Родственным душам много не нужно

«В каждой из вселенных с вашей родственной душой вас связывает одна любовь. Она чаще всего бывает разной, ведь вы в разных мирах, следовательно — в разных обстоятельствах, и с разными побочными чувствами. Но эта связь… она как одна единственная нить, показывающая нам, что для любви многого не нужно. Что любовь может жить в абсолютно любом мире, преодолеть любые трудности, побеждать любые жизненные невзгоды. И именно поэтому люди так счастливы находить своих родственных душ. Они нам предначертаны судьбой: эта связь нас учит многому. И у соулмейтов, ко всему прочему, складываются самые долгие и крепкие отношения, они редко в каких случаях расходятся…» Антон разворачивает фантик от конфеты, откидывая его в горку к остальным в своём рюкзаке, и быстро кладёт в рот сладость, переворачивая страницу. В углу неё остаётся след от шоколада с пальцев, и Шаст раздасодованно вздыхает, когда стереть его не выходит. Впрочем, жизнь его ничему не учит — на предыдущих шести страницах красуются точно такие же следы. Он не знает зачем тащится этим вечером в библиотеку, захватывая свою книгу с собой. Но ему так приелось читать в одной и той же обстановке, тем более, что сейчас в соседней квартире во всю идёт ремонт и шум за стенкой просто не даёт сосредоточиться. А ещё его сюда давно тянуло — тут особая атмосфера, что-ли — но времени все никак не хватало, и только сегодня он наконец смог собраться и прийти. Всё здесь было по классике: стеллажи с литературой, спокойные выдержанные тона и немного маловато посетителей для такого уютного местечка. Но ценителей книг сейчас не так уж и много, надо признать. Шаст очень сосредоточено вчитывается в строчки и пытается найти в книге хоть что-то, что оправдало бы её завышенную цену. Даже обидно, что ничего нового в ней не обнаруживается, хотя Антон и сам не сильно понимает что ищет. Наверное, какое-то пособие «Сто способов найти соулмейта», потому что отчаяние в этом вопросе его угнетает: говорят, что если до двадцати лет родственные души друг друга не находят, то либо одного из них уже нет в живых, либо суждено им остаться одним до конца своих дней. А Антону девятнадцать и он очень надеется и верит, что ни один из этих вариантов к нему и его соулмейту не относится. Он даже готов найти это пособие, тестировать на себе и зачёркивать каждый неудачный совет красной ручкой, если бы хоть один из сотни смог бы ему помочь. Только пособий таких не существует, а Шаст слишком любит паниковать. Но как можно не паниковать, когда его день рождения — а значит и двадцатилетие — уже завтра? А всё, что он о своём соулмейте знает, это то, что у того голубые глаза. Светлые такие, небесные — они ему снились. Хотя и в этом Шастун не уверен: во-первых он мог это себе придумать, ведь не помнит того сна в деталях, а во-вторых в их мире никто не находит соулмейтов через сны, это звучит как что-то по-книжному фантастическое. Но Антон хочет в это слепо верить — хоть немного спокойней. Так вот и выходит, что сегодня ему нужно либо потратить день на усердные поиски, либо на то, чтобы смириться. Хотя и тут утрировать не стоит — когда соулмейт тебя младше на несколько лет, то время на встречу вам даётся до его двадцатилетия. Но горькое предчувствие не отпускало. Антон снова опускает взгляд в книгу, мотая головой: ему сегодня проще выбрать второй вариант и просто смириться. Он и так долго искал, может, действительно не судьба. Он листает страницу за страницей, под размеренное тиканье настенных