demon chaperon

Ты не возражаешь, если я буду охотиться только за твоим телом?

      Горячая вода струилась тонкой полосой по бортам лакированной ванны. Двое теплились в окрашиваемой краснотой воде. Нежно и больно закусывая клыками, Ацуши вырывал стоны из уст своего хозяина и раба. Босс портовой мафии был слишком падок на нечеловеческую сторону своего подчинённого.       Роли менялись: под лучами солнца, теснимого тучами, Осаму изнывался над разумом Ацуши, под смеркающимися звездами власть перетекала в руки юного подчинённого. Таков уговор, таково сердце их отношении. Дурман насилия застилал разум, стесняя благочестие. Едкими словами въедался Дазай в поступки и речи Накаджимы, он же тигриными клыками изнывал тело босса.       Дазай мелко дрожал под бледным телом юноши, закидывая голову от кровавых укусов на худом теле, млея от удовольствия, что приносила шипение и бурление крови. Тигриные когти гуляли по прозрачной коже, стянувшейся шелком на костях, разрывали влажные бинты на предплечье. Осаму шипел от глубоких царапин, что оставлял Ацуши. Сытым котом слизывал раны: солоноватая на вкус, ярко алая кровь забивалась во рту у обоих. Жадно впивались губами друг друга, острые клыки кусали и мяли наливные розой губы, удовлетворительно урча оглядывая лик своего творения.       Помутненный полуголый мокрый Дазай лежал в экстазе лишь от животной страсти своего подчинённого. Белая рубашка растекалась багровыми акварельными пятнами, по подбородку стекала красноватая нить слюни. Нижняя губа красная, израненная дергалась. Алые щеки, опущенные глаза, открытые срывом тканей до ванной. Он шептал, просил о большем, а раб и рад подчиниться своему хозяину.       Ацуши сжал руку на бугорке в офисных брюках, ловя ртом шумные глотки воздуха. Вкус металла сбивался сладким ароматом спелого яблока. Накаджима своевольничал: прикусывал израненные губы, язык, что желал брать верх над ним. Он любил, когда Осаму был под ним, когда подминался под него. Становился таким славным мальчиком, что не поднимет руку на него. Тогда была власть над ним. Вьющийся и бьющийся в тягучей неудовлетворенности босс был его любимый образ, с которого можно писать картины маслом в багровых тонах.       Схватившись за влажные каштановые волосы, Ацуши оттянул голову, открывая сизоватую шею. Бинты вольными мотками обвисали до ключиц, распутавшись липли к жаром забитому телу. Пульсирующее скорое сердцебиение, улавливаемое острым зрением тигра, манил своей живостью. Раз прикусить и того достаточно. Однако ж нельзя оставлять хозяина голодным на плоть. Он оставил мокрую дорожку у сонной артерии, вдыхая мускуса аромат.       Руки стянули тяжелодающиеся брюки вместе с бельём, оголяя чужое возбуждение. Лёгкое игровое касание раздражающее Дазая — удовлетворенность Ацуши. Плавное движение ноющего тела, сотрясающее остывающую гладь воды. Босс ныл и мычал в руку, подставляясь под сильные руки Накаджимы.       Язык гулял по влажной солоноватым ключицам, слизывали поблескивающие в тусклой ванной крупицы слез на уголках глаз босса. Осаму до белизны сжимал руки на бортах, то хватался за Ацуши, притягивая его к себе, подставляясь под кровавые поцелуи. Взращенная своими руками соцветие хиганбана занимали разум Дазая, когда перед глазами плясали круги. Ноги поджимались, онемели от накатывающего конца.       — А... Ацуши, — глотались слова тяжёлым слогом в иступлении.       Немой крик вырванный едким укусом в сонную артерии. Тело билось в безумстве удовольствия. Кровь билась струёй, скатываясь по телу и растворяясь чудными узорами, сплетение паучиных лап.       Ацуши присел на другом краю ванны, наблюдая за коротким биением тела. На лице Дазая расплылась улыбка удовольствия, глаза медленно смыкались под тяжестью. Накаджима рефлекторно слизал вязкую жидкость на руке, вкладывая по два пальца.       — Неужели тебе не хочется меня убить? — босс стоял у широкого окна. Стеклянное голубое осеннее небо с медленно плывущими мягкими облаками. Кабинетная тишина, сбиваемая дыханием и тиком часов в кармане.       — Глупый вопрос, — заметил Ацуши, раскинувшись на кресле и разворачивая газету.       — Ой, да ответь. Жалко что ли, — пропел Дазай в своей самой редкой манере. — Да или нет?       — Да.       — Как взаимно, — рука легла на светлые волосы Ацуши, легонько потрепав её. Осаму присел на соседнее кресло, закинув ногу на ногу. — У тебя есть уникальное право на это.       — А дальше что? Занять твоё место? Неинтересно, — взглянул он на босса.       — Свобода. Ты и я будем свободны. Иди на четыре стороны. Звучит чудесно, как по мне.       Ацуши всхлипнул, разрыдавшись в миг. Слезы стекали ручьями по щеке, он приобнял себя, подтянув колени. Что он натворил? Никакое другое убийство не вызывала у него чувство горечи и сожаления, сменяемое редким восторгом. Это было подобно помешательству. Свобода от чего это все?

Этого не произойдет. Если ты заставишь меня.