Ты мой, и только мой.

Однажды вечером, когда сумерки сгустились, Том, отложив книгу, подошел к кровати Джина. Он стоял над ним несколько секунд, его темные глаза, казалось, сканировали каждую черту его лица. — Ты показал… неожиданную стойкость. — произнес Том наконец, его голос был ровным, лишенным похвалы, скорее констатирующим факт. — И любопытство. Опасное, но… интересное. Джин не шевелился, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Я решил, — продолжал Том, — что ты заслужил право увидеть нечто большее. Единственное, что в этом месте имеет хоть какую-то ценность. Он не стал объяснять дальше. Просто развернулся и вышел из комнаты, бросив на прощание: «Жди. Я вернусь.» Возвращение Тома было бесшумным, как и все его движения. В руках он держал ту самую грубую корзину из ивовых прутьев. Сердце Джина ушло в пятки. Том поставил корзину на пол между их кроватями и откинул крышку. Оттуда, медленно и величественно, поднялась голова ужа. Ее темно-оливковая чешуя казалась почти черной в тусклом свете комнаты. — Протяни руку, — скомандовал Том, его взгляд был пристальным, изучающим. — Медленно. Джин, повинуясь какому-то древнему инстинкту, осторожно протянул дрожащие пальцы. Он ожидал страха, омерзения, но вместо этого почувствовал лишь странное, тянущее любопытство. Змея скользнула своим прохладным телом по его ладони. И в этот миг, когда чешуя коснулась его кожи, что-то щелкнуло внутри. Не полное понимание, как тогда, в флигеле, а смутное, далекое эхо. Как отголосок из глубокого колодца. Он не слышал слов, но ощутил… настроение. Спокойную, древнюю мудрость и легкое любопытство. И его глаза… Его широко распахнутые глаза цвета летнего неба, а может быть, бледного аметиста — сияли. В них не было страха. Был восторг. Безмолвное, чистое изумление перед этой странной, холодной красотой. Том, наблюдавший за ним с ледяной интенсивностью, вдруг замер. Его собственное дыхание прервалось. Он смотрел не на змею, а на лицо Джина. На эти сияющие, поразительно яркие глаза, которые в полумраке комнаты казались двумя живыми самоцветами, наполненными внутренним светом. Что-то в его собственном, всегда жестко контролируемом выражении лица дрогнуло. На мгновение исчезла вся надменность, вся расчетливость. Осталось лишь чистое, незамутненное изумление. — Хочешь… — голос Тома прозвучал странно — не выше шепота, и в нем впервые зазвучала неуверенность, робость, которую Джин никогда раньше не слышал. Он будто предлагал не прикоснуться к змее, а дотронуться до чего-то хрупкого и сокровенного в самом себе. — Хочешь… их потрогать? Джин кивнул, не в силах вымолвить слово. Он подошел, опустился на колени рядом с корзиной. Его пальцы, уже не так дрожа, снова коснулись прохладной чешуи. Змеи, будто чувствуя его странную, частичную связь, потянулись к его теплу, скользнули по ладони нежно, без тени страха. Они приняли его. А Том… смотрел. Не на змей. На Джина. И в его темных, всегда нечитаемых глазах, было что-то новое. Что-то искреннее, почти светлое. Изумление. Признание. Что-то, от чего у Джина внутри все сжалось в сладком, болезненном комке. Так начались их тайные встречи. Ночные свидания с тенями и шепотами в глубине их комнаты. Первая ночь. Джин сидел на холодном полу, осторожно протягивая руку к корзине. Его дыхание срывалось от волнения. —Не дыши так громко. — прошипел Том, но без злости. Скорее… нервно. Сам он стоял в тени, руки сжаты в кулаки. Джин замер. Змея скользнула по его ладони. Холодная чешуя будто пела под пальцами. —Она… не боится меня. — прошептал Джин, и в голосе прозвучало восхищение. Том не ответил.