Любовные заметки

Луффи никогда не задавался вопросом, что такое любовь: казалось, он понимал её ещё до того, как впервые услышал слово. Он любил своих братьев и взрастивших его горных бандитов; любил своего противного деда, любил милую простодушную Макино, любил всех этих людей из его деревни, которые зачем-то были к нему так добры. Луффи любил так много, у него горели от любви глаза. Потом он полюбил море. После того, как съел свой идиотский фрукт, — особенно. Любил смотреть, как сине-зелёная кромка воды облизывает песок, не доходя пары сантиметров до пальцев его тощих мальчишечьих ног. Море под его ногами было так близко, а море, сшитое стежками горизонта с небом там, до куда едва удаётся забросить взгляд, было так далеко. Моря не заканчиваются — знал Луффи. Как любовь никогда не закончится. . Трафальгар любил родителей и сестру. Любил свой ослепительно белый город, на который было больно подчас смотреть, хотя, вообще-то, любимый цвет у Трафальгара — красный. Маленький Трафальгар часто водил пальцами вдоль красной полосы у него на ладони, а иногда воровато озирался по сторонам и, если рядом никого не оказывалось, прижимался к своей метке губами. Ему нравилось думать о том, что у его Счастья — интересного и неизвестного — на ладони такая же красная чёрточка; отчего-то его совсем не волновало, какое у его Счастья может быть лицо, — и так ведь понятно, что красивое, оно же на то и Счастье. По нежной легенде о связанных душах, красная полоса на тыльной стороне бледной ладошки обещала стать ему красной ниточкой, которая приведёт его сквозь все тернии судьбы к нужному человеку. Трафальгар не совсем понимал, почему отец мечтательно пророчил ему скромную хорошенькую девчушку на другом конце красной нити, но если счастье в хорошеньких девчонках, то что уж тут. Маленький Трафальгар был всерьёз озадачен тем, отчего такой же красивой метки не оказалось на ладони у Лами, потому что, вообще-то, среди знакомых девчонок она нравилась ему больше всех. Потом Лами сгорела во Флевансе заживо, и вопрос отпал сам собой. . Море приносило Луффи новых друзей, и он любил мечту каждого из них так же, как любил свои. Он был заведомо влюблён в каждое своё непрожитое приключение, в каждый ещё не сыгранный бой, не полученный в этом бою шрам; он любил смотреть, как солнечные блики взволнованно кружат по поверхности морской глади, — ему казалось, что солнце тоже любит море, что солнце отдаёт морю себя по капельке. Он любил чёрный флаг под клотиком их обожаемого корабля, он чувствовал, что сама свобода дует им в паруса, и стоит ли говорить, как он любил свою свободу и свой экипаж — любимые подарки горячо любимого моря. Луффи понимал любовь, ведь, в конце концов, Луффи любил так много. Луффи ненавидел проклятую метку, ложащуюся идеально ровной полосой на тыльную сторону его ладони. У метки был ядовито-красный цвет и неестественно чёткий контур, издалека она была похожа на открытую рану и ощущалась примерно так же. Однажды в детстве он попытался срезать её вместе с кожей — это было так больно, что страшно вспомнить — но метка никуда не делась; заросла поверх белёсого шрама, будто издеваясь, ярче прежнего. Санджи говорит, что ему завидно, что он хотел бы тоже оказаться связанным душами с какой-то неизвестной прекрасной мелорин. Чтобы он — как рыцарь — вопреки и наперекор всему за тысячу вёрст по зову сердца, лишь бы её увидеть, узнать среди тысяч ненужных неважных лиц. А мелорин прекрасная сидит где-то там, где заканчиваются моря, смотрит преданно вдаль, ждёт его, думает о нём. И никогда не сможет быть ни с кем кроме. Луффи не хочет, чтоб дурацкая мелорин его ждала, — особенно если дурацкая мелорин обитает в таком страшном мире, где у моря есть конец. В таком мире не было бы ничего святого, думает тогда Луффи. В