Лазарь

— Игорь Константинович, здравствуйте! — чопорная дама в идеально подогнанном под фигуру костюме вызывала какое-то неприятное чувство в животе. Игорь чувствовал себя точно так же, когда его вызывали к директору в школе. И пусть те годы были далеко позади, от привычки нервно постукивать пальцами по бедру ему избавиться не удалось. Он дурно пах, потому что забыл в выходные закинуть одежду в стирку. Он проспал на работу и не успел в итоге поесть. Вместо привычных дел его вызвали в смежный департамент. Одним словом — утро понедельника не задалось. — Утро, Анастасия Евгеньевна, — кивнул он головой, будучи осведомлённым молоденьким секретарем ещё по телефону, кто именно желал его видеть в министерстве здравоохранения, причем, едва ли не на самом высоком уровне: — Чем могу быть полезен? Честно говоря, на ум Грому ничего не приходило, донором универсальным он не был, на здоровье не жаловался, хотя теперь и было на что: уж больно сильно зудела мозоль, натертая новыми ботинками. Его бы воля, он бы всю жизнь в одной паре улицы города месил, но подошва имела отвратительное свойство лопаться за несколько месяцев бега, сколько бы он за новую пару ни платил. Поэтому ситуация эта с мозолью за грани нормы не выходила: Игорь всегда две недели разнашивал, месяц носил в удовольствие, а после ещё две недели донашивал, чувствуя, как при каждом шаге холодная вода заливается внутрь и начинает чавкать. — Понимаете, товарищ майор, в нашей стране грядут непростые времена. И нам: мне, людям вышестоящим, да и всем гражданам, — пояснила она, — очень нужна ваша помощь как преданного гражданина с острым чувством справедливости. Яснее от этого ни на йоту не стало. Впрочем, поняв, что разговор займет дольше одной минуты, Игорь все же согласился сесть. Видит бог, виной тому была все та же мозоль, неприятно отдающая жжением в черепушку при малейшем движении. Он провалился в мягкое кресло, влип, врос, невольно сглатывая со слюной мысль о том, что такими удобными их наверняка делают нарочно, чтобы всякий гость при малейшем недовольстве не предпринимал попытки сбежать, не желая лишиться этих замшевых уютных объятий. — Уже завтра, после подсчёта голосов, в наше государство войдёт новый субъект. Этот год был непростым для всех нас. Знаю, что для вас — в особенности, и все же будущее никаких простых выборов нам не сулит. От вашего содействия, не побоюсь этих слов, сейчас зависит судьба всего русскоговорящего народа, — никак не кончалось длительное вступление. Гром невольно представлял, что ему предложат что-то комичное в итоге: сердечную мышцу президенту пожертвовать, например. Считай, сердце за родину отдать. Впрочем, предположения эти вслух он высказывать не торопился, только кивал головой, уверенно так, призывая женщину продолжать. — Последние несколько лет мы, совместно с министерством Науки и технологий, занимались инновационной разработкой. Теперь этот огромный проект находится в стадии тестирования, и вы — один из тех людей, кто может нам помочь полноценно это исследование провести. Думаю, это можно назвать революционным изменением в исправительной системе: наверняка, за время работы вы не раз сталкивались с её низкой эффективностью. Теперь же мы приближаемся к коэффициенту, близкому к единице, — заключила она и замолчала, складывая руки перед собой на столе, точно не собиралась больше говорить ни слова, пока не получит согласия. — Анастасия Евгеньевна? — голосовой командой Игорь попытался запустить проигрыватель вновь, но ему только подвинули кипу бумажек и ручку. — К сожалению, большего без вашего письменного согласия я не могу говорить. Согласиться Грому предстояло разом на все: на гриф «Совершенно секретно», на видеонаблюдение в квартире, на отсутствие претензий в случае причинения вреда здоровью или смерти, и все это сроком на весь следующий год. Игорь поставил ручку кончиком в место для подписи: в сущности, после Венеции ему нечего было терять. Останавливало его, пожалуй, только то, что на весь период исследования он будет официально отстранен от дел. — Что будет в случае «самодеятельности»? — уточнил, шурша страницами, чтобы указать даме на тот самый пункт. В глазах ее сверкнули искорки, так, будто наконец замкнулся контакт. Она встала, качнув округлыми бедрами, и подошла к окну, выдерживая почти театральную паузу, прежде чем ответить. — Мы