Лазарь

Нет. Игорь решает, что так не пойдет. Такого варианта не существует. Он такого исхода допустить не может, а иначе зачем вообще было это все? Простить, чтобы предать? Полюбить, чтобы предать? Вылечить, дать все всё вспомнить и сунуть обратно в человеческую мясорубку. Он подрывается с места так, будто способен что-то решить, будто в его человеческое тело на секунду вселилась божественная сила. Идёт к выходу из комнаты, его никто не останавливает. Коридор, поворот через двадцать метров и глухой тупик. Ебаный лабиринт. — Нет! — рявкает теперь вслух, возвращаясь в комнату к Рубинштейну. Хватает его за полы халата и с силой трясет: — Мы уйдем вместе. Нет. Я сейчас же уйду. — Мысль, что Олегу вовсе не стоит заходить в это здание, кажется очевидной, надо просто найти выход. Он рывком кидает доктора на пол, видя, как очки отлетают в дальний конец комнаты: — Открывайте! — Игорь, успокойтесь. Это ни к чему, — в голосе нет ни толики испуга. Это голос человека, поставившего капкан. Игорь могу бы его убить. Физически мог бы, ему бы хватило силы и техники. Но он стоит и не двигается, не понимая, как это — замахнуться ещё раз и ударить человека, который даже не защищается. — Открывайте! — повторяет как заевшая пластинка, с удивлением глядя, как Рубинштейн голосом просит вездесущую и при этом невидимую Анастасию открыть проход А-4. Здание гудит и заходится истошным писком и, обернувшись, Игорь видит, что стена исчезла. Вместо выхода Игорь видит операционную палату, такую же глухую и непробиваемую, с искусственным светом. — Мы с Олегом провели там очень много времени, — говорит доктор, так и не поднявшись с пола. — Вначале ему было очень больно. Не физически, я занимаюсь не этим. Мы ставим заплатки на душу и все проходит. Он когда-нибудь говорил что-то о Сергее? Вам когда-нибудь казалось, что он о нем вспоминает? — риторический вопрос, ответ на него Рубинштейн знал и без того. — И о Вас вспоминать не будет. Он не будет мучиться и не будет несчастным. Просто подпишите. Игорю кажется, будто эти слова нарочно подобраны так, чтобы ещё сильнее его взбесить. Но сопротивляться этому бешенству он не может. Кровь стучит в висках, он ощупывает стены, ищет швы, другие выходы и входы. Но нет и крошечного стыка, такого, чтобы хоть лист бумаги пропихнуть. — Вы будете жить как прежде, — утверждает доктор, и Игорь, зайдя в операционную, опрокидывает стойку инструментами. Та грохочет и рассыпается, падая на пол. — Не буду! — следом валится стол, и из этой горы металла Игорь выхватывает скальпель. Пыхтит, подходя ближе к врачу, угрожает убить трясущимися от злости руками. Он может, ему теперь даже есть чем. — Анастасия, выпустите меня, или!.. — обращается сам к вездесущей ассистентке, заслышав из динамика наверху её вопрос к своему боссу: — Вижу машину. Образец 194-й скоро прибудет. Подготовить стол в операционной? — Нет-нет-нет! — кричит Игорь. Игорь рыдает. Игорь прижимает скальпель к горлу врача. — Игорь, это ни к чему, — повторяет доктор всё так же спокойно. — Давайте поговорим. Вы хотите лишить меня ценного образца. Что вы предлагаете взамен? — разговор впервые сдвигается с мертвой точки. — Что вам нужно? Молчание? Чтобы полиция закрыла глаза? Что? — всё это глупо, отвратительно глупо, учитывая ресурсы этой конторы, бесшовные двери и запрещённые ООН исследования на людях. Это нарушает законы страны, законы морали, законы всего человеческого общества. Зачем им молчание Игоря? Олег словно тонет, а он пытается спасти его, вычерпывая ложкой океан. — Нет, — врач усмехается, не сдержавшись, — бюрократия мне не интересна, но если вы так привязались к преступнику, то можете остаться здесь вместо него. Скальпель дёргается в руке. Становится пластилиново-мягким. Грому кажется, что он сходит с ума. Может, выход есть? Может, он прямо здесь? Может, он просто его не видит. — Он не убил их, — сам не понимает, зачем говорит в противовес клейму «Преступник». Не может поспорить с тем, что он привязался. Включается монитор. Игорь видит подъезжающую красную машину и слышит команду Рубинштейна: — Настенька, подготовьте закись азота между дверями входной группы. Машина тормозит. Из водительской двери выходит Олег. — Убью! — Игорь делает рывок и врезается лбом в стекло. Лбом и руками. Когда оно здесь возникло? Было ли всегда? Доктор складывает вещи в коробки: документы, канцелярию, небольшую статуэтку символа года на столе. — Пара минут, и вы можете идти, Игорь. — Олег и «Пальмира 2012» подходят к входной группе вплотную, и створки раздвижных дверей начинают