Синдром «Ходячего Покойника»

Сеансы у Валери Кинботт проходили очень медленно. Стрелки часов почти не двигались с места, казалось, что Уэнсдей Аддамс сидела бесконечно долго, иногда ерзая на неудобном диване от агрессии и невыносимого давления со стороны психолога. Белые стены томили и угнетали атмосферу, она не могла терпеть яркий свет, который просачивался через полу прозрачные шторы, иногда щурясь, ведь зрачки были больше не в силах терпеть это насилие. Казалось, что ее глаза полные темнотой вот-вот расплавятся, все вокруг казалось нескончаемой пыткой. Черноволосая язва с косичками, почти не рассказывала о чувствах переполнявших ее. Всю жизнь, она жила будто в тесном круге, где запрещалось проявлять более обширный спектр эмоций и приходилось довольствоваться тем, что было. Девушка не позволяла никому залезть под ее кожу, прямо к сердцу. Она навязывала себе из года в год глупые принципы, гласившие, что сильные и эрудированные девушки не плачут и справляются со своими проблемами самостоятельно. Всё это несмотря на то, что вокруг неё были хорошие люди, которые были готовы сразиться с внутренней темнотой и демонами Аддамс. Основная проблема была в том, что Уэнсдей не умела любить, не считала себя созданной для этого. Может, все вокруг не хотели благополучия для Аддамс, а только лишь прикрываясь маской доброты и искренности, желали как можно скорее сломать хрупкую девушку. Но ее сердце было словно механическим, оно умещало в себе лишь одну программу. Программу уничтожения. — Дорогая Уэнсдей, тебя никто не держит здесь. Но мы с Директрисой Уимс хотим помочь тебе. — Блондинка смотрела на Аддамс, слегка улыбаясь. Она как высококвалифицированный специалист не выходила из себя, соблюдала границы дозволенного и аккуратно подходила к проблемам Уэнсдей, даже если та упрямилась. — Ты не должна стесняться своих чувств. — Время вышло. — Кинула, наизусть заученную фразу брюнетка, прожигая взглядом часы. Наконец-то они пробили двенадцать и сеанс окончился. Уэнсдей встала с дивана, в последний раз осматривая светлый кабинет, атмосфера которого вызывала рвотные позывы. — Уэнсдей... — Кинботт посмотрела на пациентку, глубоко вздохнув. — Не делай глупостей. Словно молния девушка вылетела из кабинета, а затем из вовсе здания. Ее ещё никто так морально не насиловал, как психотерапевт, к которому ходила из-за особой настоятельности родителей, обеспокоенных состоянием Уэнсдей. Мортиша Аддамс старалась быть ментально рядом с дочерью, несмотря на периодически происходящие конфликты между ними. Но Уэнсдей рьяно отталкивала мать, думая, что вторая хотела причинить несчастной душе боль. Именно поэтому вместо того, чтобы лечиться дома, в спокойной обстановке (так казалось родителям), она осталась в школе, но при этом должна была ходить на сеансы к несчастной мисс Кинботт, которая изо всех сил пытается помочь. Она открыла дверь машины, что была припаркована рядом со зданием, где у девушки проходили душные сеансы и села на переднее сидение. Лариса Уимс, сидевшая за рулём, разговаривала по телефону. Её идеальная рука с красным аккуратным маникюром обхватила руль в ожидании Уэнсдей. Когда женщина сбросила трубку, она положила телефон в дамскую сумочку и натянула на белую кожу рук перчатки, скрыв из виду кровавый маникюр. — Здравствуй, Уэнсдей. — Она посмотрела на Аддамс, сверкая глазами лазурного цвета. Девушка заметила насколько белыми были были зубы, особенно на контрасте с красной матовой помадой. Сказать, что Уимс ослепительно улыбалась, это ничего не сказать, хотя во время каждой встречи с ней, плечи Уэнсдей покрывались россыпью мелких неконтролируемых мурашек, которые невозможно было согнать. Сердце сжималось в ком от неискренности директрисы, ее натянутый голос заставлял девушку переживать и чувствовать сильнейшую боль в грудной клетке. Она