Аще забуду тебе, забвена буди десница моя

Лето одолевало духотой, и каждый справлялся с ней как мог. Однако по вечерам, когда солнце не так сильно жарило землю, когда сгущались прохладные, дышащие блаженной свежестью сиреневые сумерки, и холопья, и господа перебирались во двор, чтоб отдохнуть, погорланить песни и поплясать. Этот вечер не стал из ряда вон выходящим. Елизаровская молодёжь высыпала на улицу, местный заводила Сенька принялся насвистывать на дудке, и девки подхватили под руки парней и утянули в пляс. Пахло переспелыми яблоками и мёдом. Фёдор тоже вытащил Варю на воздух развеяться. — Спляши со мной, — попросил он, протянув ей руку. — Я... я не умею, — она закраснелась, но её ладонь скользнула к руке Феди. — Зато я умею, — улыбался он. Фёдор повёл её за собой. Сенька снова прижался губами к дудке, защебетала соловьём весёлая мелодия, и Федя мягко обхватил спину Вари, закружил в пляске. Мир заплясал вместе с ним, Варя будто порхала, её ноги сами отрывались от земли, Федька заливался таким необычным смехом, который Варе ещё никогда не доводилось слышать. Они словно погрузились в сказочный мир забвения, музыка нарастала, веселела, и Федины глаза вспыхивали всё ярче и ярче, и воздух становился всё жарче и жарче. Что-то колдовское витало вокруг, оседая сладким привкусом на губах. Федя ускорялся, кружась вместе с Варей, как невесомые мотыльки у горящих свечей. Варя смеялась, краснели её щеки, она впервые так плясала, что дыхание утекало из лёгких, а в груди кололо от счастья. Сенька сделал последний выдох, завершив чарующую мелодию. Вместе с ней кончился и их пляс, но Варя никак не могла оторвать взгляд от искрящихся счастливой синевой глаз Фёдора. Его лицо раскраснелось, впрочем, как и Варино, он вдруг наклонился к её уху и чуть слышно прошептал: — Ты милая, когда краснеешь. «Ты милая», — запело эхом в ушах Вари. Она смущённо опустила взгляд. — Спасибо, — улыбнулась она. Она чувствовала разливающееся тепло от его взмокшей кисти. Где-то совсем близко стрекотали жуки и сверчки, по воздуху расплывался запах акаций. — Горазд же ты, Фёдор Алексеич, плясать, — отдышавшись как следует, прищурился Сенька. — Знаю, — самодовольно обронил Фёдор и сжал Варину руку. — Хочешь малины? Тут недалеко. Она кивнула. — А ты? «А я тебя хочу», — чуть не сорвалось с его губ, но вместо этого он кивнул и потянул её за собой. Он задышал чаще, когда изба осталась за спиной. Варина рука была бережно сжата промеж его пальцев, и он мог чувствовать её тёплую мягкую кожу. Она доверилась ему. Доверилась и теперь покорно шла следом. Дорога ползла вдаль, прижимаемая с одной стороны густым, непроглядно‐изумрудным лесом, а с другой – просторным и необъятным полем. — Не боишься меня? – тихо спросил Фёдор, провожая взглядом удаляющееся за спиной Елизарово. Варя хмыкнула и качнула головой. С чего бы ей бояться? Он ей муж. Хотя и поженились они быстро, смутно, лихо. Одним словом: не как люди. Он посватался на заре после Купалы, тогда он был похож на ворожея, с горящими глазами, как нынче, когда плясал. Крепче Варя сжала его руку и поглядела вдаль, на пылающий вечерней зарёй окоём. Закат дышал. Такой лилово-розовый, точно девичий румянец, и облака — густо-рыжие, чуть подёрнутые синевой. А на каёмке неба и земли — привольная степь, уходящая в пурпурно-голубую даль. Она оторочена зелёными зубчиками деревьев. Ветер трепал одежду и волосы, гладил кожу и колыхал золотые набухшие колосья, через которые пробивались робкие ромашки. – Я тебя не боюсь, – сказала она. – Веришь мне? – Верю. – Вот и хорошо, – он крепче сжал её руку и повёл вглубь леса. Сначала росли лишь белые, с чёрными полосами, похожими на человечьи глаза, берёзы, и в рощу просачивался тёплый закатный свет. А потом берёзовая роща всё больше и больше уступала сосновому, густому и непроглядному бору. Лучи уже не добирались до сюда, и кругом царил душный полумрак. – Федя, – настороженно позвала Варя. – Куда мы идём? Он не ответил. Вдруг остановился и отпустил её руку. – Жди здесь, я скоро вернусь. Она не успела ничего ответить, как он уже исчез, растворился за густыми еловыми лапищами, слился с непроглядной темнотой. И Варя осталась одна среди леса, дорогу из которого она не сможет различить в темноте. Варя вдохнула влажный, пахнущий хвоей воздух. «Он сказал, что вернётся», – повторяла она в голове. Но шло время, а его не было. Он как сквозь землю канул. И тьма сгущалась сильнее, и страх всё больше пробирался Варе в сердце. Когда до ушей долетел волчий вой, она окончательно поняла, что Федя её бросил. Она не знала, что для неё хуже: заблудиться в лесу или быть растерзанной дикими зверьми. Варя прижалась спиной к хрупкому стволу дерева, вцепившись ногтями в кожу. Он её бросил. Он её бросил. Он бросил её одну посреди леса! Она прижала колени к груди, кусала губу, пока та не начала кровоточить. — Варя, — раздалось прямо над ухом, и она вскочила. Федя стоял перед ней с горстью малины в руках. — Я уж думал, ты в кушерях заплутала совсем. Я тебя зову, зову, а тебя всё нет да нет... Вот, — он протянул ей ягоды. — Бери, кому сказал. Бери, пока дают! Она, содрогаясь всем телом, не двигалась с места и только глядела на него. Федя закатил глаза и, сжав её руку, вложил в кисть крупные ягоды алой, как огненная заря, малины. — Что у тебя с губами? — он хотел стереть капли крови, но тут же остановил свою руку. – Ты что, перепугалась? Я не хотел, чтоб ты снова шугалась, как будто тебя к медведям бросили. — А я... А я и не шугалась, вот как! — она быстро стёрла багровые следы с губ. — Я даже рада была, что ты меня здесь совсем одну бросил! Пущай бы меня волки сожрали, да, и медведи, и вообще кто угодно, кому не грех мной поживиться. Леший пусть утащит, Кикимора скрутит! Бросай меня в тёмных лесах почаще. Усмешка расползлась по его лицу. — Ну да, ну да, бросил бы я тебя, – он дёрнул плечами и устремил взгляд вверх. Холодные звёзды уже вспыхнули, пряча стыдливую чернь небосвода. – Пойдём назад? Или ты всё же изволишь не упрямиться и прогуляться со мной? — Я никогда не упрямлюсь, — усмехнулась она и закинула себе в рот пару ягод малины, заметив взгляд Фёдора на своих губах. — Пойдём домой. А то время позднее. — Поделись, — он кивнул на ягоды. — Будто я тебе одной собирал. — Да на, бери, бери, — отозвалась она. — Будто мне жалко. Он положил ягоду в рот и прикрыл очи на пару мгновений. Когда раскрыл, что‐то переменилось в его лице. Он наклонился к её лицо и мягко, почти неощутимо коснулся Вариных губ. Над ними горели звёзды, они шли домой.