обсуждали этот вопрос и пришли к выводу, что подобного рода вероятность была бы даже кстати. Никаких санкций за этим не последует, но, так как мы не имеем права закрепить это в договоре официально, то и на помощь в случае чего рассчитывать не стоит. Игорь, я ведь правильно понимаю, что после событий прошедшего года вы не станете обращаться за помощью к знакомым и подвергать их опасности? — эта женщина знала пугающе много. И если смерть товарищей, семьи, друзей, Гром был не в силах держать в секрете, то каким образом червячок-доносчик забрался в его голову и передал все властям, Игорь откровенно не понимал. Всего этого было достаточно, чтобы вырваться из объятий замшевого кресла, отказаться, уйти. Но червячок в голове, видимо, и на этот счёт его заложил. Игорь видел по чужому лицу: женщина не сомневалась в том, что закорючку на бумаге он поставит. Возможно, потому его в тот день и пригласили именно в министерство здравоохранения, а не в любое другое место. Это ведомство плотно ассоциировалось со спасением жизни, а Игорю, после серии неудач, нужно было записать на свой счёт бессчетное количество жизней, чтобы хоть на полшага приблизиться к чувству искупления. Отказаться от подобного рода перспективы, сколь бы вилами на воде она ни была писана, Игорь заставить себя не мог ну никак. — А если я откажусь? — все вышесказанное никак не отменяло желания получить ещё хоть толику информации, прежде чем оставить автограф на бланке. — Игорь, Вам не кажется странным, что, убив человека, пусть даже преступника, вы не только остались на свободе, но даже при должности? — стоило сразу принять всерьез слова женщины, что большего она не может сказать. Теперь предложение превратилось в ультиматум: Игорь либо геройствует так, либо совсем никак. Это не дядя Федя и не семейная перепалка. — Вас понял, — не оставляя внутренних подозрений, кивает он с кривой усмешкой. В начале завитка расплывается причудливая клякса от черных гелиевых чернил, а женщина расплывается в довольной улыбке, подходя к сейфу, чтобы ввести цифровой пароль. Гнетущее неведение ходит за ним следом вплоть до четверга, к которому обещали подготовить все дальнейшие указания и ввести в курс исследования. Загадка без подсказок, которую, сколько ни листай новостные сводки и не ройся на сайтах госведомств, у Игоря не получается разгадать. Он как раз заходит в режим «инкогнито» на компьютере, запасшись утренним кофе, когда на телефон приходит сообщение со временем и местом встречи, и, практически одновременно с этим, Федор Иванович из кабинета кричит: — Гром, зайди. Тебя отстраняют от дел! Всех! — в его голосе уйма разочарования, сожаления и гнева. И, наверное, впервые Игорь на все упрёки только ровно кивает, не пытаясь оправдываться или возникать. Сдает табельное, ксиву, даже обещается форму в ближайшее время занести, поглядывая на часы в попытках понять, успеет ли через утренние пробки к месту в назначенный срок попасть, или нет. Не успевает. Впрочем, об этом ему никто и слова не говорит, только досматривают на входе в здание министерства. Лиц в кабинете теперь на порядок больше: сильнее всего Грома удивляют почему-то те, что в белых халатах, хотя чему удивляться, когда речь изначально о каких-то исследованиях и медицине шла? Сухое официальное приветствие сменяется все тем же предложением присесть, и Игорю кажется, что у него дежавю, что он опять слышит только какие-то абстрактные фразы о важности и инновациях, о том, что это перевернет весь мир, и никакой конкретики, ни-ко-гда. Но едва он собирается возразить, как статный мужчина в форме сразу перехватывает внимание на себя одной короткой и ёмкой фразой: — Имя Олег Волков Вам о чем-нибудь говорит? Тут, наверное, стоило ответить, что да. Но связки почему-то странно и хлипко сомкнулись, давая возможность только кивнуть головой, подозрительно сведя брови. — Конечно. Вы убили его любовника, очевидно, да, — мужчина заканчивает за него сам, не давая толком времени, чтобы возразить или, по крайней мере дополнить озвученную картину фактами поистине важными. — Мы занимаемся исследованиями в сфере корректировки памяти с тех пор, как учёные всего мира пришли к выводу, что генетика определяет человека лишь на сотую часть. Остальное же —следствие пластичности психики и влияния на нее окружающей среды. Он попал в это исследование после экстрадиции