Лазарь

Разувшись, Олег поднимает пакеты с пола и неожиданно для себя осознает, что ему нужно оглянуться по сторонам, чтобы понять, где в квартире находится кухня. Последнее время подобное случалось с ним слишком часто, будто после доброго десятка операций под наркозом и удара во время падения головой крыша пусть и не съехала совсем, но кладка посыпалась, балки все проржавели, и она начала протекать в десятках мест. Радовало то, что это касалось таких мелочей, как планировка квартиры — самое важное и привычное стояло на своих местах. Холодильник был по-прежнему пуст до такой степени, словно без его вмешательства Гром питался исключительно солнечной энергией и подножным кормом. Только небольшая баночка колы выделялась в нем ярким красным пятном. Но в этом одиночестве ей осталось пребывать совершенно недолго: в следующую минуту её потеснили два десятка яиц, литр молока, овощи и поддон с замороженной грудкой. На последний Олег посмотрел с толикой сомнения и достал обратно, решив, что, если сразу по льду нарезать на куски, то разморозится мясо скорее, а значит, и ужин можно будет устроить быстрей. Он вымыл руки, поставил вариться рис и отыскал в шкафу нож поострее, замечая какое-то уж больно скрытное наблюдение из-за косяка двери. Игорь выглядел, точно прижавшийся низко к земле перед атакой пёс, опасливый, излишне дерганный и нервный. Волков подумал, что можно забрать у человека удостоверение, но призвание — нельзя. — Мне врачи говорили, что тебя затаскали по всем возможным судам и отстранили от дел до выяснения обстоятельств. — Он даёт Игорю понять, что следак из него лучше, чем шпион, и за несколько минут слежки он успел выдать себя. И почему-то не встречает одобрения своей наблюдательности, только странный взгляд исподлобья, когда тот все же отлипает от дверного косяка и садится за кухонный стол. — Так и есть, — соглашается Игорь, заостряя своё внимание на широком ноже в чужих руках и, пользуясь тем, что пока всё идёт согласно предположениям ученых, предпринимает попытку изъять холодное оружие хитростью. — Ты же, ну, только из больницы, дай я… — Хочешь ножик? Попробуй отнять! — попытка сразу выходит из-под контроля. Игорь хмурится только сильнее, делая выпад: ну право, не принимать же улыбку преступника на веру и не подставлять же спину? Волков как-то причудливо перекидывает ножик из одной руки в другую, передразнивая: — Ну, я же только из больницы, Игорь? Неведомая жижа в черепной кастрюльке снова начинает закипать, настолько, что Гром в упор не видит ничего кроме ножа, который непременно нужно отнять. Даже того, что Волков нарочно берет рукоятку в кольцо лишь двумя пальцами, чтобы, соберись Игорь отбирать, ему не пришлось хвататься за лезвие. — Ладно, — мысленно собирается он, пытаясь рассчитать где и как хватать, чтобы гарантированно не заработать ножевое. Действует на выдохе, быстро и резко, совсем не играючи ставит подложку и выворачивает руку с ножом назад до той степени, пока кулак не разожмется, и тот не выпадет на пол, и даже немного сильней. — Игорь, брейк, — как-то уж больно обиженно звучит, особенно на фоне того как после Олег шипит и лезет в собственную сумку за аптечкой, делая с завидным профессионализмом какой-то внутримышечный укол. В этот раз конфорка гаснет полностью. Голова начинает стремительно остывать и понуро виснет с позором, давая Игорю рассмотреть собственное разукрашенное гневом лицо в отражении упавшего ножа. В этот раз извиняется уже он, одним словом, без каких-либо пояснений, открывая задвижки на кране, чтобы сполоснуть предмет молниеносного конфликта, а перед глазами вновь расцветает разномастными клетками шахматная доска. Игорь часто анализировал собственные ходы, не потому что сильно хотел, просто не мог иначе, не мог перестать выискивать своих ошибок. Только вот этот ход и срубленного слона он ошибкой никогда не считал, хоть и был несколько удивлен. Да, удивлен — самое подходящее слово для этого чувства. — Все путём, — летит в него сизая струйка дыма, словно чужая обида, учитывая обстоятельства, весьма справедливые, рассеялась в воздухе так же быстро. — Я сам ещё не привык. Игорь что-то согласно кивает, мысленно принимая на веру придуманное для него другим человеком оправдание. Ведь правда: здоровый мужик с боевым опытом наверняка бы вывернулся из такого захвата, дал бы ему, Игорю, вначале между ног, а после, согнувшемуся, ножом в спину. — Угостишь? — спрашивает, решив, что немного расслабиться и правда стоит, а после, со странным чувством довольства, долго крутит между пальцев тонкую и маленькую, но все-таки трубку мира, вынужденный признать, что он самолично был инициатором всего плохого, что произошло за