Родственным душам много не нужно

Антон ведёт подушечкой пальца по коже на чужом плече. Родинки. Как же их много: они были шоколадной крошкой в пломбире, каплями краски, рассыпавшимися по холсту от случайно резкого движения кисти, планетами и звёздами в мириадах галактик. Они тянулись от шеи и щёк до самых пят и их так хотелось пересчитать. Взять, и пока Арсений спит, начать считать, ведя пальцем от одной точки к другой, от пятнышка к пятнышку. А ещё хотелось целовать, потому что Арсений их не очень любит, а Антон хочет показать, что ему они нравятся. Очень нравятся. И может это не взгляд профессионального критика и не взгляд художника с многолетним стажем и чёткими понятиями о красоте — может это простое ребяческое «нравится». Чувство, когда видишь, что с твоим именем самая большая коробка с подарком под ёлкой, или когда тебе разрешают забрать себе хоть все конфеты из вазочки в гостях, когда покупают, то, что ты так давно хотел. А ещё это «нравится» такое тёплое, личное, откровенное и интимное. Поэтому Антон касается губами родинок, целуя плечи, руки и спину, шею и закрытые веки, щёки и нос кнопочкой… Всё, куда только дотягивается. И к губам тоже нежно прижимается, хотя там родинок нет: только в уголке одна еле заметная, и Антон её тоже целует. Рассматривает внимательно, потому что он может и не художник, но у него тоже есть свои понятия о красоте — Арсений. Антон порой думает, что хорошо, что у Арсения сон не чуткий — он спит крепко, Шастун ему совсем не мешает. Хорошо, потому что он мог бы подумать что-то не то, приписать Антоновым внезапным порывам нежности не те объяснения и поверить в них. А Антон не хочет, чтобы Арсений заблуждался. Он же его не любит, очевидно не любит — у них слишком сложные, слишком разные жизни, которые никогда не переплетутся. Зачем всё усложнять? Антон облизывает пересохшие от своего же горячего дыхания губы. Свет тонкой струйкой из-за окна проникает в комнату, прямо на кровать, на скомканные простыни, доходя до пояса и медленно но верно поднимаясь, вместе с солнцем. Антону бы очень хотелось подорваться и задёрнуть шторы, чтобы свет не мешал им. Чтобы солнечные зайчики не гуляли по стенам, лучи не заполняли всё вокруг, чтобы не падали на лицо спящего Арсения и не забирали у Антона последние минуты этого утра, которые они проведут вместе. Но он знает, что это солнце, заполняющее комнату — его песочные часы, неумолимо отсчитывающие время до конца их сегодняшнего очередного увлечения друг другом. Все их отношения, в общем-то, не более чем песочные замки, которые они с детской наивностью возводят раз за разом, зная что в конце концов их всё равно смоет море реальности и проблем. Такая дилемма — стоит оно того или нет. А Антон уходить сейчас не хочет. Он в этом моменте живёт, чувствует. Не любовь, конечно, а что-то около привязанности. Он ведь Арсения не любит. Надо запомнить. И снова ведёт подушечкой пальца по коже. Как пёрыкшком, бархатисто, совсем не напирая. Он никогда не будет груб, ведь он Арсения… он Арсением дорожит, пожалуй, даже очень. Антон Арсения ценит. И на холсте своей мрачной жизни он его бы самыми яркими красками рисовал. Тоже по-детски, правда, потому что совсем не умеет рисовать, но он без сомнений бы вкладывал всю душу. Всю — ему не жалко. Это не те рисунки «на отвали», когда просят поучаствовать в каком-то школьном художественном конкурсе, а у тебя желания и умений полный ноль. Это личные рисунки, которые ты, стараясь, вырисовываешь день за днём, линия за линией, оттенок за оттенком. Только ведь Шастун всё ещё не художник — у него только одно понятие о красоте и его на листы не перенести, как ни старайся. Но он пробует, потому что хочется хоть отдалённо