Ты мой, и только мой.

Тишина в приюте Вула была обманчивой. Она была густой, тяжёлой, пропитанной остаточным страхом, что висел в воздухе, как ядовитый туман после визита Грин-де-Вальда. Джин стоял у окна своей комнаты, пальцы бессильно вцепились в подоконник. За стеклом мирно играли дети — смешливые, беззаботные, настоящие. Они не чувствовали этого холодного, липкого ужаса. Они не видели теней, что шевелились чуть дольше обычного. — Конец. — стучало в висках. Это конец. Спокойные дни, выстраданные, украденные у судьбы, таяли, как последний снег на весеннем солнце. Он, Гарри Поттер, перерождённый в хрупком теле Джина, знал это чувство. Предчувствие бури. Затишье перед адом. Хогвартс. Название отзывалось в душе не радостным звоном волшебных колокольчиков, а погребальным звоном. Это был не тот замок из его снов — не место спасения, не дом. Это была ловушка. Лабиринт, где его ждали не друзья, а призраки прошлого, одетые в чужие лица. Не будет Гермионы, чей острый ум выручал из любой беды. Не будет Рона, чья верная рука всегда была на его плече. Не будет… никого. Только он. И Том. — Том. Сердце сжалось от боли и ужасающего, всепоглощающего противоречия. Том, который был его якорем в этом море одиночества. Том, чьи тёмные глаза загорались странным светом, когда он смотрел на него. Том, который был будущим Лордом Волан-Де-Мортом. Его Волан-Де-Мортом. И самое чудовищное — в нём самом всё ещё была магия. Дамблдор, молодой Дамблдор, с глазами, ещё не отягощёнными вековой скорбью, но уже несущими её зародыш, подтвердил это. Лёгкое прикосновение, искра… слабая, запутанная, но живая. Он не ожидал этого. Он думал, что смерть очистила его, даровала забвение. Но нет. Магия следовала за душой, как проклятие. А потом был Он. Грин-де-Вальд. Джин не видел его, но чувствовал. Его присутствие вонзилось в стены приюта, как ледяной кинжал, оставив после себя шрам на самой реальности. Воздух до сих пор вибрировал от сдерживаемой мощи, от немой угрозы, что исходила от того человека. Это был ужас иного порядка, незнакомый, древний, от которого кровь стыла в жилах. Джин закрыл глаза, пытаясь заглушить панику, что поднималась комом в горле. Он был абсолютно один. Один с чудовищным знанием будущего. Один с необходимостью остановить неизбежное. — Уберечь его. Не дать ему создать крестражи. Мысль была настолько огромной, что не умещалась в сознании. Как один хрупкий мальчик может встать на пути у величайшего тёмного мага всех времён? Как он может смотреть в глаза Тому, зная, что тот задумает убить его? Зная, что однажды его собственная кровь будет использована для возрождения тьмы? Страх парализовал. Он был всего лишь мальчиком. Сломанным, уставшим от битв, которые он уже проходил. Он не хотел новой войны. Он хотел тишины. Хотел, чтобы Том… чтобы Том всегда смотрел на него так — с этой странной, болезненной собственнической нежностью, а не с ненавистью врага. Из-за двери послышались шаги. Твёрдые, уверенные. Том. Джин резко обернулся, сердце бешено заколотилось в груди. В дверном проёме стоял он. Его чёрные глаза сразу нашли Джина, оценили его бледность, широко раскрытые глаза. — Что с тобой ? — голос Тома был резким, но в нём сквозь привычную холодность пробилась тревога. Джин не мог вымолвить ни слова. Он лишь покачал головой, беззвучно, отчаянно. Том вошёл в комнату и захлопнул дверь. Он подошёл ближе, его взгляд стал пристальным, пронизывающим. — Он напугал тебя? — прошептал он, и в его шёпоте зазвучала опасная, змеиная нотка. — Этот… гость. Джин снова затряс головой, сжавшись. Он не мог объяснить. Не мог сказать, что боится не Грин-де-Вальда, а будущего. Боится его. Том медленно, почти нерешительно, протянул руку и коснулся его щеки. Прикосновение было холодным, но на удивление