таком мире и любить — не получилось бы. Робин говорит, что таких, как Луффи, один на миллион. Что это невероятное счастье — иметь в этом мире кого-то, кого сможешь полюбить безоговорочно и по-настоящему. Луффи понимал любовь, Луффи любил так много. Любовь выскальзывала из него с каждым уроненным вздохом и сказанным словом, не вмещаясь в резиновой грудной клетке даже, и он так любил своих друзей, и братьев, и противного деда, и море... казалось, забери у Луффи любовь — от него же и не останется ничего. И всё это — не по-настоящему? Всё настоящее в нём — жалкая полоса кроваво-красного на ладони?.. Ему жаль, если прекрасная мелорин сидит где-то там и ждёт его любви. Прекрасная мелорин хочет отнять у него слишком много, чтобы её любить. . Флеванс сгорел, и полоса красного на ладони больше не вызывала в Трафальгаре никаких трепетных чувств, равно как и легенда о вечном счастье в лице того, кто носит зачем-то над костяшками пальцев такую же нелепую алую черту. Трафальгару снились трупы родителей, рассыпающийся пеплом скелет сестры, та красивая добрая монашка, смотрящая печальными пустыми глазницами на умерших у неё на руках детей... У него красная полоса на тыльной стороне ладони — и для чего? Чтобы полюбить, говорил ему пьяный Коразон. Для людей, у которых концентрат любви размазан по ладоням, любовь — единственное исцеление. Это было так иронично, что Трафальгар бы заплакал, если бы мог. Но Трафальгар не мог, Трафальгар умирал от белого свинца и не хотел никого любить. Пока ты хоть сколько-то веришь в своё счастье по ту сторону красной нити — продолжал Коразон свою хмельную белиберду — возможно всё. И Трафальгар готов был поверить, но. Но Коразон умер. Трафальгару снилась иногда его кровь на снегу. И трупы родителей. Рассыпающийся пеплом скелет сестры. Иногда снилась дурацкая красная метка с его ладони, которая кровоточила, сгнивала, расходилась по швам, и из-под подёрнутой гнильцой кожи выползали мерзкие белые слизни. Трафальгар стряхивал с себя их противные склизкие тушки вместе с ошмётками собственной плоти, пока за горло его не хватала чья-то ледяная рука, а на руке — блядская красная полоса. Бепо не понимает, почему капитан спит так мало, и, честно, уже устал допытываться. У капитана на ладонях чёрные татуировки — совсем некрасивые, и Бепо даже немного жаль, что он знает, зачем они. . Трафальгар понимает, что вляпался, когда у него появляется время читать чуть больше. Метки в человеческой природе встречались так редко, что для научных трактатов на тему попросту не хватало практических случаев. Любые исследования, находимые Трафальгаром в забытых богом библиотеках всех островов и стран, походили на бред сумасшедшего с научной подоплёкой; дамские романы, воспевающие Болезнь-Любви-До-Гроба на все лады, были бредом сумасшедшего без каких-либо подоплёк. Впрочем, исследования и романы безоговорочно сходились в одном: от Болезни-Любви-До-Гроба нет лекарства. И в этом, признавался Трафальгар не без толики отвращения, была своя диковинная романтика. Болезнь-Любви-До-Гроба протекает по следующему сценарию. Поражённый меткой человек живёт преспокойно до тех пор, пока не встречает на своём пути «суженного». Встреча двух связанных душ по симптоматике схожа с паническим расстройством: учащённое дыхание, спутанность сознания, тремор, критически частые сердечные сокращения. Приятного мало, но мучение недолгое и оправданное, ведь вслед за ним идут жаркие поцелуи, вожделенные касания и сбивчивые «люблю» губы в губы до самого смертного одра. Это могло быть неплохо, и жаль только, что в этом мире ничего «неплохого» не случается никогда без чёртовых «но». Если связанные души встречаются, то их связь, как бы обозначенная ранее неловким пунктиром, становится сплошной. Связь пускает корни, оплетает