часов и думает, что лучше бы их тут не было: их слишком хорошо слышно в тишине, они слишком сильно давят на нервы своим нескончаемым «тик-так, тик-так, тик-так…». И это не даёт сосредоточиться, из раза в раз напоминая, что он сидит на одном месте, тогда так время никогда не останавливается. Антону, как и всем, естественно, очень интересно узнать какая на вид их с соулмейтом любовь в других вселенных. Он предполагает, что в какой-то из них он точно был бы повором — мечта его детства, но, увы, в этом мире ему не суждено им стать. Но он снова отдёргивает себя от возвращения к этим однотипным, мучающим его весь день мыслям и возвращает взгляд в книгу. «Никогда и ничем не описать чувство, когда вы встречаете его. Ваша душа трепещет, внутри всё натягивается как струна, и это только первая встреча. Дальше вы уже не оторвётесь друг от друга — особенно, если встреча была слишком долгожданной и желанной. Вместе со всем этим ураганом, смерчем, вихрем эмоций, вы себя слабо контролируете. Но не бойтесь показаться странным, глупым, безумным — с вашим соулмейтом происходит то же самое. И это первая нить, которая дальше, сплетаясь с остальными, будет образовывать прочный канат вашей связи. Одна из них, к слову — поцелуй. Только так вы можете закрепить в груди все ощущения и только так вам и позволено видеть все вселенные, в которых ваша любовь проживает. Которые объединяет…» Антон зевает. Он столько раз за свою жизнь слышал это. Одно и тоже, в конце концов, сколько можно? Почему так трудно найти хоть что-то, что дало бы наводку? Шастун разочарованно тянется к следующей конфете. — Угостишь? — за его столик присаживается какой-то парень, явно спрашивая это не серьёзно — в голосе слышна улыбка. Однако Антон головы от книги не поднимает, лишь молча двигая к тому горсть конфет, чтобы было понятно: общаться с кем-то у него настроения нет. — Чего такой кислый? — продолжает интересоваться незнакомец, двигаясь немного ближе. И, судя по звукам, разворачивая одну из конфет. Он вкидывает ещё пару фраз, пытаясь как-то завязать диалог, но Шаст слишком устал, чтобы отрываться от чтива, поэтому лениво отмахивается от них. Незнакомец рядом явно сдаваться не собирается и, немного наклоняясь, заглядывает в книгу. Антона это быстро начинает раздражать, потому что во-первых он всё ещё не в настроении ни с кем общаться, а во-вторых он уважает свои личные границы и не хочет, чтобы к нему в книгу пялились чьи-то назойливые голубые глаза. Голубые? Почему он так решил? — Слушайте, чего вам…? — Он, звучно захлопывает книгу, поднимая наконец взгляд на доставучего собеседника. И замирает, забивая на продолжение начатой фразы, так и не прикрыв рот. Действительно голубые. Действительно светлые небесно-голубые глаза. — Спасибо за конфеты, но я столько не съем, — словно ничего не происходит, двигает к нему обратно горстку шоколадных конфет и улыбается. У него очень приятная улыбка, а ещё голос и вообще он очень… очень. Антон еле вспоминает, что вообще-то должен прикрыть рот — не дай бог слюни по подбородку потекут. — Я Арсений. Он протягивает руку и Антон заторможенно протягивает в ответ свою — всю в кольцах и с немного подрагивающими от волнения пальцами. Арсений выглядит непозволительно хорошо. На нём белоснежная рубашка, растёгнутая у горла на несколько пуговиц, чёрные зауженные джинсы, какие-то дорогие на вид кроссовки и наручные часы, так что сразу появляется вопрос — что он забыл в этой дешёвой библиотеке в не самом лучшем районе города? Возможно… его? — А…Антон. Его