последние часы, а Волков вон, отпихивает его плечом к окну подальше от шкварчащих и брызгающихся маслом мороженых кубиков мяса на сковородке. Две тарелки, заварник с чаем, пепельница, наскоро сооруженная из какой-то опустевшей банки на столе. Олег тянет в рот плов, ловко подцепив его с плоского блюда, и может утверждать наверняка: вкус тот же, что и всегда. Механическая память, кажется, так этот называется? Интересно, как ловко она обошла планировку квартиры, и как удачно осталась здесь. Теперь ему даже немного стыдно за все насмешки над Вадиком на службе, что это ужасно по-девчачьи, вести дневники. Сейчас, когда картинка прошлого словно снята на заляпанную жиром камеру, ему бы подобный блокнотик с заметками так бы удружил. Впрочем, о провалах в фактической информации он умело молчит, надеясь, что, как и говорили врачи, после возвращения в естественную среду большая часть воспоминаний вернется, нарастёт на каркас их поверхностной информации и необъяснимых с точки зрения логики чувств и эмоций. По крайней мере, они до сей поры его не подвели, идеально совпадая с постоянными однотипными вопросами послеоперационных дней. — Какое у вас хобби? — день изо дня спрашивала его аспирантка, так что Олег искренне потерял счёт, в который раз отвечает на вопрос. — Готовить. Любимый цвет — серый. Детская мечта — завести щенка. Ну, все как вчера? — и она каждый раз кивала, оставляя заметки на бланках. Теперь все эти бланки лежали в министерстве здравоохранения, рассортированные по датам, с закладками нескольких цветов. Красным был отмечен день, когда впервые переменился один из ответов. Жёлтым — день, когда ответы на большую часть ключевых вопросов стали верны. Зелёным — тот, в который Волков разлюбил кроваво-рыжий закат. Он и теперь на него не смотрел, будто бы дожидался, когда небо за окном станет привычного серого цвета, прежде чем повернуть голову. И все же в происходящем было что-то странное, что он теперь для себя никак не мог объяснить. Дерганность эту и настороженность, плохо скрытую за томиком Достоевского прямо посреди ужина. Впрочем, с того момента, когда они последний раз виделись, больше полугода прошло, да и обстоятельства эти простыми для Игоря никак назвать было нельзя. Две недели назад, когда он вдруг в просьбах своих о выписке попросил врача связаться с Громом, тот учтиво сообщил, что после тех событий Игорь разорвал контакты со всеми друзьями. По словам доктора Павлова, психиатра, он даже общался по поводу этого инцидента с комиссией МВД. И те аргументировали подобное поведение психологической травмой и желанием обеспечить дорогим людям безопасность посредствам отстранённости. Одним словом, того, что Игорь придёт, врач ему не обещал. Хотя зачем-то попросил повторить эту просьбу под запись, аргументируя, что от этого зависит вердикт комиссии, готов он к выписке или нет. И вот теперь, спустя две недели с небольшим, Волков старательно утешал себя этими доводами, полученными от людей с высшим образованием. И добавлял мысленно, что «это временно», и через зевок вслух поинтересовался: — Как еда? — этот простой вопрос почему-то вызывает на чужом лбу волнистые морщины, символизирующие трудный мыслительный процесс. Олег только лоб и видит, все остальное закрывает старенький книжный переплёт. — Вкусно, — Игорь точно собирал буквы в слово по штуке, как паззл. На деле же на этот вопрос он мог бы ответить сразу и честно, но не на то как именно он прозвучал. — Там кровать расстелена в спальне, можешь идти, — высказал предложение он и, мысленно запнувшись об это «какое-то время» и невозможность как-либо внятно обосновать, что сам он займет диван, ещё глубже нырнул за обложку книги. — Я пока тут почитаю. Интересно. Наверное, это подразумевает, что позже он придет туда же. Но ничего же не мешает случайно на диване уснуть? Впрочем, это снимает с повестки этот вопрос только на один день — проблему так или иначе придется решать. Но «рано или поздно» можно приравнять без угрызений совести к «какому-то времени», что позволит разрешить ситуацию. — Ладно, — слышит в ответ. — Тогда я в душ и спать. — Точно камень падает с души. Переговоров по этому поводу Гром бы точно не вынес, не проговорившись. Можно сказать, повезло, и, ухватив эту удачу за хвост, он перемещается на диван в гостиной вместе с кружкой чая и книгой, чтобы не вторгаться в чужое личное пространство. На кухне что-то шуршит, потом звон воды из крана сменяется рассеянным шелестом душевой лейки. Игорь зачем-то прислушивается к тому, как хрустит корыто, когда Олег переступает за борт. Волков ловит его на этом совершенно неведомым образом, выкрикивая через шум искусственного дождя, с усмешкой такой же