Ты мой, и только мой.

Три дня. Семьдесят два часа тягучего, стыдливого молчания. Воздух между ними сгустился и кристаллизовался, стал хрупким и режущим, как осколки разбитого зеркала. Джин стал тенью, призраком, боящимся собственного отражения в глазах Тома. Он отводил взгляд, едва их взоры могли встретиться, его глаза скользили по стенам, по полу, по собственным рукам — куда угодно, лишь бы не утонуть в той бездне, что таилась в глазах Тома. Он краснел, бледнел, его пальцы нервно теребили край рубашки, будто пытаясь найти якорь в этом море смущения. Каждое мимолетное прикосновение заставляло его вздрагивать, как от удара током. Том наблюдал. Молча. Сначала с холодным, аналитическим интересом, затем с нарастающим раздражением, которое клокотало у него внутри, как змеиный клубок. Эта стыдливая робость, эта попытка отвернуться от него, от его метки, от его воли — это было неповиновение. Это было неприемлемо. На четвертый день, в гнетущей тишине их комнаты, когда Джин в очередной раз попытался отвернуться, притворившись, что рассматривает трещину на потолке, Том не выдержал. Он двинулся с места с молниеносной, змеиной грацией. Его пальцы, холодные от прикосновения черного камня перстня, впились в подбородок Джина с такой силой, что тот ахнул от неожиданности и боли. Том грубо заставил его поднять голову, вынудил встретиться взглядом. — Хватит. — его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Ты прячешь глаза от меня три дня. Как будто я сделал нечто постыдное. Как будто ты сделал нечто постыдное. Джин попытался вырваться, но железная хватка лишь усилилась. Его глаза, широко распахнутые, блестели от навернувшихся слез стыда и беспомощности. — Я… я не знаю… — прошептал он сдавленно. — Ты не знаешь? — Том склонился ближе, его лицо оказалось в сантиметрах от Джина, дыхание, холодное и ровное, касалось его губ. — Ты не знаешь, что означает эта метка? — Он провел большим пальцем по тому месту на своем лбу, куда три дня назад прикоснулся своими губами. — Эта невидимая печать? Джин молчал, зачарованно глядя на него, плененный его волей и его гневом. — Это не клеймо позора. — прошипел Том, и его слова падали, как капли ледяного яда. — Это знак принадлежности. Обет. Клятва, выжженная не на коже, а на самой ткани твоего существа. Она говорит, что ты под моей защитой. Что твоя боль — моя боль. Твой страх — мой страх. И тот, кто посмеет причинить тебе вред, будет разорван на куски самой тьмой. Он отпустил его подбородок, но его взгляд продолжал удерживать Джина в невидимых тисках. — И если ты так смущен. — Том медленно, почти соблазнительно, провел указательным пальцем по своей собственной щеке, чуть ниже скулы. — Если тебе так нужна симметрия… ничто не мешает тебе оставить свою метку на мне. Джин замер, его дыхание перехватило. Глаза округлились от ужаса и невысказанного, запретного желания. — Я… я не могу… — выдохнул он. — Можешь. — властно пресек Том. Его взгляд горел мрачным огнем. — Ты единственный, кому дозволено это. Ты единственный, чье прикосновение я приму. Чья отметина будет не осквернением, а… честью. Он приблизился еще на сантиметр, и его шепот стал едва слышным, но от этого еще более пронзительным. — Хочешь почувствовать, каково это — обладать мной? Хочешь оставить на мне знак, что я тоже твой? Тогда сделай это. Прямо сейчас. Он замер в ожидании, прекрасный и ужасный в своем предложении, предлагая Джину не поцелуй, а акт величайшего доверия и величайшего порабощения одновременно. Воздух вокруг них снова затрепетал, наполнившись электричеством невысказанной тайны и темной, всепоглощающей страсти. Воздух застыл, превратившись в тягучий, сладкий яд. Шепот Тома висел между ними, звенящей, неразрешимой нотой. Он предлагал не близость — он предлагал власть. Страшную, немыслимую власть над самим Томом Реддлом. Джин замер, его сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. Смущение жгло его изнутри, стыд свинцовой тяжестью давил на плечи. Но сквозь этот хаос эмоций пробивалось иное — щемящее, острое, запретное любопытство. Жажда прикоснуться к этой тьме, оставить на ней свой собственный, крошечный след. Он медленно, будто движимый волей, не принадлежащей ему самому, поднял руку. Пальцы его дрожали. Он боялся — боялся грубости, боялся отказа, боялся того огня, что пылал в глазах Тома. Но тот не двигался, лишь наблюдал с холодным, всепоглощающим ожиданием хищника, позволившего жертве приблизиться. Кончики пальцев Джина коснулись кожи Тома чуть ниже скулы. Прикосновение было легким, почти невесомым, робким, как первый снег. Кожа под его пальцами оказалась на удивление гладкой и холодной, как отполированный мрамор. Затем, зажмурившись и перестав дышать, Джин наклонился. Его