Ты мой, и только мой.

Столовая приюта «Вула» гудела, как улей, наполненный ядом. Воздух был спертым и тяжелым, пропитанным запахом дезинфекции, затхлой капусты и немытой детской безысходности. Джин сидел в своем углу, механически переворачивая серую, безвкусную массу на тарелке. Физически он присутствовал здесь, но душа его витала в прошлой ночи, в объятиях Тома. Уголки его губ дрогнули в едва заметной, почти болезненной улыбке. Его. Только его. В этом жесте, прикрытом ложной неловкостью, была вся вселенная их тайны. Сегодня Тома снова не было — его вызвали к Миссис Коул. И, как хищник, чуя слабину, из тени выполз Дэннис Бишоп. Его коренастая фигура, вечно сжатая в позе готовности к удару, была воплощением тупой, стадной жестокости. Он и его приспешники уже успели бросить в Джина несколько хлебных шариков, споткнуться о его стул с нарочитым хохотом. Джин стискивал зубы до боли, глотая унижение вместе с комками безвкусной каши. Он и Том смертельно устали от этой вакханалии, но пока Том предпочитал изощренную, незримую месть, Джин просто терпел, копя ярость, капля за каплей наполнявшую его изнутри. И вот чаша переполнилась. Шум в столовой обрел четкие, ядовитые очертания. Дэннис, сидя за соседним столом, начал свой спектакль. Его голос, скрипучий и гнусный, резал воздух, целенаправленно достигая ушей Джина. «— …а наш Мессия Змеиный!» — Дэннис фальшиво вздохнул, делая паузу для драматизма. — «Опять слинял? Наверняка в своем гнилом углу с теми скользкими тварями возится. Воображаете, о чем они там шепчутся?» Он понизил голос до мерзкого шепота, подражая шипению: «Шш-шшш… мой холодный, скользкий дружок… хочешь погреться? Шшш…» Его свита фыркнула. — «Говорят, настоящий псих. Мамка его, слыхали? Померла, в грязи и блевоте, родив ублюдка. Сама-то была шалавой, бредила о каком-то богаче… Видать, от клиентов последних подхватила, что крыша и поехала!» Дэннис плюнул на грязный пол. «Яблочко от яблоньки недалеко падает. Кровь гнилая.» Джин почувствовал, как внутри все сжалось в ледяной, тяжелый шар. Меропа… умерла в одиночестве, но подарила жизнь. Ярость, смешанная с острой, щемящей жалостью к женщине, которую он никогда не знал, и к Тому, которого она оставила в этом аду, поднялась в нем черной волной. Хватит. Терпение лопнуло. Дэннис, заметив бледность Джина, усмехнулся и подошел вплотную. Его дыхание, с запахом дешевой еды и злобы, обдало Джина лицо. — «Эй, тихоня!» — голос Дэнниса стал слащаво-ядовитым. — «Что, твой повелитель змеючий сегодня тебя не удостоил? Обиделся, что его гадючки тебе больше нравятся?» Он наклонился, шепча так, чтобы слышали все вокруг: — «Все знают, с кем ты живёшь? С сыном женщины, которую знали все мужчины в округе.» Слова впились в Джина, как отравленные клинки. Он вскинул голову. В его глазах — обычно таких светлых, как бледный аметист, — вспыхнула знакомая, леденящая ярость. Ярость Гарри Поттера, слышавшего насмешки над погибшими родителями. Но теперь это пламя пожирало не его прошлое — оно защищало настоящее. Защищало Тома. Его Тома. Кулаки под столом сжались до хруста костяшек. - Не лезь. Он сам разберется. Он сильнее… — последний раз попытался уговорить себя Джин, опуская взгляд. Но Дэннис, увидев вспышку и приняв ее за слабость, сделал роковой шаг. Он встал, подбоченясь, и шагнул к Джину, его тень накрыла его. Слова о Меропе стали последней каплей. В сознании Джина смешались образы: маленький Том, ненавидимый всеми, и Том сейчас, доверяющий ему свои страхи и своих змей. Защита друга слилась воедино с защитой памяти женщины, давшей ему жизнь. Джин вскочил. Стул с грохотом опрокинулся. «ЗАТКНИСЬ!» — его голос, обычно тихий, пробил гул столовой, как удар набата. В нем