теплой, как подслащенный чай на донце кружки: — Ванна на кухне — это просто отвратительно, я тебе говорил? — Да, каждый раз! — звонко кричит в ответ с запоздалым осознанием, что это Юля всегда ему так говорила. Кириллица в книжке в один миг превращается в странные причудливые иероглифы, Игорь больше не может и слова прочитать, бессмысленно пялясь на разворот бесконечное время. Он ведь не соврал, он на долю секунды сам в это поверил. Мокрые ноги хлестко шлепают по полу, Олег физически ощущает, как у него образуется своеобразная подошва из крошек и пыли. Мысленно решает посвятить утро следующего дня борьбе с этой проблемой. Тормозит, отряхивая ноги одну об другую, прежде чем перешагнуть порог кухни и наступить на ковёр. Смотрит на Игоря, который смотрит на книгу, и находит в этом отсутствии пересечений взглядов какую-то странную безмятежность. Ведь правда, когда с кем-то долгое время живёшь, теряешь необходимость следить. Это ему сейчас пока что всё как будто в новинку. Впрочем, сознание легко дорисовывает более жизнерадостный летний пейзаж за красивым резным окном и вентилятор где-нибудь напротив Игоря, чтобы от жары совсем не морило. А на руках, в местах вечно искусанных заусенцев, Олег почти физически ощущает едкий лимонный сок — он всегда был противником техники и давил их на лимонад исключительно вручную. Вспоминает засушенную мяту в банке внутри навесного шкафа и бегло спрашивает, будто бы эта небольшая деталь разом бы всё объяснила: — Игорь, а мята откуда? — может, кто угостил, но явно не из магазина. И вот тот отрывается от книжки, смотрит так, будто не расслышал вопрос, и как-то ещё, как-то странно, так, что хочется в зеркало заглянуть или хотя бы рукой по волосам провести, пытаясь понять, все ли смыл мыло, или густой кусок пены затерялся где-то на затылке, застрял. Олег сознательно удерживает свои руки от всяческих проявлений нервов примерно на уровне плеч, обнимая кухонный проем ладонями и слегка на нем повисая: — Откуда мята? — настойчиво повторяет вопрос, желая дополнить подробностями лимонадную картинку-фантазию-воспоминание-черт-пойми-что. — С дачи, — односложный ответ, глупо, наверное, было рассчитывать получить какой-то развернутый рассказ на эту тему. Во всяком случае, Олег и сам не особо любил попусту трепаться, и уж тем более не стал бы без веской причины кому-то пересказывать всю свою жизнь. «С дачи» — если подумать, не такой уж плохой ответ. Всполохами ярко-зелёного огромные грядки колхоза. Это точно было ещё раньше, ещё не здесь, так давно и зыбко, что кажется куда менее реальным, чем лимонное жжение в лунках ногтей, возвращающее к желанию завалить тонной мелких и очевидных вопросов. А я был на этой даче? Где она? Там только сад или есть огород? Мы там ночевали? Там центральное отопление или печка? Дача друзей, родственников, знакомых или наша, своя? И все они вместе скатываются в тугой кусок глупости, которым только кинуть в стену, чтобы срикошетило по лбу. Олег, ты действительно помнишь лица и имена всех друзей с дня рождения, а где находится дача, не разумеешь? Может, это не было настолько же важным, как секундное чувство ревности к пышногрудой даме с дождиком в волосах? Нет, нужно просто немного подождать. Доктор сказал, что остаточная амнезия пройдёт. — Спасибо, — Олег сам себя проверяет на прочность, крадется, мягко ступая по ковру, хотя он уже в полной мере себя обнаружил, а буквы в книге почти мгновенно разорвали короткий зрительный контакт. Он видит, как Игорь не глядя следит, прислушивается так старательно, что даже перестает дышать, когда Волков уходит из угла бокового обзора, переставая шуршать где-то за спинкой дивана, аккурат напротив входа в спальню. Даже оглядывается по сторонам, лишний раз отмечая, что единственное поставленное условие соблюдено, и посторонних людей нет в зоне видимости. Даёт себе обещание раствориться в темноте дверного проема раньше, чем что-то пойдёт не так в третий раз за день, и аккуратно кладет ещё слегка мокрые ладони на загорелую шею. Кадык под кожей дёргается, натягиваются жилки, словно музыкант вдруг тронул давно запылившийся инструмент. Тогда он без какого-либо счета перегибается через спинку дивана, ловит какой-то причудливо-вопросительный взгляд с тонкой ноткой испуга, и касается губами лба, расцепляя на шее пальцы. Олег выхватывает себе лишний миг, чтобы заметить, как кожа на месте контакта пошла причудливыми красными пятнами, и как эта нотка испуга наконец растворилась, прежде чем отступить на шаг и сказать: «Спокойной ночи». Полгода — это долго. Они, наверное, оба отвыкли. — Спокойной, — звучит тихим басом, бархатно и певуче. Все будет нормально, нужно только чуть-чуть подождать.