Песни Пандоры

      Она никогда даже не мыслила о том, чтобы становится тсакарим клана Меткаина. Ронал были чужды скучные обряды, бывшие основной частью жизни тсахик, ей куда милей была езда на цураках или охота на диковинные раковины, что обитали только на дне. Ронал хотела бы всю свою жизнь провести за плетением сетей и отесыванием лодок, а не взываниями к Эйве. Но когда она быстрее своих сверстниц установила тсахейлу с тулкуном, в клане пошли толки, что юная Ронал должна стать следующей тсахик, а значит — женой будущего оло’эйктана Тоновари, ведь Эйва была к ней благосклонна.       Уж коли Великая Мать благосклонна к ней, то пускай избавит от полной тоски жизни в роли супруги такого же тоскливого Тоновари! И пусть Ронал никогда вблизи и не видела сына вождя, отчего-то сразу же прониклась к нему неприязнью, ведь если нынешняя тсахик решит — она и правда сделает юную Ронал своей тсакарим.       «Как это несправедливо, милая Роа!», — сетовала она духовной сестре, когда окончен был цикл миграций, и тулкуны возвратились домой. Она так ждала ее, так ждала, чтобы рассказать о том, что в клане думают о ее будущем, не спросив ее мнения.       «Отчего же ты печалишься, если еще ничего не решено? — вопрошала Роа, глядя на Ронал большими мудрыми глазами. — Ведь если ты воспротивишься, разве ж насильно тебя сделают тсахик?»       «Я не позволю!», — отрезала юная меткаина, поджав губы.       «А встречала ли ты будущего оло’эйктана, моя буйная сестра?»       «Нет. И не намерена».       «Да будет так. Эйва все разрешит, моя Ронал. Она точно знает, чему суждено случится, а чему — нет», — ответила ей тулкуна, прищурив глаза. Меткаина только кивнула, прижавшись щекой к Роа и прислушалась к биению ее сердца.       Духовная сестра ее права — Эйва все и всегда знает наперед. Осталось лишь уповать на ее справедливость и взывать к ее милости. Если Ронал будет искренна в своих мольбах, то Великая Мать даст ей ответ, что вершить дальше. А коли станет молчать, юная на’ви сама найдет правильный путь.       И только оказавшись на берегу, Ронал запела океану, рассказывая о радости после встречи с Роа и смятении после услышанных толков. Никто не говорит напрямую, но каждый шепчет о желании тсахик встретиться с меткаиной и ее родителями, чтобы при всем клане спросить Эйву о правильности выбора тсакарим. Ронал не жалела, что быстрее своих сестер установила тсахейлу с Роа, не жалела и о своих песнях, которые пела лучше всех, не жалела о слухе и зрении, которые помогали ей слышать и видеть намного больше кого прочего. Одно лишь ее печалило — необходимость следовать правилам, по которым жили все тсахик до нее. И она пела о нежелании прощаться со свободными полетами на цураках и опасными, но невероятными путешествиями к рифу.       — Твоя песня слишком печальна для сегодняшнего дня, когда вернулись наши братья и сестры.       Ронал вздрогнула, обрывая пение, и резко обернулась к тому, кто застал ее за этаким занятием. То был юноша, имевший на лице первую татуировку, но такой же, как и она сама. Меткаина не помнит его среди тех, с кем постоянно плавала за раковинами или играла с илу, это был незнакомец то ли с другой стороны остова, то ли просто живший глубоко в деревне. Она недобро прищурилась, поднявшись на ноги. Шепнул ей морской ветер о том, что встреча эта была значима и важна для нее самой.       — Это моя песня. Как хочу, так и пою ее, — Ронал вздернула подбородок, исподтишка разглядывая слишком смелого меткаина. Никто из тех юношей, с кем водит она дружбу, никогда не осмеливался сказать ей что-то против.       — И она прекрасна, — он вдруг улыбнулся, щурясь от закатного света. — Но отчего так печальна?       — Оттого, что Эйва все никак не внемлет моим мольбам, — на удивление самой себе призналась Ронал и плюхнулась обратно на песок. — Я не желаю быть той, кем видит меня мой клан, вот и все.       — А кем он тебя видит? — все никак не отставал настырный юноша и даже уселся рядом, но вот никакого раздражения меткаина не ощущала — лишь какое-то теплое чувство, похожее на ласку вечерних волн.       — Тсахик. Они толкуют, что я будущая тсахик.       Он не ответил, только обратил свой взор на бескрайний океан, и Ронал последовала его примеру, согнув колени и сложив на них голову. Не в ее правилах было сетовать первому же встречному, но видела она в глазах, что были глубже любой бездны, внимание такое, каким не одаривал ее еще никто и никогда. Она словно бы нечто родное там увидела, нечто нужное. Прав был ветер — важная это встреча, невероятная.       Вода ласкала ее ступни, а юная меткаина то на узор татуировки смотрела, то на океан бескрайний, внимательно прислушиваясь к говору волн. Эйва словно бы мягко смеялась в ответ на ее мысли, лучами небесными на юношу рядом указывая.       — Спой еще свою песню, — вдруг попросил меткаин, посмотрев на нее, отчего юная Ронал замерла вся, не в силах взгляда отвести.       — Сначала имя скажи. А там уже посмотрю — петь или нет.       — Обещай, что не уйдешь, — очень серьезно попросил юноша, придвинувшись ближе. — Когда узнаешь.       — Говори! — Ронал напряглась, прищурившись. Ветер стал беспокойней.       — Тоновари. Сын оло’эйктана клана Меткаина.       Тогда Ронал решила, что то была их последняя встреча, ведь только прозвучало последнее слово, она умчалась прочь с пляжа, оскалив белые клыки на целый мир. Она так бы и гляделась в мягкие лазурные глаза всю жизнь! Так почему, Эйва, он оказался сыном вождя, которого она не хотела встречать никогда в жизни? Почему же ты так несправедлива, Великая Мать…       А взгляд глубокий на сердце так и отпечатался, являясь во снах.