бережным. — Никто не посмеет тебя тронуть. — произнёс он, и это не было утешением. Это была клятва. Клятва Тома. — Никто. Никогда. Пока я с тобой. И в этих словах заключалась вся безысходность его положения. Его единственным защитником от надвигающейся тьмы был сама тьма в её зародыше. Его единственной надеждой был тот, кого он должен был уничтожить. Джин закрыл глаза, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы. Он был в ловушке. В ловушке времени, в ловушке судьбы, в ловушке собственного сердца. Хогвартс ждал. И он знал — это будет не возвращение домой. Это будет падение в бездну. И ему предстояло пройти по её краю, балансируя между светом и тьмой, пытаясь удержать за руку того, кто рвался вниз. Тем же вечером. Тьма в комнате не рассеялась — она сгустилась, свернулась в плотный, пульсирующий клубок ужаса. Воздух затрепетал, застонал от натуги, и пространство разорвалось по невидимому шву, извергнув из небытия его — Грин-де-Вальда. Он явился не как гость, а как катастрофа, как воплощённый разлом в самой реальности. Лунный свет, струившийся из окна, не смел освещать его, а лишь робко лизал края силуэта, подчеркивая мертвенную бледность лица, будто высеченного из ночного мрамора и вечного льда. — Как трогательно. — прошептал он, и его голос был похож на шелест крыльев ночных бабочек, залетающих в уши и откладывающих там личинки чужих, самых тёмных мыслей. Том не дрогнул, но пальцы его впились деревянный край кровати, и дерево под ними с тихим, унизительным хрустом начало рассыпаться в труху. — Альбус всегда был нетерпелив. — продолжил Грин-де-Вальд, а его улыбка была подобна трещине на древнем надгробии, за которой скрывается не тлен, а нечто вечно живое, голодное и неумолимое. — Но я восхищен, что он предоставил нам эту… возможность. Том ощутил, как в груди его закипает черная, смолистая ярость — не только к нему, но и к самому себе, к собственной немощи. Слабее. — Он — ураган, сметающий миры, а я лишь буря в стакане. И он вкушает это знание, смакует его, как изысканное вино. Дверь с тихим стоном отворилась. — Том, ты здесь… Голос Джина оборвался, захлебнувшись ледяным ужасом. Он замер на пороге, уставившись на Грин-де-Вальда, и вдруг зрачки его расширились, поглотив радужку, превратив глаза в два черных, бездонных колодца, в которые проваливалась его душа. Вспышка. Годрикова Впадина. Запах старой кожи, пыли и сладковатого смрада смерти. Батильда Бэгшот. Её стеклянный, невидящий взгляд, устремлённый в никуда. Искаженное маской чистого ужаса лицо на тёмной лестнице. Нечто длинное, чешуйчатое и невыразимо отвратительное, извивающееся из её перекошенного рта, обретая новую, кошмарную форму… Видения, не чужие, когда-то его собственные, кровавые воспоминания, пронеслись сквозь его разум, как стая острых, отравленных кинжалов, безжалостно разрывая ткань его реальности. — Нет… — хриплый, животный стон вырвался из его горла, больше похожий на предсмертный хрип. Он схватился за виски, пальцы впились в кожу, будто пытаясь выдрать наружу эти чудовищные, навязанные образы. Том метнулся, подхватив его, прежде чем тощее, хрупкое тело рухнуло на пол, холодное и обмякшее, как тряпичная кукла. — Закрой глаза. Не смотри. — приказал он, но его собственный голос прозвучал чуждо, натянуто, как струна, готовая лопнуть от напряжения. Грин-де-Вальд наблюдал за этой агонией с почти голодным, клиническим интересом алхимика, вскрывающего живое существо, чтобы изучить ток чёрной крови. — Как… трогательно. — повторил он, но теперь в его разноцветных глазах читалось нечто большее, чем насмешка. Признание. Родство душ, разорванных одним проклятием. Понимание природы дара, что разрывает своего носителя изнутри. Том ощетинился, и тени в углах комнаты зашевелились, приходя