руку обхватывают, немного потрясывая в воздухе в знак приветствия и отпускают, пока по коже всё расходится электрическими разрядами, мелким тремором, мурашками. Шаст просто смотрит не отрываясь и… никак не может понять. Стоило, наверное, ожидать, что всё на самом деле по-другому выходит, не как в книгах, статьях в интернете или в рассказах родителей, друзей. Не ясно. Антон сомневается, потому что в груди всё замирает — и сложно понять, достался ли ему от судьбы такой подарок, что он встретил соулмейта, или Арсений просто одним взглядом на себя заставил что-то перевернуться внутри. Впрочем, и одно другому не мешает. Шаст промаргивается, разгоняя наваждение и выдыхает. Ему всё ещё хотелось бы знать. — А мы…? — Не знаю, — словно считывая его воспрос заранее, пожимает плечами Арсений. Он кивает на конфеты, собранные кучкой в своеобразную Эйфелеву башню горкой на столе и спрашивает: — можно ещё одну? Всегда ем что-то сладкое, когда нервничаю. И в этом они похожи — Антон тоже часто заедает все проблемы сладким. Только сейчас конфеты его волнуют меньше всего. — Да, но… Правда, Арсений… как вас? — неловко спрашивает он. — Просто Арсений. Я не на много тебя старше. — Правда, Арсений, — кивает Антон и поджимает губы, не зная как спросить, — мне важно… А может Арсению быть это и не так важно? Может он и не его соулмейт, или Антон ему вообще не нужен. Может… а к чёрту. Антон слишком извёлся в попытках найти его и не собирается отступать. — Мне… нужно знать. Пожалуйста, — видя непонимающий взгляд, Шастун почти стонет от отчаяния — неужели Арсений не понимает? — Можно попросить вас меня поцеловать? Антон еле сдерживается, чтобы по-детски не зажмуриться после своего вопроса, потому что страшно боится реакции. Боится, что Арсений не чувствует той же странной мешанины из эмоций, что взрывается внутри Антона салютами от мысли, что он возможно нашёл. Боится, что Арсений посчитает его просьбу странной, оскорбительной или неуместной — они ведь только встретились, к чему такая спешка? Он неловко метается взглядом по всему чему угодно, лишь бы случайно не наткнуться на чужие глаза. По стенам, полкам, книгам, посетителям. Пока его за подбородок не разворачивают лицом к себе, отгоняя панику спокойным: — Не здесь, хорошо? — Арсений ведёт по его скуле большим пальцем, невесомо поглаживая, потому что щёки Антона пылают от смущения. — Не переживай так. Мне тоже хочется знать, но я не привык целоваться при посторонних. — Да… надо… — Антон, удивлённый такой реакцией, поднимает брови и судорожно начинает соображать куда можно уйти, скрываясь от посторонних взгядов. Арсений тоже явно нервничает, видимо придаёт этому событию в своей жизни значение. Или расстроен. Но Антон сразу гонит обе эти мысли, потому что не имеет право решать за других, что они чувствуют и верить в это. Остаётся только надеяться на лучшее, но и не строить сахарных замков. Хотя Эфейлева башня из конфет на столе укоризненно напоминает, что уже построил. Арсений поднимается, беря Антона за руку, и ведёт того куда-то дальше из зала. Там всё заставленно рядами полок и стеллажей, плотно забитых самой разной литературой, и его тянут за руку в один из небольших проходов между ними. Немного тесно и свет здесь слегка приглушён — пусть освещение в зале и хорошее, специально для чтения, сюда оно плохо доставало. Но это добавляло сложившейся ситуации особого шарма. Арсений утягивает его в самый дальний угол, чтобы их не было заметно и чтоб никто не смог их отвлечь.