***

      «Почему же все так, милая моя Роа?»       Но тулкуна не знала ответа, безмолвно утешая свою сестру. Ронал просила Эйву ответить, но та молчала, а ведь теперь юная меткаина не посмеет перечить воле тсахик, ибо и жить больше не сможет без голоса тихого, но сильного, без взгляда мягкого и внимательного. Неужто теперь придется стать тсакарим и прожить всю жизнь в роли супруги вождя? Уж этого ли она желала, ныряя на самое дно за раковинами и седлая непокорного цурака. Не об этом, но теперь сердцу не прикажешь, не переубедишь его.       «Обещай, что и дальше будешь петь со мной, милая Роа», — попросила Ронал на прощание с духовной сестрой — пора было возвращаться на берег.       «Твой путь на этом не заканчивается, — напомнила тулкуна, прикрыв глаза. — Я слышу, как бьется твое сердце, моя сильная сестра, и бьется оно в ритме самого светлого из познанных мною чувств».       «Роа, моя милая Роа…»       «Он ждет тебя, Ронал. Уж который день приходит на то же место и ждет, а ты все никак этого не увидишь».       И слова эти словно ударили в сознании волнами, вынудив юную меткаину встрепенуться и, взглянув большими глазами на духовную сестру, метнуться к самому дну. Она плыла по направлению к блестящим в песке раковинам, чтобы найти самую большую и красивую в дар тому, кого так бесчестно обидела. Ронал вдруг осознала все, что вытворяла последние пару дней — отмахивалась от шепота Эйвы и говора своего собственного сердца, а они твердили в унисон, что никогда не забыть ей глубину лазоревых глаз, в которых отражался самый прекрасный закат в ее жизни.       Ронал схватила резную перламутровую раковину и, прижав ее к сердцу, поспешила на берег, упрашивая Эйву, чтобы она хотя бы на секунду задержала Тоновари на том самом месте. И на сей раз она услышала ее просьбу.       — Я спою тебе, спою! — в отчаянии проговорила Ронал, вынырнув и жадно хватая ртом воздух. — Только останься. Останься здесь, — она вышла из воды, в несколько быстрых шагов оказавшись рядом и бесцеремонно вручила ему добытую раковину. — Я вижу тебя, Тоновари, сын оло’эйктана клана Меткаина.       — И я вижу тебя, Ронал. Тебя, что так отчаянно не желаешь быть моей тсахик.       — Теперь желаю. Только замолчи, — в смущении ответила меткаина и вдруг услышала, как голосом океана засмеялась сама Эйва, которая, конечно, обо всем знала наперед. И даже о том, что теперь песня рифовой принцессы будет только о надежде и бескрайней любви, которая плескалась в глазах напротив.       О первом взгляде, с которого начался путь будущего оло’эйктана Тоновари и его возлюбленной тсахик Ронал.