в ярость, отвечая на его непроизвольный зов. — Исчезни. Ты незваный гость здесь. — прошипел он, и в его голосе зазвучала власть, которой он ещё не имел, но уже чувствовал. Грин-де-Вальд рассмеялся — низко, глубоко, будто сама земля под склепом отвечала ему эхом. — Ты горишь. Горишь гневом. На меня? На собственную немощь? — он сделал шаг вперёд, и тьма сомкнулась за ним, как верный, бесформенный спутник. — Ты ощущаешь тяжесть моего превосходства. Но это… исправимо. Всё исправимо. Том стиснул зубы до хруста. Он видит. Видит всё. Проникает в самые потаённые уголки. Взгляд Грин-де-Вальда скользнул по комнате, остановившись на едва заметном бугре под тонким одеялом — на нём он увидел двух змей, причём он ощутил что в них мощную защитную остаточную часть магии. — Ах… — его улыбка стала шире, обнажая идеальные, слишком острые зубы. — Ты уже ступил на тропу. Уже вкусил запретный плод. И он тебе понравился, не так ли? Том не ответил. Он знал — этот падший архангел тьмы видит его насквозь, как кристально чистый гроб, в котором уже лежит его будущее. Грин-де-Вальд поднял руку, и между его бледных, изящных пальцев мелькнуло серебро, холодное, как лунный свет на отполированном лезвии гильотины. — Для тебя. Награда за рвение. Перстень. Чёрный камень, тёмный, как бездна меж звёзд, холодный, как вечность небытия. Он упал в ладонь Тома, и в тот же миг металл сжался, подстроившись под его пальцы с тихим, костным щелчком, будто сустав, встающий на место после долгого вывиха. — Фамильная реликвия. — прошипел Грин-де-Вальд, и в шипении этом слышалось мерзкое биение змеиного сердца. — Он избирает лишь тех, кто достоин владеть вечностью. Кто не боится заглянуть в бездну и увидеть в ней своё отражение. Том почувствовал, как что-то древнее, дремлющее в сердцевине камня, шевельнулось и протянулось к нему щупальцами льда и огня, сплетаясь с его собственной, ещё не оформившейся тёмной сутью, усиливая её. — Зачем? — выдохнул он, и в вопросе этом не было страха, а лишь жадное, ненасытное любопытство и признание могущества дарителя. Грин-де-Вальд положил руку ему на плечо. Прикосновение было ледяным и обжигающим одновременно, словно касание самой смерти. — Потому что печать признала в тебе родню. — его голос звучал мягко, почти по-отечески. — Вторым. После меня. Том посмотрел на перстень, на эту каплю первозданной ночи, венчающую его палец, чувствуя исходящую от него немую песнь власти и распада. И впервые за долгое время… его губы растянулись в улыбке. Улыбке прекрасной и беспощадной, как вспышка сверхновой, несущей гибель целым мирам. Грин-де-Вальд растворился, не исчезнув, а будто перетекая в саму ткань мира, в его изнаночную, тёмную сторону, оставив после себя лишь вибрацию в воздухе — след мощнейшей магии — и шепот, струящийся из каждой тени, из каждой щели: — Я ещё вернусь. До скорой встречи маленькие змейки. А Том сжал кулак, чувствуя, как тьма откликается на призыв камня, становясь плотнее, послушнее, роднее. Он смотрел на потерявшего сознание Джина, и в его глазах горел новый огонь. Огонь обладателя. Путь был указан. И он был устлан костьми и озарён зелёным светом. Часом позже. Тишина после ухода Грин-де-Вальда была густой, звенящей, как воздух после удара колокола по покойнику. Том все еще держал Джина, чувствуя, как тот мелко и часто дрожит, словно птица с перебитым крылом. Слезы на его щеках были холодными, как утренняя роса на надгробии. — Он ушел. — голос Тома прозвучал приглушенно, но в нем не было утешения. Это был констатация факта, обет, высеченный на скрижалях. — Он больше не тронет тебя. Он медленно, почти ритуально, провел пальцами по виску Джина, смахивая влагу. Прикосновение было странно нежным, но обжигало холодом, исходящим от нового перстня на его пальце. Джин