невидимыми нитями, сшивает друг с другом краешки наконец-то нашедших друг друга душ. Но если души вопреки настойчивым велениям мироздания захотят продолжать свои пути порознь, то что? Книги не давали точных ответов; где-то было написано, что попытка убежать от своей судьбы неизбежно приводит «суженных» к смерти, а где-то, что отлучённые друг от друга души гаснут, как раздавленные светлячки. Трафальгар столько раз собирал себя по кусочкам, Трафальгар так долго учился гореть в темноте. У Трафальгара пламя цвета не свершившейся мести и непокорённых морей, и он не знает, сколько ему ещё нужно времени, Он не знает, сколько сможет ещё гореть. От него это даже, блять, не зависит, и он ненавидит всем существом своим того человека, которого ему суждено любить. Трафальгар говорит, что убьёт эту женщину, если встретит. Бепо сдавленно смеётся. . Когда Гнев Трафальгара закончился, начался Торг. У него фрукт опе-опе, рассуждает Трафальгар, и нелепый мазок красного на ладони. Трафальгар может попробовать вырезать у себя любовь, и это рискованно, да, и он не знает даже, как любовь выглядит и как не вырезать лишнего вместе с ней. Бепо говорит, что думать об этом нечего, пока любви и в помине нет. Может оказаться, добавляет тихонько Бепо, что влюбиться — не так уж страшно. Трафальгар задумчиво кивает, потому что во влюблённости как таковой и впрямь ничего страшного нет. Влюблённость в своём пробирочном виде — дофамин, фенилэтиламин, окситоцин и что там ещё, и это не так сложно, на самом деле, не сложнее физиологических процессов многих прочих. Любовь романтизирована и переоценена. Любовь можно расписать по уравнениям, элементам и цифрам, забыть на странице грузного учебника по химии, и учебники не нужны, если знаешь химию от и до. Любовь не застанет тебя врасплох, если знаешь о любви всю подноготную на уровне молекулярном и даже сверх. Но у Трафальгара нелепый мазок красного на ладони, и он не знает, насколько ему подчинён. Это утомляет — не знать. Утомляет с опаской поглядывать на всех встречных и видеть фантомные полосы красного у них на руках. Трафальгар рад, что не может видеть свою, но лишь до тех пор, пока изнеможённое тело его не проваливается в сон. Во сне из темноты к нему тянутся руки, и их так много, что полосы красного на тыльных сторонах их ладоней сливаются в одну. Канат из красных полос обвивается Трафальгару вокруг шеи и упоённо душит, пока руки «суженных» рвут Трафальгара на куски, погружаются с мерзким чавканьем в месиво органов и любовно гладят его по обнажённым костям. Трафальгар хочет убить себя после каждого пробуждения, потому что только смерть сможет стереть из его памяти ощущение зарывающихся в его брюшную полость когтистых пальцев. Он думает, что убьёт себя, когда последняя воля Коразона претворится в жизнь. До тех пор он попытается научиться не спать вообще. Бепо кладёт перед ним худенькую стопку розыскных листовок. Трафальгар берёт её в руки, откидывается на спинку стула. Листовок всего девять, и это слишком мало для пиратской команды, амбиции которой необъятно велики. — Триста миллионов, да? — уточняет Трафальгар, рассматривая незнакомые лица. — Триста миллионов и сожжённый дотла Эниас Лобби. Ха. У капитана Соломенных Шляп округлое лицо с острыми юношескими чертами и улыбка, в которую хочется верить. Это странно, потому что Трафальгар терял в этой жизни достаточно, чтобы в нём не осталось веры ни в каком её проявлении вообще. — Красивый, — срывается непроизвольно у Трафальгара с губ, и он не отдаёт себе отчёта в том, что Бепо всё ещё стоит у него в кабинете. Трафальгар спит так мало в последнее время. Возможно, Трафальгар станет тем, кто навсегда сотрёт улыбку с лица желторотого выскочки в соломенной шляпе; если так, он собственноручно лишит себя того последнего, во