванин? Видишь того, кто поклялся в верности Торуку Макто и теперь ведет твой народ на войну? Смотри на мальчишку, который с пылкостью обещал стать вождем Оматикайя, смотри на мужчину, который сражается с Небесными Людьми. Смотри и пой свою песню, смелая маленькая тсахик. Лети вместе с ветром и омой чистыми потоками крылья его икрана, обдуй разгоряченную от боя кожу, напомни о том, что ты всегда рядом, в каждом ручье, в каждом семени Священного Дерева.       А когда придет время, распахни для него свои объятия и утри слезы с щек величайшего из оло’эйктанов клана Оматикайя. Пришло время допеть эту песнь.       Ты летишь наравне с ветром, огибая вражеские планолеты и питая энергией воинов. Эйва услышала мольбу Торука Макто и отпустила на бой всех своих детей. Ты смотришь на стаю диких икранов, которые повинуются безмолвным приказам Последней Тени, ты видишь палулукана, который избрал всадником твою сестру, ты слышишь крики неприятелей и ликующие возгласы на’ви. Но ты потеряла из виду того, о ком болела вечная память.       Гляди же, Сильванин! Он подобен свободному полету — так же беспрепятственно рухнул вниз, прямо в надежные руки Великой Матери. Великий воин Оматикайя повержен Небесными Людьми. Но, послушай! Без него бой не прекращается — твой народ сражается под началом Торука Макто, и сердце Эйвы по-прежнему бьется так же мощно. Любая жертва этого дня обернется чистым воспоминанием, таким же, как и все твои о днях беззаботной влюбленности.       Ты срываешься вниз, обгоняя ветер, а недопетая песня все звучит и звучит. Но сегодня вы допоете ее вместе с Цу’тэем, великим оло’эйктаном Оматикайя. Сегодня она, наконец, получит должное завершение, и будет о храбром воине и юной тсахик, которые сумели одолеть свою ненависть и поселить вместо нее нечто более священное. Нечто более долговечное.       Сильванин! Вот и пришло время, распахни свои объятия для того, кто смотрел на тебя пылко и смущенно, кто смотрит сейчас прямо и спокойно, как и подобает воину, брату самого Торука. Коснись руки, улыбнись сквозь слезы, напомни себе, что настал тот миг, когда ваши сердца бьются в унисон. И песня! Эта долгая-долгая песня, наконец, допета.       — Я… вижу тебя.