помнила добродушное отношения Ларисы к себе, но к сожалению, вернуться назад было нельзя. Нельзя было подпускать директрису слишком близко, чтобы потом не иметь тяжёлых последствий. — Как прошёл сеанс у мисс Кинботт? — Как ни в чем небывало спрашивала женщина. — И пожалуйста, говори правду. Уэнсдей взглянула в глаза женщины и почти сразу же отвела взгляд. Ей было неспокойно, даже непонятно от чего: то ли от мучений на сеансе, то ли от давящей улыбки Ларисы, что сидела рядом и ждала ответа. Уэнсдей думала о своей жизни, которая катилась на дно. Думала о своём поступке. Если все так плохо, то почему жизнь подарила ей такую судьбу? Почему ее спасли? Как девушка может чувствовать себя после того, как она пыталась убить себя и испытала поражение? Единственное что у девушки было на уме — это ненависть к себе из-за невыполненого дела. Жизнь, казалась нестерпимо бессмысленной и скучной, от неё мутило. Её угнетало ощущение, что она неудачница, неспособная подавлять свои слабые стороны и бороться с дикими желаниями причинить себе боль. — Ужасно. Зная о последствиях я все равно попыталась сделать это. Теперь как умственно отсталая хожу к «мозгоправу», при этом отстраненная от уроков. — Девушка смотрела на пальцы, которые она время от времени царапала острыми ногтями чёрного цвета. Они приобрели розоватый оттенок, ведь Уэнсдей часто снимала с них слой кожи, когда волновалась или просто не знала, чем себя занять. — Мне бы хотелось, чтобы Вы не лезли не в своё дело, директриса Уимс. — Упрямая девочка. — Выдала смешок Лариса и завела машину, сильнее обхватив руками кожаный руль, ее глаза были сосредоточены на дороге, — Уэнсдей, никто не хочет причинить тебе зла. Особенно я.. — Начала Лариса, но девушка с косичками её перебила: — А я хочу причинить. Как я могу жить с осознанием своего поражения? Я недостаточно хороша даже для того, чтобы умереть? — Она снова ковыряла кожу вокруг ногтей, не стесняясь того, что о ней подумает директриса. Уэнсдей чувствовала себя неухоженной, некрасивой. Находясь рядом с Ларисой Уимс ей хотелось сжаться в маленький ком и исчезнуть с лица Земли, будто ее и не существовало. Словно она ничего не значила в этой жизни. По факту она являлась никем в этом жестоком мире и она должна быть в гармонии с собой, беречь своё измученное тело и душу, не пытаться избавиться от себя, чувствовать любовь к себе, ведь нет ничего прекрасного чем принятие себя. «Избавиться от себя» — пролетело в голове у юной особы и девушка ужаснулась от таких мыслей. Как можно вообще не иметь жалость к себе? Сейчас она смотрела в окно и думала над ужасающем до дрожи смыслом этих слов, обречённо понимая, что по возвращению в Офелия-Холл она будет бесконечно лежать на кровати, смотреть на разбитую печатную машинку и скомканные листы (точнее их остатки) от детективного романа, на который Уэнсдей возлагала большие надежды. Но в любой истории есть конец. И к сожалению, не всегда хороший. Эти слова больно резанули слух Ларисе. Она осознавала весь ужас от ситуации, ведь в конце концов причиной состояния брюнетки была сама Лариса. Каждую ночью женщина оставалась одна со своими мыслями в своей комнате, не зная, куда себя деть, ее наполнял ужас и сильная тревога когда думала о Уэнсдей, которая чуть не лишилась жизни из-за своих чувств. По Академии начал расходится слух, что директриса Уимс слишком сильно стала налегать на алкоголь из-за Уэнсдей и была уже не способна приступать к своим делам. Каждый день она чувствовала боль от утраты самого дорогого, что у неё было. Уэнсдей Аддамс. И сейчас они сидят в одной машине, дышат одним воздухом, разговаривают друг с другом, будто ничего между ними и не произошло. Что может быть хуже, чем человек, который так рядом и так далеко одновременно? — Ребёнок не должен так себя чувствовать, Уэнсдей, ты