что ему захотелось поверить. — Красивый? — переспрашивает Бепо, пытаясь вести себя непринуждённо, но у него не выходит. Бепо не помнит, чтобы его капитан говорил о чьей бы то ни было красоте вслух. — Монки Д., — отвечает Трафальгар строго, но неуклюже, почти смущённо. Он пихает листовки Бепо обратно в лапы, успевая последний раз зацепиться взглядом за красивое мальчишеское лицо. Трафальгар думает, что не расстроится, если болван в соломенной шляпе ненароком снесёт ему голову. Осталось лишь дождаться их встречи, и Трафальгар будет ждать. Главное, чтобы на пути у него не встала какая-нибудь идиотка с красной отметиной на руке, ведь, если Трафальгар хочет сражаться, он не должен ни любить, ни гаснуть. Но, в конце концов, Трафальгару двадцать четыре, и единственный известный ему идиот с красной отметиной на руке смотрит на него из каждого зеркала с таким осуждением, что хочется подчас ему врезать. В конце концов, связанные души не такие уж и связанные, пока их разделяют тысячи морских миль, и, стало быть, их любовь не сбудется, пока не закончатся их моря, моря не заканчиваются. . В их мире, рассуждает Трафальгар, живёт сто миллионов человек. Вероятность один к ста миллионам — так мало, что глупо даже подумать о ней. — Но, — говорит Бепо, — если вы связаны с этой женщиной негласным законом жизни. Не значит ли это, что встреча — лишь вопрос времени? Времени и обстоятельств. Обстоятельства — тоже законы жизни. Бепо кладёт пушистую тяжёлую лапу Трафальгару поверх руки, туда, где скрывается под чернилами ненавистная красная полоса. Трафальгар не помнит её оттенок, не понимает, о чём Бепо хочет ему сказать. — Этот странный механизм. С полосками на руках. Вероятность один к ста миллионам, да же? — продолжает Бепо. — Если бы два человека не могли найти друг друга среди ста миллионов, это был бы нерабочий механизм. — Что? — Возможно, — отвечает Бепо, — связанные души и не должны друг друга искать. Возможно, связанные души на то и связанные, что им суждено найтись. Трафальгар злится, выдёргивает под канитель сбивчивых извинений руку из-под тёплой уютной лапы, смотрит на татуировку, почти разъедает чёрную краску взглядом. Может, там уже и нет её, предательской красной полосы? . В мире сто миллионов людей, разделённых нескончаемым морским пространством; Трафальгар убеждён — вероятность того, что он влюбится, стремится к нулю. — Если вы опасаетесь дозорных, то они уже здесь, Шляпа-я, — насмешливо говорит Трафальгар, когда идиот в соломенной шляпе рушит на этом аукционе всё, что только возможно разрушить. Стремится, но не обращается. — А ты кто? — отвечает Луффи, выстреливая в него недоверчивым взглядом из-за плеча. — И чё это за медведь? Трафальгар выцепляет взглядом красную полосу у него на ладони и лишается дара речи. Пытаясь вслушаться в самого себя, он смотрит на чужую-родную метку и ждёт, когда сработает их проклятие. Но секунды его безмолвного ужаса тянутся, как тянутся нити смолы от неаккуратно вляпавшихся в неё пальцев, и ничего не происходит — Болезнь-Любви-До-Гроба не сводит его с ума. Болезнь-Любви-До-Гроба не выбивает землю у него из-под ног, не разверзает у них над головами небо; Трафальгара не сводит судорогой от желания упасть идиоту в соломенной шляпе в объятия, и сердце, ненадолго ускорившееся, постепенно возвращает себе прежний, не изуродованный волнением ритм. Всё нормально, понимает Трафальгар. Он играючи рубит дозорных на части бок-о-бок с идиотской Шляпой и ничего не чувствует. Всё нормально — думает он, и от осознания, насколько пуст был тот страх, в котором он зазря проводил годы жизни, ему хочется истерично хохотать. Всё нормально. . — Всё нормально? — спрашивает Бепо. — Да, — отвечает Трафальгар, всматриваясь в мглу подводного пространства. Полярный Тан рассекает