Аушка-психушка

      Лёха торопливо шёл по коридору, пытаясь вспомнить план побега. Как назло, бумажка с ним пропала ещё в день посещений – возродить же его в ноющем от боли мозгу оказалось не проще, чем выпросить в столовой сахар. Иными словами, невозможно. Такую дырявую голову хоть сразу в измельчитель мусора засовывай. А ведь в ней столько мыслей, столько гениальных изобретений… было…       Провалы в памяти раздражали «Заключённого», вызывали дикий гнев, но он не мог ничего с ними поделать. Однако больше всего он ненавидел моменты, когда сам не помнил, на что злится. У всего должна быть причина – это он понимал с детства.       «Наверняка план побега украл отчим, – подумал Лёха, скользя взглядом по дверям палат. – Он не хочет, чтобы я сбежал. А Тоня? Я, кажется, показывал ей план… Неужели… Верно, она! Тоня, как ты могла!..». Грудь сжало от презрения и тоски. Предательская слеза выступила в уголке глаза, затем ещё одна. Мир сразу приобрёл неясные очертания под стать тому, что творилось у Лёхи в голове. Мутно, неприятно… опасно. «Не время разводить сопли, – решил он, вытерев слёзы кулаком, – Теперь я сам за себя».       Подойдя к своей палате, Лёха дëрнул ручку и возмущëнно охнул: дверь оказалась заперта. «Да как… кто вообще… Что за идиотский цирк!», – сплюнул он и тотчас потянулся в карман за проволокой. Полминуты возни с замком – и до ушей донёсся отчётливый щелчок. «Я так просто не сдамся!», – победно усмехнулся «Заключённый», открывая дверь. Ноздри защекотал солоноватый запах хлорки. Зычно чихнув, Лёха с опасением оглянулся по сторонам: к его облегчению, коридор оставался безлюдным. «Заключённый» выдохнул, тихо закрыл за собой дверь и, пошарив по стене, нащупал выключатель – по комнате расплылся тусклый свет.       «Итак, что у нас здесь…», – он в задумчивости потёр подбородок, разглядывая сквозь полумрак полки с вëдрами, тряпками, и моющими средствами. Он не помнил, чтобы эти вещи находилось в его палате… С другой стороны, память теперь часто играла с ним дурные шутки.       За дверью на гвозде висел рабочий халат. В голове мигом возник новый план побега, который Лёха так же быстро отбросил: даже в такой отличной маскировке его легко рассекретят, спасибо Эдику за узнаваемый фингал.       Так, ну где же загашник… Подойдя к одному из забитых доверху вёдер, Лёха нырнул в него руками и принялся извлекать предметы по очереди: кулёк сухарей, как жалко, что не денег… Это всё ему пригодится после побега. Вилка тоже не помещает, хотя сподручней обзавестись кусачками... «Ничего, – думал «Заключённый», с почти гипнотической сосредоточенностью перебирая и откладывая предметы, – Выберусь из этой казармы, наймусь электриком, поживу пока в хостеле… Мне бы лишь заполучить назад схемы вечной проводки…». Среди вещей попадалось много тех, о которых Лёха ничего не помнил: книга о великих первооткрывателях, много ложек, пачка печенья, носки с вышитой «Звёздной ночью»…       Нахмурившись, Лёха почесал затылок. Носки Эдика полетели в сторону: кто подсунул ему этот хлам?! Он брезгливо вытер холодные вспотевшие руки о штаны и прикрыл веки, силясь вернуться к плану побега. Но вместо умных идей в голове расползалась предательская пустота.       Бросив взгляд на лопату, приставленную к стене, «Заключённый» в отчаянии потянулся к ней: «А что, если?..», – но хлопнул себя по лбу и нервно рассмеялся, представив, как его застают за попыткой подкопа. Да и с чего ему на ум приходят затеи под стать позорному прозвищу?..       