была такая неожиданная мощь и первобытная ненависть, что Дэннис инстинктивно отпрянул. Джин шагнул навстречу. Глаза горели холодным синим пламенем. «Ты НИЧЕГО не понимаешь! Ни в нем, ни в его матери! Ты — просто трусливое животное, которое боится всего, что не влезает в твой крошечный, заплесневелый мозг!» Он не кричал. Он шипел. И в этом шипении слышался отзвук парселтанга, ярости Тома и многовекового гнева. «Он в тысячу раз сильнее тебя! И… и добрее! Он…» — Джин запнулся, не в силах выговорить «мой» вслух, но все его существо кричало об этом — преданность, ярость, любовь. Ошеломленный и униженный перед всей столовой, Дэннис с животным рыком бросился в атаку. Он был сильнее, грубее. Кулак, врезавшийся Джину в солнечное сплетение, вырвал из него стон и согнул пополам. Второй удар, в челюсть, отправил его на линолеум, липкий от пролитой пищи. Обеденный поднос с грохотом улетел в сторону. Но Джин не сдался. С хриплым воплем, больше от ярости, чем от боли, он извернулся, ударил Дэнниса по ноге, пытаясь повалить, бил что есть сил, дрался как загнанный зверь, защищающий свое логово. Это не была драка — это была грязная, отчаянная мясорубка. Алая струйка из носа Джина смешалась с кровью на рассеченной брови Дэнниса и зеленой жижей на полу. Воспитатели ворвались в эпицентр с криками. Их грубые руки, пахнущие мылом и раздражением, растащили дерущихся. Джина отшвырнули к стене. Он весь трясся, губа пульсировала болью, нос сочился кровью, рубашка висела лохмотьями. Но когда он поднял голову, его глаза, полные слез от боли и адреналина, пылали не болью, а победой. Он встал за Тома. Он сказал. Он принял удар. Взгляд его скользнул по перепуганным лицам младших детей, столпившихся у дверей. В их глазах читался не просто страх, а… изумление? Нечто новое. Карцер — заброшенная кладовая с дырами в потолке, сквозь которые лился бледный свет, — был холодным и пахнущим плесенью и отчаянием. Колени Джина дрожали от напряжения и холода. Он прижался лбом к шершавой, сырой стене, пытаясь усмирить дикую пульсацию в разбитой губе. Он узнает. Обязательно узнает. Мысль о Томе, о его возможной реакции — леденящей ярости, глубочайшем подозрении — была почти страшнее физической боли. Дверь карцера распахнулась не через час, а гораздо раньше. На пороге стоял Том. Он не врывался. Он возник, как воплощенная тень. Лицо — маска из белого мрамора. Но под ней Джин чувствовал бурю: ярость на Дэнниса, презрение к слабости, ослепляющее изумление от факта защиты и что-то еще, глубоко запрятанное и пугающе теплое. «Идиот.» — голос Тома был низким, шипящим, как у змеи перед ударом. — «Безмозглый, жалкий дурак! Что ты натворил?» Он резко шагнул вперед, его пальцы впились в подбородок Джина, грубо поворачивая его избитое лицо к свету. «Посмотри на себя! Разбитый. Ничтожный. И все ради чего? Чтобы цапнуть этого червя? Я бы разорвал его на куски без единого звука!» Но голос его срывался, выдавая неконтролируемую дрожь, дрожь чего-то, что он не мог сдержать. Джин не отвел взгляда. Синяк под глазом багровел, губа распухла, но в синих глазах горела непоколебимая твердость. «Он оскорблял тебя. И твою маму.» — сказал он тихо, но так, что каждое слово било, как молот. «Я не мог молчать. Никто не смеет.» Никакого сожаления. Только уверенность. «Он назвал тебя уродом. Сумасшедшим. Сказал, что твои змеи… гады.» Джин увидел, как при словах о змеях в глазах Тома что-то сжалось, как будто тронули открытый, кровоточащий нерв. Ярость Тома не угасла, но ее вектор сместился с Джина на Дэнниса. И появилось нечто незнакомое. Он все еще держал Джина за подбородок, но хватка потеряла сокрушающую силу, стала… вопрошающей. Его взгляд скользил по ссадинам, синяку, разбитой