морскую толщу, подбираясь к предельным скоростям. Гул мотора распространяется по подлодке, слышится слишком близко, тревожно звенит в ногах — он похож на болезный вой или протяжный крик о помощи; Бепо хочется закрыть уши — он не может помочь. Они будут в Маринфорде через час; кто бы помог им самим? — Извините, капитан, я не совсем вас понимаю. Трафальгар опускает голову, исподлобья продолжает бурить взглядом зловещую мазутную воду. Он пытается выглядеть, как обычно, но за годы знакомства Бепо научился находить поводы для беспокойства и в напряжённо расправленных плечах, и в подрагивающих кончиках губ. — Если этот идиот умрёт, — говорит Трафальгар с неживым спокойствием. — Это может сказаться и на мне тоже. Мы как-то с ним связаны. Метками. Лучше не рисковать. Он не глядя касается пальцами тыльной стороны своей ладони, ведёт ими вдоль невидимой линии, спрятавшейся за чернильным пятном. Бепо следит за движением взглядом, и Трафальгар, опомнившись, отдёргивает от своей кожи руку. Навигатор пиратов Сердца понимает: его капитан безнадёжно врёт. — Да, — говорит Бепо. — Не подумал. Извините. . Луффи становится первым пациентом, над которым у Трафальгара дрожат пальцы. Метка, спрятанная под татуировкой, пульсирует и зудит, — её хочется содрать вместе с кожей, но Ло знает, что в подобных кровопролитиях сейчас смысла нет. Он не может взять себя в руки, и боль по нарастающей жжёт в груди, как будто Акаину достал своей чёртовой лавой и до него тоже. Трафальгар себя не понимает, они с Луффи — несвязанные-но-может-быть, и ставить на кон так много, просто чтобы его спасти — преступление против здравого смысла. Он не влюблён, но привязан, он хочет не думать, но не может не — чувства неразборчивые и незнакомые, и впору в них потеряться; когда кардиомонитор начинает отмерять механическим писком чужой совсем слабый, но ровный пульс, Трафальгару кажется, что он может дышать впервые за последние двадцать часов. Луффи в кислородной маске и паутине из кабелей, Ло садится на стул возле кушетки и старается на него не смотреть. Хмурит брови, сжимает накрахмаленную простынь в руке; он думает, что, как только появится возможность, ему будет лучше уйти. Трафальгар терял в жизни так много — и ему снова есть, что терять теперь. . Трафальгар пьёт и вырывает из книг страницы. Он читал о метках так много, но не нашёл правды ни в одной строчке; без Луффи плохо, неправильно и беспокойно, Ло ищет упоминания о Соломенной Шляпе в каждом выпуске новостной газеты и кусает губы дурной привычкой. В нём болит что-то такое, что не поддаётся лечению и не купируется анестетиками; Трафальгар слабо надеется, что время поможет ему избавиться от этой злокачественной (не)любви, но время затягивается в жгут у него на шее и не спасает. Его кошмары меняют курс, и каждую ночь ему теперь снится Маринфорд, в который он не успевает совсем чуть-чуть. Метка сжигает его медленно и равномерно, он теряет в весе и желании жить; отсутствие всего одного человека рядом скатывает в убогую бессмыслицу весь окружающий его мир — или без этого человека смысл теряет он сам? Так или иначе, Ло чувствует, что сгорает, — он должен успеть отомстить, прежде чем. Трафальгар коротает время, раздумывая над планом, и Дофламинго не даёт его мыслям замыкаться на Луффи двадцать четыре на семь. — Капитан, — говорит Бепо. — Вы как? На столе карты Дресс Розы, фотографии пиратов Донкихота, списки вооружения и ром в стакане. Трафальгар упирается в край столешницы кулаками и долго прогоркло молчит. — Знаешь, — отвечает он, пьяно и неприятно улыбаясь. — Просто надеюсь, что Луффи не чувствует того же. И Луффи не чувствует. . Когда они с Шляпой встречаются снова, ему кажется, что всё налаживается. Метка, задобренная вожделенным сближением, перестаёт так сильно его