По спине пробежал мерзкий холодок: а вдруг его незаурядный ум совсем не так хорош, как он думал? Нет, нет, быть не может, просто он устал от целого месяца жизни в дурке. К тому же недостаток витаминов. Вот память и сдаёт, да-да! Лёха нервно рассмеялся и огляделся вокруг: на полу валялись моющие средства, кучи каких-то вещей и вёдра. Он в задумчивости почесал подбородок.       В животе громко заурчало.       …Жизнь в дурке, отсутствие витаминов и голод. Да, точно!       Удовлетворённый таким объяснением, Лёха собрал в пакет всё самое необходимое и, покинув комнату, направился на обед, на запах горячей овсянки. По пути он услышал раскатистый рёв главсанитара. «Все в столовую, повторять дважды не буду!», – командовал на весь этаж сумасшедший дед. Опасаясь получить перед побегом новую черепно-мозговую травму, Лёха свернул к чёрной лестнице.       В столовой Лёха активно ел, чтобы набраться сил для предстоящего побега. Даже Колина безостановочная болтовня не сбивала его аппетита: наоборот, он поймал ритм и проглатывал безвкусную кашу на каждом пятом слоге.       – А потом раджа… – Коля запнулся. – Ты меня вообще слушаешь?       Лёха подавился – он никак не ожидал внезапной остановки словестного потока, – но, выкашляв мешавший кусок, продолжил есть, как ни в чём не бывало. Не получивший ответа       Коля спросил с надломом в голосе:       – Меня вообще хоть кто-нибудь слушает?!       Опасаясь, что ему перебьют аппетит, Лёха спешно сунул в рот ещё пару ложек и прочавкал с набитым ртом:       – Коля, твои истории мне только что поперёк горла встали. – Он проглотил кашу, вытер губы тыльной стороной ладони и продолжил: – Даже Колдуйбаба читала все те книжки, которые ты из раза в раз пересказываешь.       – Ты врёшь! – Колдуйбаба обвинительно ткнула пальцем прямо в нос «Заключённому».       – Что, не читала? – он недовольно отвёл её руку.       Коля с надеждой посмотрел на Колдуйбабу. Та, гореливо вздёрнув подбородок, усмехнулась:       – Да! В жизни ни одной книжки не прочла: все знания мне посылает божество. Каждое слово этого грешника для меня как обглоданная кость без свежего мяса.       – Так что же это, я для вас просто фоновый шум? – Коля расстроенно посмотрел в свои ладони.       Полуостывшая овсянка осела комом в желудке, и Лёха, переполненный раздражением, отодвинул тарелку.       – Да, Коля, ты просто фоновый шум. Нервирующий, сводящий с ума фоновый шум! – сказал он чуть громче, чем хотел, и Колины брови поползли вниз.       – Думаешь, я сумасшедший?! – он опасно сжал ложку.       Колдуйбаба хищно улыбнулась.       – Да, – Понизил голос Лёха, косясь на ложку. – Было бы нерационально слушать этот...       – А вот и нет! – перебил его Коля. – Нет, нет! Сумасшедший сделал бы так!       С этими словами он ткнул Лёху ложкой в бок, да так, что вся овсянка едва не полезла обратно. Колдуйбаба ядовито захохотала, запрокинув голову и возведя руки к потолку.       – Гха! – Лёха согнулся пополам и воскликнул: – Зачем ты это сделал?!       С соседнего столика на шум прискакала Лиза.       – Я не сумасшедший! – Коля трагично взмахнул ложкой. – Разве псих совершит кругосветное путешествие? Нет! Сумеет ли он остаться в живых, пройдя школу выживания в диких джунглях? Нет! Обхитрит ли жителей деревни и спасти вдову?       – Я понял, понял! – простонал Лёха, потирая живот. Рядом присоседилась рука Лизы, размашисто гладя по больному месту. – Лиза, перестань это делать.       