осознаешь это? — Ласково произнесла директриса, грустно взглянув на ученицу, пока они стояли в пробке. Женщина накрыла своей ладонью руку Уэнсдей, не давая девушке дальше мучать свои пальцы. Это уже вошло в привычку, поэтому Лариса ни капли не смутилась своим наглым действиям. Уэнсдей удивилась такой близости. Как она может проявлять чувства, когда они договорились больше не встречаться? — Какая разница, — Она пожала плечами. — Мне все равно уже ничего не поможет. Аддамс плохо понимала, какая Лариса на самом деле. Ведь почти каждый день она видела лживую и лицемерную улыбку, обрамлённую красной помадой, при этом отчётливо помня ее без макияжа. Ее светлые ресницы, розоватые губы. Уэнсдей помнила ее в какой-то свободной пижаме, не в шикарном платье, а именно в пижаме, которая не облегала ее тело. Юной девушке нравилось видеть натуральность, истинную красоту, что прячется за маской строгой женщины. Ей хотелось видеть каждую клеточку тела старшей и хотела снова прильнуть к Уимс из-за нахлынувших воспоминаний. Но это были всего лишь воспоминания, которые разбились, словно зеркало, из-за чего их будут преследовать несчастья. А несчастье, видимо, заключалось в том, чтобы наблюдать за бывшей и думать о том, как могло все развернуться, если бы Уэнсдей не закрылась, если бы Уэнсдей смогла унять свою темноту, пожирающюю ее тело, словно моль, не оставляя на живого места. Каждый день Лариса была безупречно одета и накрашена, откуда у этой женщины столько сил? Спит ли она вообще? В связи с последними событиями, юной девушке напрочь перехотелось ухаживать за собой. Она редко ходила в душ, редко расчёсывала волосы и красилась. Ей было все равно на грязную одежду, она ниу чём не видела смысла. Ей поставили хроническую депрессию, которая сопровождалась отсутствием желания прогрессировать в своих умениях. Более сниженная самооценка, неадекватное чувство вины — все это теперьпро неё. Перед попыткой убить себя, Уэнсдей Аддамс не ходила на занятия по фехтованию, забросила расследование и роман, которым жила. Каждый день, она по часу тратила силы на продумывание сюжета, текст, исправления. Но теперь в этом не было никакого смысла. Ей казалось, что она недостойна ничего в этой жизни, ни любви, ни заботы, ничего. — Пожалуйста, дай мне шанс. — Тихо сказала Лариса, понимая, что слишком много требует от маленькой девочки, которой сложно принять свои чувства. Уимс не понимала, почему эти слова сорвались с ее губ. После всего, что было между ними, никто бы не смог просить о шансе. О каком-то лишь шансе. Уэнсдей устало стряхнула руку Ларисы со своей, не смотря ей в глаза. Грудь беспокойно вздымалась и опускалась и девушке на секунду показалось, что она вот-вот заплачет. Опять проявление никчёмной слабости, за которую она себя корила. Раньше девушка могла сдержанно и холодно относиться к стрессовым ситуациям. Если бы перед ней убили человека, она бы стала спокойно изучать его тело и технику убийства. Но сейчас все по-другому. Лишь от прикосновения бывшей ей хотелось заплакать, вновь прижаться к тёплой груди и забыться о том, что произошло между ними. — Дай мне шанс, я больше никогда не сделаю тебе больно. Но сердце Уэнсдей было как цветок, его нельзя открыть силой, он должен раскрыться. Но сможет ли повреждённый и завядший бутон снова обрести былую красоту? — Не говори о том, что не сможешь потом выполнить. — Мрачно произнесла Уэнсдей, больше не в силах думать об их отношениях. Делать это дальше, попросту не было смысла и сил, она чувствовала себя ничтожеством, всего лишь пылинкой в огромном и жестоком мире, хотя раньше Уэнсдей казалось, что она и есть жестокость во плоти. Существо, которое должно уничтожить школу и окончательно убить в себе человечность. Лариса лишь грустно вздохнула, наблюдая за тем, как быстро меняются локации за окнами машины.