душить, и видеть Луффи почти постоянно чуть проще, чем не видеть его вообще. Предложение об альянсе безвольно срывается у Трафальгара с губ и горчит на языке осознанием того, что о нём обязательно придётся пожалеть. Пираты Соломенной Шляпы ему не доверяют — честно, он и сам не стал бы. На Панк Хазард всё идёт наперекосяк, мозг Ло гудит бесперебойным генератором в попытках собрать новый план из огрызков того, что осталось после разрушительного идиотизма Шляпы. Трафальгар старается вести себя отстранённо, но когда Луффи просит его заодно спасти и тех, и этих, и всех на свете — он соглашается на всё и почти сразу и ненавидит себя за это. Трафальгар хочет быть полезным и чтоб с идиотом в соломенной шляпе ничего не случилось. Ведомый меткой, подчинённый своему дефектному чувству, Ло тянется к Луффи, как тянулся за стаканом в его отсутствие. Он одёргивает себя всякий раз, когда понимает, что рискует переступить черту, — его игра в «притяни-оттолкни» подозрительная и бездарная, но пираты Шляпы как будто не замечают — то ли слишком вовлечены, то ли слишком верят в решение своего капитана. Он говорит, что они не друзья; что альянс — лишь временная мера; Луффи ему улыбается — так же, как и всем, и среди всех только Трафальгару эта улыбка ощущается, как удар под дых. Расстояние в пару метров оказывается мучительнее и горче, чем прежние тысячи морских миль, моря не заканчиваются, и Трафальгару хочется вырвать из клетки рёбер своё гадко ноющее чёрт-те что. Следя за Луффи издалека, Трафальгар понимает — их метки сработали, они работали всё это время, но тихо и в одну сторону. — Что ты думаешь по поводу своей метки, Шляпа-я? — спрашивает Трафальгар, когда первые очертания Дресс Розы с носа Таузенд Санни становится видно невооружённым глазом. Он напряжённо всматривается в разноцветные крыши домов и пики замка, неумолимо к ним приближающиеся. Это лишь вопрос времени, когда всё пойдёт не по плану, знает Ло; Дофламинго не имеет привычки оставлять предателей в живых. — Этой? — Луффи рассекает меченой рукой воздух, позволяя Трафальгару увидеть такую знакомую красную полосу у него на ладони. — Раньше я ненавидел её. А сейчас мне всё равно. Трафальгар поджимает губы, впивается пальцами в фальшборт. Он рискует содрать ногти, если продолжит так; крови из-под них хватило бы, чтобы написать на блестящем дереве несколько признаний в его постылой любви. Трафальгару больно, но он хочет ещё больнее: — Ты никогда не думал о том, кто?.. — Нет! — весело перебивает Луффи. — Я должен стать Королём Пиратов. Если и есть в мире какая-то девчонка с такой же полоской, я её не жду. Надеюсь, она меня тоже. Трафальгар не девчонка, и Трафальгар ничего не ждёт. . Луффи проходит через ад и спасает их обоих — Трафальгар с отвращением отмечает, что ни за что бы не справился в одиночку. Думать об этом гадко, потому что, выходит, в реальности Шляпа оказывается ему даже нужнее, чем Трафальгар хочет думать всё это время до. Доброта Луффи встаёт ему поперёк горла, она искренне-кислая и отдаёт йодом, ощущается, как сдобренная морской солью долька лайма во рту — Трафальгар может пить ром, не закусывая, и он пьёт. На корабле Бартоломео пьют все; Луффи радуется своим победам — Трафальгару болезненно нравится наблюдать за этим. Ему не нравится, что Демон Охары наблюдает за ним. — Я кое-что заметила, — говорит Робин, когда их молчание становится слишком странным. — Насчёт метки Луффи. Ло избегает смотреть этой женщине в глаза: ему кажется, что если их взгляды встретятся, Робин прочитает его, как открытую книгу, которая не сможет соврать. На самом деле, он думает о том, что она уже давно могла сделать это — в компании сумасшедших пиратов Шляпы у Трафальгара получается быть осторожным лишь едва. — Почему это должно быть мне интересно? — спрашивает