Обиженно замолчав, Коля отвернулся к своей тарелке. Что до «Заключённого», весь его аппетит улетучился, как не бывало.       – Один, значит, идиот мне вилку в глаз засадил, другой маньяк пытается прибить ложкой. Что дальше, душить ночью придёте?       – Ой! – Лиза, наконец, убрала руку. – С нами же нет Эдика!       – Какая досада, – без капли досады в голосе протянул Лёха, пытаясь запихнуть в себя ложку овсянки.       Лиза ткнула его пальцем в бок прямо по больному месту.       – А ведь, вообще-то, это ты его обидел, – она придвинулась к Лёхе и недовольно уставилась ему прямо в глаза, практически задевая носом ложку овсянки. – Вот он и не пришёл, наверное...       В боку снова кольнуло. Лёха отложил ложку и застучал пальцами по столу, глядя куда-то в сторону.       – Не говори чепухи! Он, наверное, сейчас свинячий восторг испытывает оттого, что дорвался до настенной росписи.       – Но он же голоден!       – Спустится вниз и поест.       – Не спустится, и ты это знаешь!       Стук пальцев прекратился. «А ведь и впрямь, дурак, не спустится, – задумался Лёха.       – Даже интересно, сколько он там собирается торчать?».       Встретившись взглядом с Лизой, он спросил:       – Допустим. И что ты предлагаешь? Силком его сюда тащить?       – Если гора не идёт к Муфасе…       – К Магомеду, ты хотела сказать? Постой, ты же не предлагаешь…       Лиза быстро кивнула и, схватив свою тарелку, протянула её Лëхе. Но тот только отмахнулся.       – Вот, отнеси ему! – настаивала Лиза. – Я не голодная.       – Так почему сама не отнесёшь?       – Ему будет приятно, что ты извинился.       Лëха аж глаза выкатил от такого заявления. Эдику? Приятно?! Извинился??!       – Я с этим… нарциссом, с истероидом этим в одном поле срать не сяду, не то, что извиняться буду! Чтоб мне за него от главсанитара прилетело, что я казëнную жратву таскаю!       – Лëха, ну пожалуйста. Ты выпишешься, а Эдик тут надолго.       – Ничего, ему полезно.       Но настырная девчонка всё не унималась.       – Пока тебя к нам не положили, Эдик ни с кем не общался. – Лиза схватила       "Заключённого" за руку и принялась трясти. – Во-об-ще, сов-сем! Ну помирись же ты с ним, ну помири-и…       – Перестань, я понял! – отпихнул её Лëха и, проверив, на месте ли суставы, вздохнул.       – Я понял. Я пойду, но только потому что ты меня доконала.       От радости Лиза подскочила вместе со стулом, звонко лязгнув о плитку его ножками.       – Ура-ура!       Лёха вздохнул ещё раз. Ну почему он живёт с такими навязчивыми психами? Ну ничего, вот он сбежит... Он взял тарелку и пошёл из столовой – Лиза поддерживающе помахала ему рукой, – и он вышел в коридор, и никто, к лёгкому разочарованию "Заключённого", его не остановил.       Лёха крался по больнице, надеясь на то, что его не застукают. Если б его поймали, то наверняка связали бы ремнями, как какого-то непослушного буйного, вроде Эдика — но это унижение он бы пережил. А вот если б все поняли, что он этому самому буйному овсянку несёт, как будто они товарищи (на этом слове Лёха скривился)... вот от такого позора он бы уже не отмылся. "Заключённый" невольно шугался каждого постороннего звука, но коридоры по-прежнему пустовали. На краю сознания он чувствовал, что должен волноваться по этому поводу, правда, так и не смог понять, почему. Будь проклята эта дурацкая спутанность мыслей! Лишь бы совсем не забыть, куда он сейчас идёт... А действительно, куда? Лёха посмотрел на тарелку с кашей. Ах да, к Эдику... "Ну "спасибо", Лиза, – ворчал он про себя. – Не хватало ещё мне потеряться по дороге к этому дураку!".       