Аушка-психушка

      В столовой стояла густая тишина, только измученные вздохи раздавались то тут, то там. Пророк старательно пытался пришить плюшевой сове голову с помощью вытянутой из рубашки нитки и кое-как смастерённой из проволоки иголки. Получалось так себе – голова то и дело вновь отваливалась, но он, прикусив кончик языка от напряжения, не оставлял попыток. Лёха хмуро ковырял ложкой в тарелке. Один вид овсянки вызывал мучительную тошноту.       – Так больше продолжаться не может, – он поднял ложку перед глазами, однако в рот не взял.       – Ты прав. Без сахара есть невозможно. Хоть бы соли добавили, ироды, – помешал кашу Коля и печально вздохнул: – Компота бы...       Художник издал усталое "пфф", а затем простонал:       – Или масла... Хотя бы тюбик. Не терплю уродливых пустых стен. Они так безвкусно покрашены. И пижамы на нас безвкусные. И овсянка безвкусна-а-я-а-а…       – Без лекарства ты что-то совсем худо выглядишь, – заметил Коля, пока Эдик всё ныл:       – И голова болит! Как же мне плохо!..       – Заткнись, – огрызнулся «Заключённый». – Всем нам плохо.       Эдик скривился:       – Сам заткнись! Заткнись! Как же тошно! Ах, моя голова, она просто раскалывается!..       Коля встрепенулся.       – Голова… раскалывается голова… Раскололи голову… – забормотал он, а затем воскликнул: – Вспомнил! Да-да! Однажды я убил старушку…       В столовую заглянула тëтя Валя. Она растянулась в елейной улыбочке и протопала к столу – ножки стульев под пациентами жалобно заскрипели по кафелю. Один Художник оставался неподвижен.       – Эдичек, тебя к телефону, – могучие лапы ласково опустились на плечи Эдика, и тот вздрогнул.       – Меня? – его голос прозвучал неестественно громко.       – Тебя, тебя, родненький!       Страдание на лице Эдика сменилось непониманием, непонимание – недоверием. Внезапно озарённый, Эдик разом вскочил со стула и вылетел в коридор, так, что Лёха и глазом моргнуть не успел. Тëтя Валя поспешила за Художником. Коля всё болтал о своей старушке.       Впрочем, Лёхе было не до них. В мыслях он уже выбрался из стен больницы и направлялся прямиком домой: вот он поднимается на лифте, звонит в звонок… На моменте, где дядя Лев открывает дверь, и лицо отчима вытягивается в озадаченной мине, Лëху кольнуло осознание: дома его не ждут. Абсолютно неважно, собирался ли отчим присвоить его наработки или же просто мстил за покушение на себя, о котором "Заключëнный", хоть убей, ничего не помнил – в любом случае, его позорно спеленают и увезут обратно. Он мог пойти к Тоне, но та жила с папой. Да и пустила бы? Похоже, она больше не тот милый и робкий птенчик, каким Лëха её помнил. И вообще, они все оказались в сговоре с главсанитаром…       Он вновь загрëб ложку и перевернул: каша противно соскользнула в тарелку.       Раз от него избавились, словно от мусора, тогда и ему нужно было забыть этих уродов, и как можно скорее. Сам справится! Его изобретения, вечная проводка – вот что по-настоящему имело значение. Но как заниматься наукой, когда сидишь в дурдоме? Лёха со злостью сжал ложку, но та даже не погнулась – вот настолько он был бессилен что-либо изменить. Или же?..       Его мысли прервала накрывшая ладонь рука Пророка:       – Не бойтесь, друзья. Скоро всё закончится, важно лишь пережить завтрашние сутки.       Лёха брезгливо выскользнул из-под чужих пальцев:       – Это тебе снова твоя шиза напела?       – Нет. На самом деле, я себя чувствую гораздо лучше. И туман из головы ушёл… Не знаю, в чём причина.       – Аскорбинки действуют. Ты же Пророк, ты должен всё знать, – съёрничал Лёха.       – Ну… это не так работает, – Пророк смутился. – Я вижу отдельные образы, картинки, идущие друг за другом, временами совсем смутные. В последнее время они особенно безрадостные. Но не волнуйтесь, я знаю, как избежать беды.       – Мы и не волнуемся, – оборвал его Лёха. Его скорее бесила, нежели веселила наивность, с которой Пророк верил своим бредням. Коля, словно надоедливое радио, вещал о каком-то охотнике за головами.       – Пожалуйста, поверьте мне, – не унимался Пророк. – Наша задача – просто выжить. Главсанитар на самом деле псих, маньяк и самозванец. Важно его не провоцировать, и всё будет хорошо. И, самое главное – постараться не умереть завтра, в День рождения Эзопа.       Тут Коля замолк.       – А я думал, его День рождения не скоро, – удивился он.       – Не знаю, – пожал плечами Пророк. – Я же говорю, видения неразборчивые. Но чувствую, что праздновать будем завтра.       – Что за бред. – Лёха поморщил нос.       – Мы справимся. Мы талантливы и умны… – на миг Пророк стушевался под Лëхиным смешком, но вновь продолжил: – Мы талантливы и умны, но наша беда в том, что мы держимся поодиночке, а нужно сообща.       Лёха ковырнул пальцем в зубах:       – Забавно, конечно, но у нас с тобой разное представление о талантах.       Вернулся Художник, еле волоча ноги и понуро опустив плечи.       – Что-то случилось? – спросил Пророк, когда Эдик рухнул рядом с ним на стул.       – Ничего. Всё как обычно. Не твоё дело, – фыркнул Художник через дрожащие губы. Смотрелся он жалко.       Перехватив хитрый взгляд «Заключённого», Пророк умоляюще попросил:       – Лёха, не нужно.       Однако тот, глядя на округлое и бестолковое, словно у резинового пупса, лицо Эдика, не сдержал ухмылки:       – Что, масла "Ван Гог" не привезут?       Эдик серьёзно на него посмотрел:       – Да, не привезут. Доволен? – и, после недолгой паузы, добавил: – А ведь они обещали.       И тут Художник разревелся. Лёха даже оторопел.       – Они обеща-а-а-али!.. Обещали, что приедут! Почему?! – хлюпал он, размазывая сопли. – Почему вокруг таких идиотов, как ты, всегда все суетятся?! Ведёшь себя, как последняя скотина, а всё равно каждый раз навещают! С гостинцами… Я же лучше тебя! Я великий художник, непревзойдённый гений, а не какая-то посредственность! Я ведь... я!..       Не в силах договорить, Эдик завыл в ладони, и крупные слёзы потекли по пальцам, падая прямо в овсянку. Коля украдкой поменял тарелки, притянув к себе подсоленную порцию.       – Ненавижу тебя! И их я тоже ненавижу! Ненавижу! – глухо рыдал Художник. – Ненавижу-у-у!       "Заключëнный", как обухом ушибленный, беспомощно таращился на Эдика. Язык пересох и стал ватным, руки покалывало. Грянувшая истерика выходила за рамки его понимания: чего такого он сказал? Однако Лёха видел – в Эдике что-то сломалось, и причиной тому послужила его шутка.       Тут он почувствовал себя совсем по-идиотски и густо покраснел.       Пророк пытался утешить Эдика, но тот лишь отталкивал его руку и отворачивался:       – Уйдите вы! Не смотрите на меня, плебеи! – плакал он, – Не смотрите...       Тотчас подоспела тëтя Валя с каким-то новичком-санитаром.       – Укольчик бахнем? – спросил тот, но тëтя Валя только отмахнулась.       – Никаких укольчиков, Главсанитар запретил… Эдичек, Эдичек, солнышко, ну посмотри на меня!       Они взяли рыдающего Художника под локти и повели к выходу – тот даже не сопротивлялся, лишь горько плакал и икал от слëз. Проводив их взглядом, Пророк обернулся к "Заключëнному":       – Я же просил тебя, не нужно.       Лëха хотел огрызнуться, но язык по-прежнему не слушался. Он отвëл взгляд.