Но его взгляд был пристальным, почти жадным, будто он впервые видел настоящее чудо. Третья ночь. Джин принес половинку яблока,спрятанную за пазухой. —Для кого? — Том нахмурился. —Для нее. — Джин кивнул на самую маленькую, робкую змейку. — Она такая маленькая… Должно быть, голодная. Том замер. Его глаза расширились от неожиданности. —Ты… запомнил… — Он не договорил. Но когда змейка приняла дар, его взгляд на Джина стал мягче. Что-то вроде благодарности, слишком непривычной для слов. Пятая ночь. Джин услышал,как Том говорит со змеями. Не приказами, а тихими, шипящими звуками, струящимися, как теплый шелк. —Что… что они говорят? — не удержался Джин. Том замолчал,резко обернувшись. Потом опустил взгляд. —Они… называют тебя… «Теплые Руки». Джин не сдержал улыбки.Том увидел. И угодки его губ дрогнули в ответ – почти неуловимо. Седьмая ночь. Джин прикоснулся к большой змее в тот же миг,когда Том прошептал ей что-то. И вдруг — Они почувствовали. Одно и то же. Тепло от прикосновения. Легкую дрожь. И понимание – чистое, ясное. Они чувствовали друг друга через змею. Том вдохнул резко,будто обжегшись током. —Ты… чувствуешь? — прошептал он, голос сорвался. Джин кивнул.Их взгляды встретились — и в них было столько изумления, столько непостижимой связи, что воздуха стало не хватать. Десятая ночь. Том склонился ближе,его дыхание коснулось щеки Джина. —Слушай, — прошептал он. — Вот так: «Ssssshaaaaa». Джин повторил. —Что это значит? —«Мой». — сказал Том, отведя взгляд. Но в его глазах было что-то еще. Гораздо большее. Что-то, что заставило Джина почувствовать себя испуганным и бесконечно счастливым. Он был его секретом. Двенадцатая ночь. Холод пробирал до костей.Змея скользнула к Джину, обвивая запястье. Том медленно протянул руку… Его пальцы коснулись пальцев Джина. Легко. Вопрошающе. Никто не дышал.Змея замерла между ними, живое звено. Джин не отвел руку. Его пальцы чуть сжались вокруг пальцев Тома. Он чувствовал легкую дрожь в той руке. —«Ssssha». — прошептал он вместо ответа. Мой. Мой секрет. И Том…понял. Его лицо смягчилось. Он кивнул. И пальцы его чуть сильнее прижались в ответ. Тринадцатая ночь. В комнату ворвался ледяной ветер.Джин продрог. Он проснулся от шороха. Том стоял над ним. Молча, с каменным лицом, но с невероятной осторожностью, он набросил на Джина свое одеяло. Его пальцы на мгновение коснулись плеча — прикосновение было неловким, но мягким. Всю ночь Джин чувствовал на себе его взгляд и тепло этого жеста. Через пару дней Джин вступился за Тома в столовой, закончив с разбитой губой. Вечером Том молча подошел с мокрым полотенцем. Он сел на край кровати Джина. Лицо его было непроницаемым, но руки, когда он промывал рану, дрожали. Джин видел бурю в его глазах — не злость, а что-то другое. Ярость за него? Заботу? Джин снова почувствовал порыв — обнять его. Но не посмел. Неделю спустя. Том объяснял сложный звук.Они сидели близко, плечом к плечу. Джин наконец произнес его верно. Том замер. —«Ssssha». — сказал он тихо, глядя прямо в глаза Джину. Но в этом слове была новая интонация. Не владение. Признание. Принадлежность. «Мой». Мой… Джин. За окном хлынул дождь. И это слово, сказанное так, как никогда раньше, сломало последнюю преграду. Волна тепла накрыла Джина. Он не думал. Он двинулся навстречу. Его руки обвили Тома. Неловко. Порывисто. Крепко. —Спасибо. — прошептал он, сам не зная за что. Том замер.Окаменел. Но потом — медленно, очень медленно — его руки поднялись и обняли Джина в ответ. Неловко. Скованно. Но крепко. Они стояли так, обнявшись под шум дождя. Двое мальчишек, нашедших друг в друге нечто большее. Нашедших дом. Первое настоящее объятие. И в нем не было слов. Только тепло. Только доверие. И тихое слово, витавшее в воздухе: «Ssssha». Мой. Навсегда.