Аще забуду тебе, забвена буди десница моя

Из окон сочился золотой свет, падая на снег и вышибая из него переливающиеся искорки. Не сходили с улиц люди, тянувшиеся от храма. Отовсюду — смех, звенящие колядки, пение дудок. Варя придерживала расписанную яркими красками личину, коя так и норовила сползти с глаз. Варя шла вместе со цветастой девичьей гурьбою, хрустя задорно снегом, по переметённой дороге, подтягивала ладную песню. Кругом стояли засыпанные снегом избы, сугробов намело по самые колени, так что тяжело было сделать хоть шаг. В эту ночь гуляли все: и девки, и парни, и старики, и дети, и простые, и знатные. — Эй, девки, гляньте! Опричники медведя волокут! Варя испуганно подняла глаза и чуть не выронила из рук личину: и правда, за тугую вервь двое молодцов тянули широколапого, косматошёрстого медведя. Как от лютой проказы, шарахался от него честной люд. — Расступись, не то с повода спустим! — свистели, хохоча, опричники. На них, как и на девицах, рябели точь такие же пёстрые и цветастые личины, и опричников в них выдавали лишь чёрные рясы, топорщащиеся из-под собольих шуб и колышимые сильным северным ветром. Их было около пяти, все не старше двадцати годов, ежели судить по высоким, совсем ещё молодецким голосам. — Девицы-молодицы, айда с нами колядовать! — крикнул один из них. — Пошли, Варь, — подруги потянули её за руки. — Опричникам негоже отказывать. Что отказывать опричникам не положено, Варя и сама знала, иначе не посмотрят, голову снесут и возьмут, что им надобно. Она ёжилась, переступая с ноги на ногу, нерешительными шагами перекатывалась следом за подругами. Стихало игривое девичье веселье под грубым смехом опричников. Видела Варя, что подруги тоже напряглись. Знамо дело, всем известно, что опричники и снасильничать могут за милую душу, оттого и жуть пробирала до самых промёрзших костей. Хотя её, княжну, дочь опричника и племянницу государя, может, и не тронут. Не принято у братьев брать то, что им принадлежит. — Девки, чего ж вы смолкли? — крикнул один из опричных людей. — А ну, гряньте колядку! Девицы затянули громкую, звучную песню, заволновался от их голосов медведь, зарычал, срываясь с повода, опричники натянули верёвки, но оттого он пуще озлобился, оскалил вострые зубы и, взревев, встал на задние лапы. — Берегись! Девки бросились врассыпную, опричники старались унять взбесившегося зверя, а Варя не знала, что делать. В темноте было плохо видно опричных людей из‐за их чёрных одеяний, но каким‐то чудом она разглядела одного. Он как нельзя близко стоял к медведю. — Осторожно! — что было мочи Варя потянула молодца в сторону, медведь махнул лапищей совсем близко, но не задел его. Молодец выхватил из ножен палаш и вонзил медведю в грудь, у Вари от ужаса замерло сердце, обледенелой коркой трепета покрылся разум. Извергаясь шматками крови, медведь повалился на снег. — Цела сама? — молодец стянул личину с лица, и густые чёрные волосы растрепал ветер. В тусклом свете от окон Варе удалось разглядеть его лицо. — Фёдор? — выдохнула она, узнав жениха. Прошлым месяцем посватался он к ней по царёвой указке. Варя толком и не знала, что от него ждать: то ли лиха, то ли тиха. Хоть и знакомы они друг с дружкой ещё с лета, Фёдор её не шибко и важил. Как и она его, впрочем. С самого первого мига между ними загорелась взаимная неприязнь. Протянув ей руку, Фёдор вдруг замер. Пригляделся. И вдруг узнал. — Ты? — тыкнул он, распахнув широко зенки. — Ты на какого мотыля вообще сюда полезла? — Я? Это ты на какого мотыля тут? И на кой чёрт вы вообще медведя тащили? Бедная животина! Бегал бы себе в лесах, оленей бы драл! — Ты гляди! Святая нашлась! — фыркнул он. — А ну иди домой! — Сам иди! И медведя забери! Нечего ему тут валяться да гнить. С этими словами она поднялась, отряхнула от подола снег и пошла восвояси. Варя шмыгала носом, перемешивала ногами сугробчатый снег и злилась. Вот и чего им, неугомонным опричникам, надо было от косолапого? В итоге и медведь мёртв, и девки не пойми