вздрогнул, но не отстранился, а, казалось, прильнул к этому холоду, ища в нем опору. — Его глаза… я видел… — прошептал Джин, его дыхание, прерывистое и теплое, касалось губ Тома. — Забудь. Вырви это из памяти и сожги. — приказал Том, но его собственное дыхание тоже сбилось. Их лбы почти соприкасались. — Твои глаза должны видеть только то, что я позволю. Они замерли. Мир сузился до щели между их лицами, до сантиметра дрожащего воздуха, насыщенного солью слез, древней пылью магии и чем-то острым, запретным. Том видел каждую ресницу на бледных веках Джина, каждую трепетную прожилку на его губах. Он видел отражение своей собственной тьмы в расширенных, все еще испуганных зрачках. Его собственные губы приоткрылись — не для слов, а для чего-то иного, древнего и инстинктивного. Для запечатывания клятвы. Для поглощения этого страха, этой боли, чтобы сделать их своей неотъемлемой частью. Чтобы вкусить ту невинность, что так яростно желал осквернить и сохранить только для себя. Джин замер, его собственный взгляд прикован к губам Тома, к той бездне, что готовилась поглотить его. В его глазах читался не страх, а предвосхищение, смиренная готовность принять свою судьбу, какой бы ужасной она ни была. В этот миг громкий, нарочито небрежный стук разорвал заклятие, повисшее в комнате. Дверь распахнулась, впуская шумный вихрь обыденности. На пороге столпились младшие дети, а во главе — Эмили и Марта, с тарелками в руках. — Ужин! Том, Джин, вы где… — начало было Марта, но ее голос оборвался. Эмили, ее орлиные глаза мгновенно оценили картину: Том, почти что нависший над Джином, их лица, разделенные парой сантиметров, губы, готовые встретиться, напряжение, витающее в воздухе, гуще дыма. На ее лице расплылась ехидная, знающая ухмылка. — Ой-ой-ой. — пропела она, притворно прикрывая рукой глаза, но глядя сквозь пальцы. — Продолжайте, продолжайте, не стесняйтесь! Мы ничего не видели. Абсолютно ничего! — Она повернулась к младшим и с преувеличенной заботой прикрыла ладонями глаза детей. — Детишкам тоже не надо такое видеть, испугаются. Джин резко отпрянул, будто ошпаренный, краска стыда залила его бледные щеки. Он отчаянно отвел взгляд, уставившись в пол, желая провалиться сквозь него. А Том… Том не отпрянул. Мгновенная ярость от вторжения, холодная и безжалостная, как сталь клинка, вспыхнула в его глазах. Но вместо того чтобы отдалиться, он, наоборот, сделал то, чего не ожидал никто — особенно Джин. Он резко, почти грубо, схватил Джина за подбородок, заставив того поднять голову и снова встретиться с ним взглядом. И прежде чем Джин успел что-то понять, прежде чем смог отстраниться, Том наклонился и прижался губами к его лбу. Не к губам — к челу, точно ставя печать. Поцелуй был не нежным. Он был властным, обжигающе-холодным от металла перстня, впивающегося в кожу Джина. В нем не было ласки — было заявление, клеймление, акт абсолютного владения. — Ничего постыдного. — прошипел Том так тихо, что только Джин услышал, и его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Ты мой. И пусть они все это видят. Пусть знают. Он отпустил Джина, который стоял совершенно оглушенный, с пылающим лбом, где будто выжжено было какое-то тайное руническое письмо. Том медленно обернулся к сгрудившимся у двери. Его взгляд, тяжелый и бездонный, заставил Эмили поежиться и отступить на шаг, а младшие инстинктивно притихли. — Вы получили то, за чем пришли. — произнес он ледяным тоном, в котором звенела сталь. — Теперь уйдите. Они ушли, пятясь, унося с собой шепотки и краску на щеках. Дверь закрылась. В комнате снова остались они вдвоем. Воздух все еще вибрировал от случившегося. На лбу Джина алело пятно — метка, шрам от поцелуя, обещание и предупреждение, которое никто, кроме них, не мог прочесть.