Ты мой, и только мой.

Слова, услышанные в том ледяном не-месте между мирами, отдавались в его сознании гулким, разбивающимся эхом. Мысль, слабая и утешительная, шептала, что это всего лишь сон. Призрачный диалог со Смертью и призраками прошлого — не более чем порождение измученного разума, последний подарок перегруженной психики перед пробуждением. С этим тщетным утешением он попытался поднять веки, ощутить под спиной знакомый продавленный матрас гриффиндорского общежития. Но реальность, в которую он рухнул, оказалась куда более беспощадной. Его пронзил ужасающий, до костей пробирающий озноб. Мышцы свело мучительным спазмом, конечности он не чувствовал — они будто навсегда остались в том туманном озере. Кровь, густая и ледяная, едва сочилась по жилам, не в силах согреть окоченевшую плоть. Он был не в своей комнате. Он был нигде. Снег. Первое, что он увидел, едва разлепив ресницы, покрытые инеем. Кристально-белый, безжалостный, бесконечный. Он падал с неба, лежал на земле, кружился в воздухе — холодная, немая вселенная, не оставляющая места для жизни. Одиночество было абсолютным. Ни души, ни звука, кроме завывания ветра, похожего на похоронный плач. И лёд. Он лежал не на земле, а на толстой, мутной глади реки, вмерзшей в каменное ложе. Холод прожигал тонкую ткань рубахи, жалил кожу словно тысячи игл. Это был не сон. Сон не мог быть настолько… конкретным в своём мучении. Его тело вышло из повиновения, бьющееся в немой агонии, в конвульсиях, рвущих заледеневшие мышцы. А потом холод сменился жаром. Обманчивым, предательским. Внутри всё горело, будто его поджаривали на невидимом костре. Руки сами потянулись сорвать с себя одежду, обрести желанную прохладу. И затем… накатила волна блаженного, всепоглощающего тепла. Невыразимое облегчение разлилось по жилам, неся с собой сладкую, губительную истому. Перед глазами поплыли образы: уют гриффиндорской гостиной, смех Рона, улыбка Гермионы… Мир. Покой. Конец борьбе. Именно этого он и жаждал. Сдаться. Утонуть в этом забвении. Его сознание погасло. Хрупкое тело окончательно обмякло на ледяном ложе, засыпаемое падающим снегом, будто сама природа спешила похоронить его под белым саваном. Спустя время, показавшееся вечностью, по краю реки пробиралась женщина. Её фигура, сгорбленная под налетевшим ветром, казалась такой же хрупкой и беззащитной, как и окружающий пейзаж. Поношенное пальто, из которого давно повылезала поредевшая подкладка, почти не грело. Цепляясь за стволы голых деревьев, чтобы не рухнуть от изнеможения, она почти прошла мимо. Но краем глаза заметила тёмное пятно на белизне льда. Бесформенный комок, слишком уж похожий на человеческое тело. На детское тело. Ужас, острый и холодный, пронзил её острее ветра. Она поскользнулась, упала на колени рядом и принялась трясти замёрзшие плечико. — Мальчик! Мальчик, очнись! — её голос сорвался на шёпот, его уносило ветром. Ответа не было. Ни единого признака жизни. Лицо, припорошенное снегом, было бледным, как мрамор, с синеватым оттенком смерти. Отчаянная мольба сорвалась с её губ — мольба к Богу, к судьбе, к самому ребёнку — подать знак. И тогда она увидела это. Слабый, едва уловимый клубочек пара вырвался из его полуоткрытых губ. Слабый, трепетный выдох, которого не должно было быть. Жизнь, цепляющаяся за своё пристанище с невероятным упрямством. В тот миг всё решилось. Сбросив своё жалкое пальто, она закутала в него маленькое, хрупкое тельце. Поднять его было непросто — её собственные силы были на исходе, а тело казалось невыносимо тяжёлым, напитанным холодом и смертью. Но она понесла его, спотыкаясь и падая, к единственному месту, которое могло стать спасением — к мрачным, пропитанным запахом капусты и тоски стенам приюта «Вула». Переступив порог, она попала под огонь взгляда директрисы. Миссис Коул, женщина с лицом, высеченным из гранита жизненных невзгод, с седыми волосами, убранными в тугой узел, указала на свёрток в её руках. — Агата! Что это? — её голос был резким, как удар хлыста. — Миссис Коул… — Агата опустила ношу на пол, её собственное тело просилось вслед за ним. — Умоляю… Он жив… Ему нужна помощь… — Мест нет! Денег — тем более! — Миссис Коул вздохнула, и в её вздохе звучала не злоба, а бесконечная, выстраданная усталость. — Ещё один рот, да ещё и больной… Мы едва справляемся. Агата понимала. Понимала, что если он останется за дверью, его ждёт лишь безымянная могила на заброшенном погосте. Умереть, так и не узнав, что такое тепло. — Урежьте мне жалование! Наполовину! — слова вырывались с отчаянной скоростью. — Он может жить с Томом Реддлом, они ровесники, может, подружатся… Миссис Коул покачала головой, и в её потухших глазах мелькнула тень чего-то, похожего на страх. —Том… Он необычный мальчик. Он не потерпит соседа. Шансов у этого… нет. Ему просто не выжить. Но она сделала шаг вперёд. Присела на корточки и осторожно, почти с нежностью, отодвинула край пальто, чтобы взглянуть на лицо ребёнка. И замерла. — Святый Боже… — выдохнула она. Его кожа, обожжённая морозом, была не просто синей. Она была цвета мрамора и заката — бледная, почти фарфоровая, с багровыми, смертельными разводами. Но он дышал. Неглубоко, прерывисто, но дышал. Это было чудо, упрямое и немыслимое, большее, чем всё, что она видела за долгие годы в этих стенах. Тишина повисла на мгновение, нарушаемая лишь хриплым дыханием мальчика. — Агата… Отнеси его в лазарет. — тихо, но твёрдо произнесла Миссис Коул, поднимаясь. Её пальцы на миг коснулись ледяных волос ребёнка. — Соберите всё, что нужно. — бросила она распоряжение другим воспитательницам, уже суетящимся в коридоре. Облегчение, хлынувшее на Агату, было таким сильным, что она едва не расплакалась. — Сейчас, Миссис Коул. Директриса проводила её взглядом, и её шёпот был так тих, что его услышали лишь стены, давно привыкшие к чужим секретам: — Посмотрим… что принесёт нам эта зима.