где. И сама Варя тоже чёрт знает, где бредёт и куда идёт. Очнувшись от мыслей, она вдруг поняла, что заблудилась. Не знала Варя ни куда ей идти, ни что делать. Она чувствовала себя безвольной тряпичной куклой, которая может только двигаться, но никак не действовать. В голове была пустота, от которой хотелось кричать. Надо вернуться к опричникам. Они знают дорогу, они выведут. С ними её жених, насильничать не станут. Разве только он один. Она пошла назад, но дорога боле не казалась ей знакомой. Всё было иным, подменным. Беси водили её, запутывали, а она всё шла и шла, а дорога то и дело виляла под ногами и никак не выводила к людям. Варя уже сотню раз прокляла бросившихся наутёк девок. Ежели б не сбежали, она бы не блуждала одна в темноте. — Боже, заступись, выведи, найди меня средь бушующей метели, — зашептала она, вся вздрагивая. Шла она дальше. Всё темно и незнакомо. — Матушка Богородица, не дай погибнуть, огради от вражьих сил лукаваго. На её молитвы отвечал лишь вой метели. Сжав губы, она опустила голову и пошла дальше. Ей хотелось найти укромное место, где она смогла бы переждать этот ураган и остаться не замеченной зверьми. Что же делать, куда податься, как бы с голоду не помереть, с холоду не замерзнуть, да и с горя напиться чем покрепче. Снег вился вместе с ревущим ветром. Мороз вылил на щёки алую краску. Варя оперлась спиной о дерево и просто смотрела в небо, на густые разбухшие тучи, укутывающие робкие звёзды. Плечи тянулись к земле, а глаза слипались друг с другом. Варя сидела в снегу, и ей неожиданно стало хорошо. Это было как наваждение, что ли. Вот она сидит и смотрит в небо и не может понять, как же это так? Как же, ежели вот только что ничего хуже на свете не было, а ныне будто и сладко всё, и дивно… Больше ничего не хотелось. Только спать. Долго-долго спать, пока всё не кончится и не наступит вечная тёплая весна. А пока только пальцы краснели и становились неповоротливыми, словно бы стянутыми тугой верёвкой. Хруст шагов и переклич голосов разбавили тоскливую тишину, и Варя разлепила склеившиеся друг с другом глаза. Фёдор, это он. Его взлохмаченные смоляные волосы. Или бес, приявший его облик. — Боже, да она же уже как сосулька! — голос долетал до неё, как из глуби колодезной. Варя уже ничего не могла ответить, очи смежались сами собой. Она слышала голос, резкий и звенящий: — А ну, вставай, не смей спать! Вставай, я сказал! Варвара, чёрт тебя облупи! Она уже не чувствовала, как её поднимают, влекут куда‐то, едва ли не на спине тащат. И всё‐таки она уснула. И спала долго‐долго, будто ковыляя по длинной, объятой ледяной темнотой степи. Всё слышала Варя чей‐то голос. Он тихо пел, так ладно, так сладко. И Варя шла на него, прорываясь через ночную, мертвенную степь. Когда она очнулась, всё ещё слышала то самое пение. Рядом был кто‐то. Сидел и пел. В угловатых чертах узнала Фёдора. Что он тут делает?.. «Что же со мной было? — думала Варя. — Где это я ныне?» Она лежала на постели, укутанная в теплую шкуру. Царил в горенке оплетающий всё сумрак, только свечка огоньком дрожала. В горенке было прибрано, выметено. Иконы мирно стояли в уголке, глядя на неё со свойственной всем святым печалью. На столе стояла миска с кашей, около неё лежали два больших куска душистого хлеба. Рядом на лавке лежало чистое полотенце, отороченное по краю красной вышивкой. — Оклемалась, что ли? — спросил, переставши напевать, Фёдор. — Угу, — прохрипела она, чувствуя царапающую боль в глотке. — Где это… — У меня, — сказал он, старательно отводя от неё взгляд. — С рождеством, что ли. К твоему батюшке я уже послал, сказал, что нашёл в версте от слободы. И как ты туда забрела? Варя не ответила, лишь робко коснулась руки Фёдора. — Спасибо, что нашёл… — Да ладно, мы же вроде как теперь в расчёте. За медведя. Она закрыла глаза. И поняла, что боле не чувствует к нему той неприязни, что была раньше. Всё прошло, как с белых яблонь дым. Осталась только она, окутанная сумраком горенка и сидящий рядом Фёдор.