из Италии и, должен признать, за все время это был практически самый успешный эксперимент, — больше Игорь не отвлекался на пространные внутренние рассуждения о том, что происходящее — просто фарс. Слушал внимательно, силясь из всего вычленить ответ на простой вопрос: «При чем здесь я?» Слово у военного в тот же момент перехватил, как Гром выяснил позже, учёный, разъясняя, что менять воспоминания кардинально — и сейчас непосильная задача, но они научились делать простые операции. Проще говоря, переключать тумблер и перенаправлять ток. Превращать убийцу в пацифиста, чтобы ощущение оружия в руках вызывало ужас, а не приятную дрожь. Превращать пацифиста в убийцу, если только это можно сделать, заменив ничтожно маленькую деталь. — С Волковым нам было просто, поскольку в его жизни была только одна ключевая фигура. Впрочем, заменить её на кого-то несуществующего мы не можем, не можем добавить новые фигуры на поле и, так уж сложилось, что изо всех людей, которых он знал, на роль положительного примера вы подошли лучше других. Благо, когда Разумовский находился в помешательстве, он очень много о вас говорил, чтобы картинка в памяти была в достаточной степени ясной, — заключил мужчина в халате, оставляя ручкой какую-то заметку в блокноте. И, по-видимому, Игорю на этот монолог предстояло что-то сказать. Он понимал, к чему клонила история, оставалось только задать вертевшийся на языке вопрос: — При чем здесь я? — ему кажется, что отзвук его голоса ещё долгий десяток секунд гуляет по кабинету, подозрительно заставленному мебелью, чтобы было эхо. — Вы нужны, чтобы проверить, насколько прочны искусственные нейронные связи, — пояснил учёный и резко замолчал. Анастасия Евгеньевна посмотрела на него с едва заметным упреком, вздохнула, и, видимо, смирившись с полнейшим отсутствием эмпатии в кругу научного сообщества, продолжила сама: — Дело в том, что сейчас он уверен, что вы дружны с самых детских лет, и нам нужно выяснить, изменится ли его восприятие и воспоминания при непосредственном контакте. Вы вольны себя вести сколь угодно грубо, разумеется, в рамках закона. Но я напомню, что это — революция в исправительной системе, и человек уже понёс соразмерное преступлению наказание. Насколько нам известно, вы не сторонник убийств, и сами считаете, что люди заслуживают не только наказания, но и второй шанс? Было бы грустно, если бы все ваши убеждения сломались при первом же столкновении с личным жизненным опытом. Игорю нужно было переварить и подумать. Понять, входят ли вообще в рамки закона те эксперименты, о которых ему серьезно рассказывают прямо сейчас. Но факт был в том, что улицы Петербурга полнились рецидивами, а закон не предполагал пожизненно заключения для всякого человека, совершившего насильственное преступление. И, возможно, подобная «коррекция» была бы гуманным способом избавить мир от всех перегибов. В голову почему-то пришел недавний митинг и петиция за кастрацию педофилов. Не гуманнее ли сделать так, чтобы их воротило от одной мысли о растлении? Будто услышав его мысли, женщина проговорила: — Это в будущем даст возможность не только избежать рецидивов, но и предотвращать первые преступления. Кивок головой случился словно бы сам собой. Будто что-то внутри, независимо от самого Игоря Грома, было сильнее и больше глубокого чувства личной неприязни. И сопротивляться этому чему-то он решительно себе запретил. А дальше все было как в тумане: инструктажи, кипы бумаг на подпись, установка камер видеонаблюдения в собственной квартире и шутки установщиков: мол, очень удачно, что в туалете не оказалось двери. Игорь, только стоя у ворот обычной городской больницы, понял, что подписался прожить год (или срок до момента провала испытаний) бок о бок с опасным врагом. Самой большой проблемой это казалось ему ровным счётом до той минуты, пока враг, с предусмотрено заложенной за ухо сигаретой, не перешагнул порог той самой больницы и, без всяких слов и приветствий, не сгреб его в объятья, совсем не по-вражески целуя за ухом. Игорь вдруг понял, что во всем ему сказанном был огромный нюанс: если он убил любовника, то, стало быть, и сам в чужих воспоминаниях роль вовсе не дружескую занял. Интересно, они нарочно не уточнили, или просто решили, что это очевидная как дважды два деталь? В голове предупредительным выстрелом звучит недавний