запечатлить. Он не уверен, что заслуживает оставить себе на холсте хотя-бы очертания, хотя-бы силует, не то что всю картину. Не уверен, что что-то в итоге вообще может выйти. Он ни в чём не уверен. Его жизнь сейчас точно маятник — он никогда не находит баланса, метается из стороны в сторону, с истинной надеждой в глубине души, что когда-то всё устаканится. Пальцами зарывается в тёмные мягкие пряди. Они растрёпаны и взъерошены после ночи, так и манят рукой провести по чёлке, убирая её с лица. А Антон слаб перед этим — все силы уходят на то, чтобы повторять про себя, что он Арсения не любит. И Шаст ведёт пальцами, откидывая пряди волос со лба в сторону, целует в висок, так же легко и невесомо, только бы не разбудить. С шелоковистой нежностью, обращаясь как с чем-то хрупким, дорогим и очень-очень желанным. Со своим. Только время прозрачным намёком его отдёргивает, напоминая, что Антон заигрывается, переигрывает, проигрывает. Что уже давно должен был собраться и уйти, обуваясь на пороге квартиры и одной рукой держась за ручку входной двери. Не давать маятнику раскачиваться сильней или тормозить. Соблюдать каждое из сводки своих правил и самое главное в первую очередь: Арсения не любить. Желать, оберегать и никак не любить. Не связывать их большим. Жёлтая полоса света нещадно поднимается к плечам: Антон сам не успевает поймать момент, в который просто начинает залипать, теряясь во времени, пространстве и мыслях. Теряясь в Арсении и каждой его трогательной детали, вроде обрамляющих закрытые веки ресниц, мелких морщинок в уголках глаз от частых улыбок и светло-розовых губах, жадно искусанных им за ночь. Каждый чёртов раз оторваться друг от друга всё сложнее. С каждым разом Антон чаще и серьёзней задумывается почему так впустую прожигает жизнь, остерегаясь всех возможных изменений, если рядом его личное искусство. И точно также каждый раз напоминает себе: он Арсения не любит. Не выпускает эту фразу из головы и так часто и бессмысленно повторяет, как личный ритуал, что она теряет смысл. Рассыпается на пустые звуки, слоги, буквы, которые не значат ничего. Но он упорно пытается придать им несуществующие значения. И однажды, надеется, он будет смелей, чтобы встать, задёрнуть шторы и вернуться в постель, хоть раз дав им шанс. Проснуться вместе, позже. Поговорить, произнося всё вслух и обсуждая за кофе. Деля утро на двоих, а не на ноль. Тем более, что на ноль делить нельзя: ничего не получится. Никогда не получалось. Всё всегда возвращалось в прежнее русло, словно жизнь каждый раз давала ему возможность сделать работу над ошибками. А он всегда возвращался, не меняя ничего. Потому что сейчас он чересчур верит в то, что Арсения не любит. Он просто помешан на своём личном искусстве. Зарывается холодным носом в чужую шею, обнимает, прижимая к себе. Ведёт по загривку, вдыхая такой родной, такой приятный запах: Арсений всегда пахнет сиренью, и Шаст даже малейшего понятия не имеет, это аромат парфюма или геля для душа, но ему очень нравится. Это что-то из детства, а тогда всё было гораздо проще. И Антону так хочется остаться. За пределами одеяла холодно, за пределами квартиры утренняя морозная сырость весны, а за пределами этого места у него существование — не жизнь. И ему так не хочется уходить. Только солнце уже стекает лучами на шею — скоро доберётся до лица и Арсений точно проснётся, а рядом на тумбочке звонко прозвенит раздражающий всех будильник. У Антона крайне мало времени, чтобы спокойно уйти. У Антона крайне сложный выбор, потому что он вкладывает в «хочу остаться» нечто большее, чем то, в чём сам себя убеждает. У Антона слишком много хаоса, мыслей в голове, сомнений. А у Арсения слишком тёплые руки, притягивающие ближе.