Аушка-психушка

      Громкий хлопок, яркая вспышка, брызги искр и – тьма.       «Ай!», – из-за двери со знаком «Не Влезай Убьёт!» перепуганный и взъерошенный Лёха вылетел молнией; его тело неудержимо тряслось, и в целом «Заключённый» напоминал то ли искрящий провод, то ли живой громоотвод. Следом за ним по полу прокатился сломанный пополам черенок от швабры, и «Заключённый», споткнувшись об него, пребольно стукнулся лбом о стену – остатки электричества брызнули из глаз.       Отдышавшись и пропустив через себя последние волны тока, Лёха запустил пальцы в опалённые, стоящие дыбом, волосы: в ушах гудело, словно через них проложили линию электропередач, а сердце ожило только тогда, когда он успокоил дыхание. Следом пришло страшное осознание, что его глаза не видят. «Ох, твою ж!..», – одна лишь мысль о вероятной слепоте заставила «Заключённого» затрястись вновь. В испуге он принялся яростно тереть глаза, тихо ойкая: подбитый глаз болезненно заныл. Но едва его глаза начали привыкать к темноте, Лёха с облегчением понял, что зрение по-прежнему было с ним – зато лампы в коридоре не работали.       «Надо включить свет», – подумал Лёха и нажал на кнопку на стене – но свет не зажёгся. Он хлопнул по кнопке ещё пару раз, и ещё. Темнота никуда не исчезла.       – Алё, кто у нас тут свет вырубил?! – сердито крикнул он, и эхо прокатилось по пустой больнице.       Ответ от засранца-светокрада не последовал. Зато можно было расслышать, как кто-то этажом ниже вопил дурным голосом.       Лёха нервно сглотнул и, подобрав на всякий случай черенок с пола, побрёл на трясущихся ногах по коридору. Тело дрожало то ли от остатка электричества, то ли от страха, но вспомнить причину беспокойства, равно как и причину удара током, у него никак не получалось: ноющую от боли голову будто забили вязкой паклей. К тому же, его нестерпимо тошнило, и любая мысль, пробившаяся сквозь эту паклю, вела к холодной, протухшей овсянке…       Мотнув головой, Лёха стряхнул дурные мысли: всему виной был воздух, в котором смешались запахи озона, аммиака и чужих запревших от грязи тел. Он проникал в грудь, скручивал живот и не давал сосредоточиться, вызывая в голове чудны́е образы. Всё это было похоже на кошмар наяву.       «Итак, я точно помню, что меня ударило током...», – размышлял Лёха, опершись на стену в попытке найти равновесие. – «Я помню это... Я помню... Но что было до?.. Зачем я полез туда, что я там забыл?».       Голову пронзила вспышка боли.       – Нет, это только ухудшает ситуацию, – пробормотал «Заключённый» и, оглядев зловещий больничный коридор, попробовал позвать: – Э-эй, кто-нибудь!.. Кто угодно, меня кто-нибудь слышит?       Ответа не последовало. А затем вновь раздались вопли. Лёха в панике ринулся вперёд, в темноте натыкаясь на стены, лавки и каталки – одна из них с грохотом перевернулась, оставив несколько синяков на его боку. Ноги у «Заключённого» подкашивались, но он лишь ускорялся, словно за ним, потрясая вязками, гнались все санитары лечебницы, а то и сам дядя Лев.       Мысль о дяде Льве странно отозвалась в сердце, и «Заключённый» на секунду замедлил шаг. «Дядя Лев...» – предательская влага заволокла зрение, вызывав жжение в больном глазу, но Лёха тотчас сердито смахнул их. – «Нет, нет, я должен… Почему я ничерта не могу вспомнить?! Почему это так сложно!..».       Он в отчаянии ударил кулаком стену и почувствовал, как резкая боль пронзила его до самого локтя.       – Да что б вас всех, ублюдки!», – Лёха принялся колотить стену, разбивая об неё руки. – «Как же я…», – удар, «…вас всех…», – удар, – «…ненавижу!!!».       Последний удар заставил его взвыть от боли. Он уставился на свои мокрые от крови руки, лихорадочно всхлипывая. В этот момент к нему пришло осознание того, что вокруг никого нет, и жестокая ирония потери памяти поразила «Заключённого» сильнее всего. Как загнанный в ловушку зверь, «Заключённый» в отчаянии дёрнул себя за волосы, надеясь, что это пробудит хоть какие-то воспоминания. Но всё, что он смог вытянуть из памяти, – это удручённое лицо отчима и выражение озабоченности лица Тони. В какой-то жгучий момент его сознание пронзила резкая вспышка электрического тока, выжигая эти лица, такие родные и близкие, в небытие.       Опершись ладонями о грязную от красных разводов стену, Лëха припал к ней лбом, облупленная краска неприятно уколола кожу. Нарастающее напряжение в его груди достигло своего пика, и "Заключенный" разразился рыданиями, которые эхом разнеслись по коридору.       – Мне нужно домой, – он сполз по стене и сжался в комок. – «Отчим... Папа, Тоня, я хочу домой… Я просто хочу домой…».