разговор. Разумеется, Игорь спросил у всей этой делегации, подразумевает ли его согласие обязательство отыгрывать роль и не выдавать реальных обстоятельств ни словом, ни действием. По правде говоря, он вряд ли бы смог. Ему даже в школьных сценках прежде играть не приходилось, а здесь такой гигантский спектакль. Благо, Анастасия Евгеньевна в ответ на это отрицательно покачала головой: «Разумеется, нет. Даже, напротив, весь смысл исключительно в том, чтобы увидеть, будут ли разрушаться новые нейронные связи вне стерильных условий». Её тогда перебил ученый, торопливо повторяя, что мгновенно раскрывать все карты все же нельзя. Нужно какое-то время, чтобы искусственно заложенная основа все же закрепилась, соприкоснувшись с действительностью. И теперь, в сложившихся обстоятельствах, Игорь откровенно жалел, что не уточнил: какое-то — это сколько? Впрочем, сквозь сжатые зубы он все же признал, что вряд ли доктор наук имел в виду условные две секунды. Сухие губы обжигают, а сознание, в знак протеста этому жесту, подкидывает воспоминания о напарнике, теперь уже бывшем, который больше чем наполовину был покрыт фиолетово-багровыми гематомами. Нет. Нет. Нет. Так точно и однозначно не пойдёт. И лучше прояснить это сразу, парой ловких ударов объяснив, что они ни капельки не друзья. И Гром идёт на поводу у этого рационального желания, упираясь ладонями в чужую грудь, грубо отпихивая, и сам отступает на полшага, чтобы встать устойчивее и высвободить место для замаха. Но вместо ответа получает только какую-то кривую растерянную улыбку, разрушающую шум улицы невыносимой тишиной. Если подумать, Игорь видел Волкова дважды, но ни разу не слышал. Интересно, умел ли тот вообще говорить, или это было ещё одной малозначительной детально по мнению составителей контракта? Злиться так же, как секундой ранее, уже не выходит. Будто Гром — кастрюля с пельменями на плите, и едва кипяток, журча, начал выливаться наружу, умелый повар сразу снял крышку: внутри все ещё кипит с неистовой силой, но уже не выплёскивается через край. Он даже кулаки разжимает в каком-то странном примирительном жесте, говоря: — Не делай так, — и абсолютно не верящим себе голосом добавляет, — при людях. Нет, эти подонки в белых халатах точно запустили ему в мозг какого-то плотоядного червячка, чтобы тот выел весь здравый смысл и скрутился на его месте новой извилиной. Сам, без постороннего вмешательства, Гром бы точно ничего подобного не стал говорить, понимая, что это грозит рецидивом и новым извержением кипятка за пределы его кастрюли. Олег как-то уж больно серьезно кивает в ответ, и Гром почти окончательно убеждается, что он вовсе не умеет говорить. Следит с подозрением за тем, как тот оглядывается по сторонам, достав из-за уха сигарету, и чиркает жёлтой пластиковой зажигалкой, а после опровергает последний вывод Игоря Грома наконец подавая голос: — Вылетело из головы, там такая каша последнее время, — звучит практически как извинение. Неведомая рука убавляет газ на плите, и от этого странного внутреннего отлива становится почему-то только беспокойнее. От Волкова несло опасностью и больницей. Что тем, что другим, достаточно слабо, так что чуткий нюх уловил эти ноты только в замкнутом пространстве автомобиля. И то и другое с лихвой перебивало амбре дешёвых сигарет, и этот запах, в резонансе с другими, давал какое-то странное ощущение спокойствия. Игорь был, наверное, даже рад, что Олег не из болтливых, ведь иначе несомненно пришлось бы врать, а это, в отличие от молчания, ему трудно давалось. Говорил Волков исключительно по делу: на красном светофоре спросил, есть ли дома что-то из продуктов, не оставляя даже ни малейшего намёка на «у тебя». И едва Гром, отрицательно мотнув головой, смирился с фактом, что в ближайшее время его собственный дом ему единолично принадлежать не будет, его настиг следующий удар: — Остановишь возле Дикси на углу? — нет, все это было огромной ложью, они никогда не дружили и уж тем более не встречались. А значит то, что Волков знал, что они почти подъезжали к дому, знал, какой магазин был ближе всего к нему, — непосредственное свидетельство того, что в «прошлой жизни» он занимался слежкой. А, впрочем, с чего Игорь вообще принял весь этот спектакль за чистую монету? Может, это в действительности просто хорошая игра и начало второго акта? Нет. Шахмат ему хватило сполна.