он. — Не знаю, может, как врачу? — Робин находится с ответом легко, почти виртуозно. «Если ты сбежишь, это будет слишком подозрительно, господин Д. Ватер Ло» — упорно слышит Трафальгар в её тронутом деликатной насмешкой голосе. Женщина не кажется пьяной, а у Трафальгара опасно пустеет голова. — Она стала бледнее за эти два года, — говорит Робин. — Метки — малоизученное, странное явление. Всё может быть, — парирует Трафальгар. Он привычно щетинится и надеется закончить этот разговор. — Я читала об этом. Ещё на своей родине, — продолжает Робин. — К сожалению, не думаю, что где-то могли остаться материалы, которые подтвердили бы мои слова. Трафальгар не хочет выказывать интерес, но что-то давит на него мнимым дулом у виска: — Говори. — Тело может начать отвергать метку, если человек искренне того захочет. В таком случае, если «суженные» встретятся, ничего может и не произойти. Спящие метки не толкнут их друг к другу, — поясняет Робин, и Трафальгар едва успевает вслед за ней собирать пазлы в своей голове. — При обоюдном желании «механизм» очень легко наладить. Но если желания нет... Или если по каким-то причинам «суженные» не будут вместе, метки начнут исчезать. — Хочешь сказать, Луффи встречал кого-то с такой же меткой? — уточняет Трафальгар, тщетно надеясь скинуть с себя ощущение таких липких чужих подозрений. — Думаю, да. Возможно, просто не заметил, — Робин растягивает последнюю фразу, и у Ло не остаётся сомнений — его подозревают. — Или не хочет говорить. Так или иначе, если ситуация не изменится, метка исчезнет. — Это как-то скажется на нём? — спрашивает Ло, не задумываясь, и получается как-то взволнованно и слишком резко. — Физически вряд ли, но, если книги не врут... Полюбить он больше не сможет. Никого, — последнее слово Робин произносит с лёгким нажимом. — По крайней мере, в том плане, о котором мы с тобой говорим. Трафальгар прикрывает глаза; ему хочется растянуть в вечность минуту молчания по тому времени, когда он не был так отравляюще и безнадёжно влюблён. — Что ж, — Ло протяжно и шумно выдыхает. — Он ненавидит свою метку. Возможно, это к лучшему. На пути к большой мечте бессмысленно обременять себя такой связью. И он знает, о чём говорит, потому что оказывается обременён ею сам. Робин чокается с ним на прощание и куда-то уходит; Ло смотрит ей в спину с печальной завистью — приятно, наверное, иметь возможность закончить разговор тогда, когда сам захочешь. Трафальгар выпивает из своей кружки всё до капли; почему это происходит с ним? . Трафальгар смотрит на Луффи, и в нём то и дело вспыхивает постыдное желание во всём сознаться. Возможно, если бы он это сделал, у них появился хотя бы какой-то шанс, но Трафальгар соскребает зубами незаживающие корочки со своих вечно солоноватых губ и загоняет эти крамольные мысли туда, откуда не сможет их достать. Болезнь-Любви-До-Гроба обходит Луффи стороной, а Трафальгар не против поболеть за двоих. — Подсяду? — говорит Робин, и Ло безынтересно кивает ей. Сквозь дрожащий воздух над костром Трафальгар видит Луффи, окружённого пьяными Минками и такими же пьяными пиратами Сердца. Робин опускается на бревно рядом с Ло, подкидывает в огонь сухую ветку; пламя охотно её принимает и благодарно трещит в ответ. — Меня кое-что тревожит, — говорит Робин. — Что-то не так, Нико-я? — Я думаю о том человеке. «Суженный» Луффи, — осторожно начинает она. — Ведь, возможно, он в него влюблён. Если метка Луффи исчезнет, этот человек будет обречён любить без ответа вечно. Я не знаю, насколько мучительно это может быть. Луффи громко смеётся — Трафальгар рад, что он может так. Не все мечты должны сбываться, думает Ло, и ему комфортно в этом море несбыточных мечт. — Что думаешь? — спрашивает Робин. — Не знаю, — говорит Трафальгар. — Я никогда не любил.