Можно попросить вас меня поцеловать?

Осторожно, бархатисто, нежно,

Так, будто век не переставали ждать,

Мы с вами этой встречи спешной.

Можно попросить вас меня поцеловать?

Как будто мы сто лет знакомы,

И словно оставляем мы печать,

На книге, строчке, фразе, слове…

Можно попросить вас меня поцеловать?

Только будет это всего раз,

Я убегу, чтоб оправданий не искать,

Лишь не забуду никогда я ваших глаз.

Антон прижимается спиной к полкам, притягивая Арсения ближе. Ему сейчас всё происходящее нравится, мысли о том, что это странно и неправильно попросту испаряются — затмеваются накатывающей волной предвкушения и счастья. А ещё он видит в глазах напротив то же чувство и улыбается ещё шире. Ему так невероятно повезло, что он успел найти его. Арсений медлит. Тоже понятия не имеет как себя стоит вести и ощущает подобное впервые. Тоже боится всё испортить или ничего не увидеть после поцелуя. А Антон даже к такому исходу морально готовится — от судьбы можно всяких шуток понахватать. У неё отменное чувство юмора. И в какой-то момент мелькает мысль, что даже если ничего не случится — они могли бы попробовать и так. Арсений ведь и правда очень... очень. Антон не уверен, что сможет когда-то подобрать этому описание. — Можно уже, да? — нервно выдыхает Арсений, и Шастуну даже забавно с этой чрезмерной заботы. Он же сам об этом и попросил. В ответ просто кивает, понимая, что вряд-ли сможет адекватно ответить в таком состоянии. И Арсений это делает. С такой осторожностью, что дыхание сбивается. Ласково касается его губ, стирая между ними всякие границы стеснения, волнения и переживаний. Подаётся вперёд, ближе, теснее, интимнее. И Шаст даже не сразу понимает, что что-то происходит. А когда понимает, что наконец видит, то, что так хотел, в груди натурально расцветает. Он, чёрт возьми, так долго ждал этого. Ощущения как сон. Только кажется он таким реальным и в то же время киношным и красивым, что Антон думает, что пожалуй это точно не как в книгах. Это лучше. Всё даже красочней, чем в любом романе на полках и стеллажах в этой библиотеке, на которые он опирается спиной, пока его целуют. И думает выбросить ту книжку, что читал — она уж точно не оправдывает свою цену такими сухими описаниями. Эмоций намного больше, когда приходит осознание, что всё действительно. Что действительно получилось встретить, что он в последний день решил сдаться, а судьба его сама нашла. Значит, всё так быть и должно. А перед глазами, точно в запоминающихся сновидениях, всё так же проносится их общие истории, существовавшие где-то в других вселенных: вот Антон ждёт Арсения у калитки посреди ночи, закрываясь от сильного ливня зонтом; а вот они переписыватюся и смотрят вместе фильм, находясь друг от друга за сотни миль и обсуждают, когда вновь смогут встретиться; вот они вместе выступают перед публикой на какой-то школьной вечеринке, и Арсений так светится, смотря на него, что даже теплеет на сердце — и он не знает у того Антона или у него самого. А следом видит как он, сидя на кухне, утыкается в чужое плечо, пряча слёзы и горюя от очередного расставания с девушкой, пока Арсений что-то тихо шепчет ему в макушку, переживая эту боль с ним и явно умалчивая о своих собственных чувствах. Становится так тоскливо от этой картины, потому что тот Антон каждый раз своими слезами от очередных разбитых отношений приносит всё больше и больше боли Арсению, который о нём с таким терпением и любовью печётся. А следующие картинки перед глазами Шастуну невероятно нравятся: он ведёт Арсения — на котором форма официанта, и Антон очень хочет верить, что сам он работает в этом ресторане, как и мечтал, повором — к одному из столиков, который очень красиво накрыт и заставлен какими-то французскими блюдами. У Арсения завязаны глаза, и Шаст так осторожно ведёт его за собой, что не остаётся сомнений — для него всё это важно. Последнее, что видит Антон — себя же, утыкающегося в шею Арсения. Они греются, по-семейному умиротворённо прижимаясь к друг другу под одеялом, хотя на улице уже давно светло, а будильник почему-то остаётся проигнорирован. И эти образы навязчиво и перманентно заедают в памяти. Не как сон, насколько хороший, что не хочется просыпаться в мир, а как сон, который воодушевляет, после которого приятное послевкусие и ощущение чего-то светлого, нового, лучшего, что они сами и смогут создать. Тёплые губы отстраняются — Антон по-инерции тянется следом, не желая всё это заканчивать. Он даже на секунду пугается, что после всего произошедшего Арсений может просто уйти, но этого не происходит. Он ловит, наверняка точно такой же как и свой, слегка потерянный и мутный взгляд. И улыбку. Такую, отчего-то кажется, очень родную улыбку. И без слов всё понимает. Он не зря ждал. Каждые сутки, каждая минута — всё то время, что он жаждал их встречи с лихвой окупается. И они уж точно не дадут этому всему просто так пропасть.

***

Жди только с зонтом и поцелуями,

Больше мне не нужно, чтоб любить.

Жди меня холодными июлями,

Тёплым февралём, стараясь сохранить,

Ту нить, что не порвать

Сквозь тысячу и двести километров.

За сценой искренней игра,

Пусть там и нет аплодисментов.

Эхо в пустоте теряется,

Но без тебя, увы, я не могу,

Шёпот губ — не крик, не повторяется,

Когда шепчу про то, что я люблю.

А я люблю театры, родинки, тебя…

В ответ ты тоже — верю малодушно.

Во всех мирах, любовь приобретя,

Родственным душам многого становится не нужно.