Эдика он нашёл на втором этаже. Тот стоял на нижней ступени стремянки, сосредоточенно что-то малюя на стене, и даже не обернулся в его сторону. Лёха не без интереса окинул взглядом работу.       Всюду, куда дотягивалась рука Эдика, стену покрывали хаотичные красно-чёрные линии, похожие на засохшую корку на коже с белильными гнойничками и яркими кляксами-кровоподтёками.       – Ничего так у тебя «терапия», – Лёха только почесал в затылке, оглядывая настенную роспись. – Я тут поем, ты не против? – усмехнувшись, он прислонился к нетронутому участку стены. Эдик не обратил на него внимания, продолжая что-то невнятно шептать себе под нос. – Ладно, шучу... Эй, приём! – Лёха помахал рукой перед лицом Художника, но тот и тут не отреагировал, с головой погружённый в роспись больничной стены. – Овсянка, сэр!       На слове «овсянка» Эдик вскрикнул и вытаращился на Лёху стеклянным взглядом, заставив того отшатнуться: вид у Художника был похлеще, чем у любого среднестатистического дурика из психушки.       – Поесть тебе принёс, говорю, – голос Лёхи слегка дрогнул. – В столовой прогулы ставят.       Глаза Эдика нездорово заблестели. Он судорожно вдохнул воздух, и его лицо скривилось в гримасе гнева:       – Ты... Червяк! Презренный плебей! Да как ты смеешь отвлекать меня от моего шедевра своей отвратительной кашей! Мерзкий! Ублюдок! Пошёл вон! Вон!!! – заголосил Эдик на весь этаж.       Его затрясло от злости, и лестница под ним опасно закачалась.       – Тихо ты, придурок! – Лëха едва успел затормозить лестницу вместе с Эдиком, чтобы тот не упал. – Если бы не Лиза, ноги б моей тут не было. Это она за тебя волнуется, не я. И тем более не главчëрт, который не подсуетился с персональный приглашением.       В ответ на это раздался лишь хмык: Эдик вернулся к своей настенной живописи. Но "Заключённый" сдаваться просто так не собирался – не после рискованной вылазки с тарелкой через весь этаж.       – Кстати, это твоя порция. И я съем её прямо при тебе. Ра-а-аз...       – Не смей прикасаться к моей еде своим грязным, переполненным бактериями ртом, ты, жалкий экземпляр человека неразумного!! – перешёл на ультразвук Эдик, едва Лëха поднёс ложку к губам.       Лëха прочистил мизинцем ближнее к Художнику ухо. Хоть в словесном арсенале "Заключённого" было припасено ещё много прозвищ, от Малевича до маляра, Лëха решил не тешить самолюбие Художника, а просто спросил:       – Значит, оставляю?       После небольшого молчания Эдик фыркнул и вновь повернулся обратно к стене.       – Хмпф. Можешь оставить тарелку, – он ещё немного помолчал. – И даже и не смей касаться моего, никогда.       С этими словами он продолжил художественно размазывать красно-чёрное месиво. Лёха ещё минутку посмотрел на процесс.       – Ладно, на спасибо я и не рассчитывал, – наконец, сказал он.       Эдик не отреагировал: то ли обиделся ("На что? На то, что я ему поесть принёс?! Аристократ деланый!"), то ли настолько углубился в процесс, что окончательно потерял связь с реальностью. Его губы вновь зашевелились, и Лёха понял, что это не просто бессмысленное бормотание. Он расслышал... слова. Как будто Эдик разговаривал со стеной. "Красный... красный, – не прекращая, шептал он, – Какой восхитительный, желанный цвет... Тебе он так идёт... Так идёт, мой шедевр... Ты согласен со мной?.."       По спине у Лёхи пробежали мурашки. Вот же шизофреник...