губы, теплые, неуверенные, дрогнувшие, прикоснулись к тому месту, которое он только что наметил пальцем. Это не было страстью. Это было посвящением. Заклинанием. Стелется легкое, едва уловимое облачко пара от его сбившегося дыхания на холодной коже Тома. Он задержался на мгновение, ощущая под губами пульсацию крови в чужих жилах, и отпрянул, будто обжегшись, с лицом, пылающим алым стыдом. Метка была оставлена. Незримая, но ощутимая для них обоих. Том не шелохнулся. Но в глубине его мертвенно-холодных глаз что-то вспыхнуло — не триумф, не голод, а нечто более сложное и глубокое. Тихое, безмолвное удовлетворение от свершившегося ритуала. Он не стал закреплять его поцелуем. Вместо этого он позволил тишине растянуться, стать плотной и значимой. Его рука опустилась, но взгляд не отпускал Джина. Они замерли, разделенные сантиметрами напряженного воздуха, и просто смотрели друг на друга. Лунный свет, пробивавшийся сквозь пыльное окно, упал на лицо Джина, и Том застыл, завороженный. В широких, все еще смущенных глазах Джина свет преломлялся, играя миллионами мельчайших бликов. Они сияли, как два одиноких бриллианта, забытых на бархате ночи, — чистое, ледяное сияние, рожденное тьмой, но не принадлежавшее ей. А для Джина глаза Тома были полной противоположностью. В них не отражалось ничего. Они были абсолютно черными, глубинными, как отполированный до зеркального блеска обсидиан. В них утопало все: и лунный свет, и его собственное испуганное отражение, и весь мир. Они не отражали, а поглощали. В них можно было разглядеть всю вечность одиночества и бездонную, немую мощь. Не нужно было слов. Не нужно было прикосновений. В этом молчаливом созерцании, в этом обмене взглядами — алмазных и обсидиановых, светлых и бездонно-темных — сквозь смущение и страх прорвалось нечто большее. Понимание. Признание двух противоположностей, навеки связанных невидимой нитью, двух половинок одной древней, могущественной и ужасающей тайны. Том медленно выдохнул, и впервые за эти дни его лицо смягчилось, утратив маску ледяного гнева. — Теперь мы отмечены. — произнес он тихо, и в его голосе не было повелительных нот, лишь констатация неотвратимого факта. Джин молча кивнул, не в силах отвести взгляд от обсидиановых глубин. Его смущение не исчезло, но теперь в нем появилась капля гордости и странного, трепетного спокойствия. Обратного пути не было. И в этой мысли сквозь ужас пробивался луч странной, извращенной надежды. На следующий день завтрак в столовой приюта был похож на трапезу в склепе. Воздух был спертым, пропитанным запахом дешевой овсянки и тихого отчаяния. Том и Джин сидели рядом, но не вместе — между ними висела незримая хрустальная стена вчерашнего ритуала, сквозь которую они лишь изредка перебрасывались краткими, обжигающими взглядами. Их уединение нарушили Эмили и Марта, опустившиеся на скамью напротив с тарелками, громко скрипевшими по грубому дереву. — Ну что, любуются друг на друга и сегодня? — начала Эмили, ее голос прозвучал как визг пилы по кости. — Вчерашнего зрелища, признаться, нам с Мартой хватит надолго. Прямо как в романтическом романе, только… жутковатом. Марта, ее простодушное лицо расплылось в умильной улыбке, поддержала: — А мне показалось очень мило. Вы правда смотритесь… гармонично. Как две половинки одного целого. Тёмная и светлая. Том медленно перевел на них свой взгляд. Он не выражал ни гнева, ни раздражения — лишь холодное, безразличное любопытство, словно наблюдал за копошащимися букашками. Но под столом его рука легла на колено Джина, властно и тяжело, пригвождая его к месту, не позволяя сбежать. Эмили, воодушевленная молчанием, наклонилась ближе, ее глаза блестели ехидством и какой-то странной, преждевременной житейской мудростью. — Серьезно, Том. — прошептала она, будто делясь государственной тайной. — Вам надо планы строить. Когда подрастете — своим домом обзавестись. Маленьким, уютным… подальше от всех. — Она кивнула в сторону Джина. — И ему твоя фамилия подойдет. Реддл. Звучит солидно, властно. Идеальные вы муж и жена. Просто созданы друг для друга. Слова повисли в воздухе, ядовитые и соблазнительные. «Муж и жена». «Созданы друг для друга». Они отзывались эхом в тихой комнате Тома, где тьма шептала ему о вечном владении. Джин покраснел до корней волос, уставившись в тарелку, но не сделал ни малейшей попытки убрать колено из-под тяжелой ладони Тома. Том не удостоил Эмили ответом. Он лишь медленно, с наслаждением, провел большим пальцем по ткани брюк Джина, ощущая, как под ней дрожит его тело. Его молчание было красноречивее любых слов — оно было согласием, одобрением и приговором. Следующее утро принесло с собой не солнечный свет, а тяжелые, свинцовые тучи, нависшие над приютом, словно