ход. — Ладно, — соглашается Гром. У него в любом из исходов нет никаких гарантий. У него вообще ничего нет, даже скальпель в руках пластилиновый. Но он должен попробовать. Он не может снова смотреть, как мучают близких ему людей. — Я вместо него. В комнате писком заходится датчик. Игорь видит отражение дыма на стекле и то, как на экране телевизора Олег наставляет оружие на девушку за стойкой регистратуры. Эхом сквозь плотную густую темноту слышит: — Настенька, передайте в Москву, что мы прибудем через пару часов. Образцы 76-88 останутся для погрузки оставшейся документации и оборудования. *** В бараках было холодно и сыро, примерно так же, как на душе. Жить среди десятков людей было чем-то привычным, Олег, кажется, всю жизнь так провёл: детский дом, казарма, палата больницы и вот теперь тюрьма. Много голосов, много матерных слов, но в сущности всё одно. Репутация шла впереди него: теракты, участие в боевых действиях, убитый голыми руками мужик и исчезнувший без вести майор полиции. Игоря, конечно, тоже повесили на него. Было странно, когда только начался судебный процесс, смотреть на Диму — избитого некогда им же мальчишку — и осознавать, что в безумных показаниях он — единственный человек, на которого можно опереться. Дима сломался на фотографиях трупов. Больше он верить Олегу, верить в Олега не смог. Винить его за это было бы безумием. На счёт Вадима Олег промолчал. У следователей и без него идеально сходилась картинка: машина в угоне, неудачный теракт возле управления МВД и более удачный в государственной больнице. Взяли с поличным. На руках кровь. В этом всём было бесконечное количество безнадёги. В постоянных допросах и постоянном: «Я его не убивал. Я хотел его спасти». Следователь за следователем закатывали глаза, вздыхая: «Боже мой!» Они не знали, какие у Игоря теплые руки. Не знали, как умело он укрывал их одеялом с головой. И самому Волкову с каждым днём это все меньше и меньше казалось правдой. Если ему изменили воспоминания, то, быть может, как раз на это? В самом деле, неужели Игорь мог бы его простить? Олег находил в этих мыслях зыбкое спасение от реальности, в которой любимый им человек был непонятно где и непонятно как. Реальности, на которую он никак не мог повлиять. Но все эти убеждения осыпались прахом в день, когда его пригласили в комнату для свиданий. Вадим сиял как начищенный пятак, был гладко выбрит и унизительно для Волкова хорош собой. О Громе они не говорили, но сам факт того, что события в больнице не были надуманы и внушены, доказывал то, что и теплые руки Олег не придумал. Нет, безусловно, его фантазия не могла быть так хороша. — Батька набирает среди ваших на фронт. Ты не истосковался ещё? — о том, что Россия несколько месяцев назад ввела войска на территорию другой страны, Волков знал: только об этом и о сигаретах здесь и говорили. — Устроишь? — больше вопросов смысла не было задавать. С автоматом лучше, чем с лопатой в руках, а бараки везде одинаковые. Вадим кивнул головой. Через четыре дня они уже сидели в вертушке. Так же, как раньше, но как-то не так. Вадим сказал, что это последний раз для него самого. По рассказам, там такое творилось, что оставалось только подчистить хвосты и свалить на остров свободы. Сказал, что без Олега с оружием было бы неправильно прощаться, потому что они по этому оружию братья. Впрочем, Волков был уверен, что смысл его вытаскивать крылся в чем-то другом. Их высадили на второй линии обороны. В вертушку на обратный путь занесли раненых и набилось битком живых. Лица у них были знакомые, но имен Волков не знал. — Лучше б не прилетали! — поделился с ними человек с ампутированной рукой. — Да уж, нахер, больше сюда ни ногой, — махнул рукой сидевший рядом с ним бородатый мужик и криво усмехнулся. Олег перевел взгляд ниже и понял, что он безногий. — Чё, артобстрелом накрыло? — спросил, кивнув головой. В Сирии у них ранения были и смерти были, но за несколько лет дай бог на пятую часть обновился слаженный отряд. Здесь людей было больше и все казалось другим. — Ага, дружественным огнем, один майор поехавший. Человек дождя ебаный, — по его лицу было понятно, что одними ранеными не обошлось. Безрукий парень помоложе тоже скривил лицо, добавляя: — Да, третий сектор обходи, брат, стороной. — Из наших? — удивился Волков. — Не, — хмыкнул кто-то ещё в глубине вертолета, — наши пока нормальные. А бюджетники эти контуженные все, как один. Ну кроме этого уебана. Как там его по фамилии? Дождь? Град? Гро… — лопасти вертушки дернулись, и она зажужжала гигантским шмелём.