губе. «И ты решил, что твоя… жалкая сила что-то изменит?» — спросил он, но в вопросе было меньше презрения, больше глубокого, почти детского недоумения. Зачем? Ради меня? Ради… нее? Джин вдохнул, чувствуя, как боль в груди смешивается с чем-то острым и важным. Он посмотрел прямо в бездонные темные глаза Тома. — «Я не знаю ее, твою маму.» – начал он шепотом, и Том напрягся, пальцы сжались сильнее. — «Я не знаю, какой она была. Но…» Джин сделал паузу, ища слова, которые были бы правдой. Правдой для него самого. - …Я уже полюбил ее. За то, что она дала тебе жизнь. За то, что ты есть. Здесь. Со мной. Воздух вырвался из легких Тома с резким, беззвучным шипом. Он замер. Казалось, даже пыль в карцере перестала кружить. Его пальцы на подбородке Джина дрогнули. «Что… что ты сказал?» — голос был чуть слышным, хриплым от нахлынувших чувств — ледяной опасности и… немыслимой, запретной надежды? Он чувствовал искренность в словах о матери. Но как? Как можно любить того, кого не знаешь? — «Я просто знаю, что ты заслуживаешь защиты, Том.» — продолжил Джин, не отводя взгляда. Его рука осторожно легла поверх руки Тома, все еще сжимавшей его подбородок. Кровь с его пальцев смешалась с белизной костяшек Реддла. «Даже когда тебя нет рядом. Ssssha, помнишь?» Том резко дернул руку, словно обжегшись. Он резко отвернулся, его спина стала напряженной линией. Тишина в карцере стала густой, как смола. Джин видел, как судорожно работают мышцы на его спине под тонкой рубашкой. Потом Том повернулся. В руках его была мокрая, относительно чистая тряпка. Без единого слова, с привычной грубостью, но с поразительной, несвойственной ему осторожностью, он начал стирать кровь с лица Джина. Движения были резкими, но прикосновения тряпки к ранам — неожиданно нежными. Он не смотрел Джину в глаза. Сосредоточился на работе. Но его дыхание было неровным, а в уголке глаза, куда Джин мог разглядеть, дрожала какая-то влага. В этом молчаливом уходе бушевал океан: Ярость: На Дэнниса. На мир. На Джина за его слабость и за то, что тронул святое. Обязательство:Джин доказал верность кровью. Он его. Теперь Том должен защищать его в ответ. Всегда. Признание:Никто. Никогда. Так. За него. Это меняло все. Делало Джина неприкосновенным. Своим. Настоящим. Страх:Эта новая, страшная зависимость. Джин сидел смирно, позволяя Тому убирать следы битвы. Физическая боль была ничем по сравнению со щемящим теплом в груди. Он видел борьбу, чувствовал дрожь в руках Тома. Он открыл слишком много. Но он также знал: эта драка, его кровь и слова о Меропе сломали последнюю стену. Теперь Том не просто терпел его чувства — он был связан ими. Железно. Фатально. Когда они вышли из карцера, в коридоре повисла неловкая тишина. Старшие воспитанники косились с привычной опаской или презрением. Но потом случилось неожиданное. Маленькая девочка, лет семи, с которой Джин как-то поделился куском хлеба, робко подошла. В ее руке был небрежно завернутый в тряпицу кусок черствого пирога. Она молча сунула его Джину и тут же убежала, спрятавшись за юбку старшей девочки. Та старшая девочка, обычно насмешливая, не смотрела на Тома, но ее взгляд на Джине был… другим. Не враждебным. Любопытным? Потом еще один малыш, проходя мимо Тома, не отпрянул, как обычно, а быстро пробормотал: «Ваши змеи… они красивые?» — и умчался, не дожидаясь ответа. Тишина в коридоре после выхода из карцера длилась недолго. Ощущение у обоих мальчиков возникало такое, словно где-то рядом прорвало плотину. Не успела девочка с пирогом скрыться, как из-за угла, с лицом, искаженным от ужаса и гнева, вылетела Агата. — Джин! — Ее голос, обычно такой сдержанный, сорвался на крик. Она ринулась к нему, грубо