my name is sin

воздыхателей хвиин оказывается больше, чем чонгук рассчитывает — самосуд настигает его в течение несколько недель. и если руководству доказать его причастность не представляется возможным, чтобы исключить из университета, учинить расправу — вполне себе доступная опция. пинок под ребра, он смеется и закрывает лицо — больно же, сука. выкручивают руки, отбивают почки, кровь течет отовсюду, глаза опухают, глаза залиты кровью с разбитой головы, и, если честно, он, пока еще способен на аналитический мизер, удивлен тому, что все еще жив. нет парочки зубов, кажется, а может, просто сломаны. тело — сплошная болевая точка, однако, кроме темного удовлетворения от льющихся через край эмоций обиженок-подпевал, чон почти ничего не чувствует. ни трепета, ни страха смерти, ни клокочущего ужаса. больно — да. больно — очень. в какой-то момент, избитый и оплеванный, чонгук остается один, скрюченный и грязный. подворотня не прямо-таки глухая, но мимокрокодилам — очень честно и очень по-людски — насрать на полумертвый мешок с говном. чонгук оплевывает и себя тоже: розово-красным и вязким. хлюпающие шаги предваряют появление знакомых сбитых ботинок в поле зрения. — тебе идет, — хмыкает юнги как будто даже весело. — если бы… если бы я мог разогн… ай, блять, разо… разогну… ться, я бы показал себя всего, чтоб, — хрипит что есть мочи, — чтобы ты полюбовался, хен. мин присаживается на корточки, касаясь сломанных пальцев чонгука, которыми он прикрывал голову, своими костяшками. когда — когда, а не если, — чонгук выломает юнги палец один за одним, тот будет кричать? как сильно? чон щурится заплывшими глазами: лицо демона едва ли не бесстрастное и постное. нет, не будет. скорее размажет его в лепешку щелчком пальцев. — а можешь улыбнуться? тебе, кажется, пару передних выбили, — и вправду издевается! интонация, вроде бы, кардинально сильно не отличается: едва скачет, но если бы чонгук знал юнги не так давно, вообще не заметил бы изменений. — пошел ты, — шепелявит. на губах юнги ненадолго мелькает насмешка. — и бросить тебя здесь одного? — ровно и бесстрастно. — ладно. чонгук помнит исчезающее тепло рук, нечеткую картинку реальности и эхо людских голосов, тревожащих его одиночество, утопленное в затасканной гордости, так же мимолетно, как и демон. в следующий момент он просыпается у намджуна на диване: прошли сутки. он почему-то цел и невредим.