оттеснив даже Тома одним движением плеча. Ее руки, грубые от работы, но сейчас дрожащие, потянулись к его избитому лицу, но не коснулись, замерли в воздухе. Глаза Агаты, широко распахнутые, были полны невыносимой боли. В них отражался не просто избитый воспитанник — там был призрак ее собственного мальчика, погибшего много лет назад, с такими же светлыми глазами. — Что они с тобой сделали?! Кто?! — Она обвела взглядом коридор, и ее взгляд, полный материнской ярости, заставил даже старших мальчишек отпрянуть. — Дэннис… — начал было Джин, но Агата не слушала. Она уже видела виновного в своем воображении. — Бишоп! — прошипела она так, что мурашки побежали по спине у всех. — Ему конец! Я лично… — Она снова повернулась к Джину, и вся ее ярость сменилась на дрожащую нежность. — Пойдем, милый. Пойдем ко мне. Я тебя обработаю, перевяжу… — Ее рука наконец коснулась его плеча, осторожно, как хрупкой вещицы. — Ты не должен был… нельзя было лезть… — В ее голосе слышались слезы. Она видела в Джине не бойца, защищавшего честь друга, а жертву, которую нужно спрятать и защитить. Том стоял чуть поодаль, застывший. Лицо его было каменным, но в глазах бушевала буря. Ревность? Ярость на то, что Агата смеет отталкивать его, когда Джин — его? Или странное понимание этой извращенной материнской жалости? Он видел, как Джин слегка отшатнулся от ее прикосновения, и в его взгляде мелькнуло неловкое сочувствие к ее боли, смешанное с дискомфортом. Джин не был ее сыном. Он был его… Джином. Его единственной связью с чем-то, что не было ненавистью или страхом. — Миссис Грин. — тихо, но твердо сказал Джин, делая шаг назад. Кровь с его губы капнула на пол. — Спасибо. Но… Том уже помог. В карцере. Я в порядке. — Он посмотрел на Тома, ища поддержки или просто подтверждения связи. Том едва заметно кивнул, его взгляд все еще был прикован к руке Агаты на плече Джина. Агата замерла. Ее взгляд метнулся от Джина к Тому Реддлу. В этом молчаливом обмене, в этом «я в порядке», сказанном с такой странной для избитого мальчика уверенностью, было что-то, что сломало ее порыв. Она увидела не только жертву, но и того, кто стоял за ним — темного, опасного, но… защитившего. И Джин выбрал его. Горечь смешалась с изумлением в ее глазах. Она медленно опустила руку. — Ладно… — прошептала она. — Но если что… сразу ко мне. Понял? Прямо ко мне. — Она еще раз обвела всех взглядом, полным предупреждения, особенно задержавшись на направлении, куда скрылся Дэннис, и тяжело зашагала прочь, оставив в коридоре гулкое эхо своей материнской тревоги. Вечером в их комнате Том молча бросил на кровать Джина свое одеяло — потолще. Сам устроился на своей койке, спиной к Джину, но не ушел во флигель. В темноте его голос прозвучал сдавленно, без привычной стали: «Бишоп завтра утром проснется с гнилыми крысами в постели. В его тарелке будут копошиться черви. И он узнает, каково это — лежать в грязи и блевоте. До конца своих дней он будет вспоминать, как он оскорбил её.» Это был не просто план мести. Это было святотатство. Осквернение обидчика в стиле, который мерзкий Дэннис мог понять только через собственную грязь. И обещание Джину: Ты защитил честь моей матери. Я сотру в пыль того, кто её осквернил. Джин укутался в одеяло, пахнущее Томом — пылью, старым деревом и чем-то неуловимо змеиным. Боль от ран пульсировала, но внутри горело пламя. Он протянул руку в темноту, не дотрагиваясь, просто — в направлении Тома. «Спасибо.» — прошептал он. Не за одеяло. Не за обещанную месть. За то, что он здесь. За то, что принял его защиту. За то, что позволил ему быть его секретом, его «Ssssha». Из темноты пришел ответ. Тихий, шипящий, как обещание и заклинание одновременно: «Ssssha.»