похоронный саван. За завтраком царило гнетущее молчание. Бойкие шутки Эмили казались теперь призрачными и нелепыми, порождением другого, забытого мира. Их взгляды снова встретились над остывшей кашей, но на сей раз в них не было ни смущения, ни созерцания. Была тревога. Живая, острая, как запах озона после вспышки молнии. Том нарушил напряжённое молчание, его голос был низким и вибрирующим, будто струна скрипки. — Он обещал вернуться. Джин вздрогнул, словно от прикосновения невидимой ледяной руки. Ему не нужно было уточнять, кто «он». Призрачное присутствие Грин-де-Вальда все еще витало в этих стенах, отравляя воздух, смешиваясь с запахом бедности и пыли, наполняя пространство тяжким ожиданием. — Он смотрел на меня. — продолжил Том, его пальцы непроизвольно сжались, и черный камень перстня жадно поглотил скудный свет. — Не как на ребенка. Не как на подопытного кролика. А как на… — он запнулся, подбирая слово, и в его глазах вспыхнул странный, холодный огонь. — Как на равного.Он восхищался. Он посмотрел на Джина, и в его обсидиановых глазах заплясали мрачные, почти восторженные огоньки. — Он видел силу. Чувствовал её. И в его взгляде не было желания подчинить или использовать. Было… признание одной бездны — другой. Джин молчал. Он видел перед собой не просто бледного мальчика, а того, на кого обратил свой взор сам Геллерт Грин-де-Вальд. Он чувствовал исходящий от Тома холодный жар этой встречи, слышал отголоски того странного, пустого восхищения. — Что он от тебя хочет? — выдохнул он, и в его голосе был не просто страх, а благоговейный ужас перед масштабом происходящего. Том улыбнулся — медленно, безрадостно, как расходится трещина на льду над черной, бездонной водой. — Ничего. — ответил он, и в этом слове была странная, пугающая свобода. — И всё. Он придет, чтобы посмотреть, как я расту. Достаточно ли я… интересен. Чтобы увидеть, во что превратится сила, которой он дал имя. Они снова замолчали, но теперь тишина между ними была иной — не неловкой, а полной грозного предвкушения. Их связывала уже не только странная, болезненная привязанность, но и общая тень, нависшая над ними, обещание возвращения арбитра тьмы, который увидел в Томе не мальчика, а зерно грядущей бури. И шутки про «идеальных мужа и жену» внезапно обрели зловещий, пророческий оттенок. Они и впрямь были связаны — не узами нежности, а цепями общего предназначения и общей, нарождающейся легенды, перед которой трепетал сам Грин-де-Вальд. Дни, последовавшие за визитом колдуна, текли густо и тягуче, как испорченная патока. Воздух в их комнате, казалось, навсегда сохранил отпечаток леденящего присутствия, и Том изменился. Его привычная, надменная сдержанность сменилась звериной осторожностью. Он стал похож на черную пантеру, затаившуюся в клетке: каждый мускул был напряжен, взгляд, обычно устремленный внутрь себя, теперь постоянно скользил по стенам, окнам, дверям, выискивая малейшее движение, малейший признак искажения реальности. Он ждал. Ждал возвращения той силы, что одним лишь взглядом заставила его почувствовать себя… уязвимым. Это чувство было ему ненавистнее всего. Джин видел эту перемену. Он чувствовал беспокойство Тома, как исходящий от него жар, хоть тот и прятал его за ширмой холодного высокомерия. И его самого томила тревога. Обрывки воспоминаний о том дне в доме Батильды Бэгшот теперь всплывали с пугающей четкостью. Пыльные альбомы, пожелтевшие фотографии… Юный Геллерт, ослепительный и самоуверенный, а рядом — рыжий юноша с мягким, но умным взглядом, в котором он с трудом, но узнал Дамблдора. Тогда, в тот миг, мелькнула догадка — что-то большее, чем дружба, связывала их. Что-то глубокое и трагичное, о чем старый профессор предпочитал молчать. Эта неизвестность, эта тень прошлого, нависшая над их настоящим, сжимала сердце Джина ледяным кольцом. Оба мальчика жили в состоянии тягостного ожидания, и когда пространство наконец разорвалось с тем же беззвучным щелчком, это почти не стало неожиданностью. Грин-де-Вальд возник в центре комнаты, словно сотканный из самой темноты. Его пронзительные глаза сразу же нашли Тома, и на губах заиграла улыбка, полная мрачного удовлетворения. — Я обещал вернуться. — произнес он, и его голос был сладким ядом. Но прежде чем кто-либо успел ответить, дверь отворилась. На пороге стоял Альбус Дамблдор. Второй визит Дамблдора в приют под маской формальной вежливости скрывал тревогу. Официально он принес письма из Хогвартса со списком всего необходимого, но истинной его целью было вновь ощутить странную, тревожащую связь между мальчиками. Его проницательный взгляд искал признаки темного влияния, манипуляции — всего того, что могло бы угрожать хрупкому Джину в тени растущей силы Тома. Он надеялся ошибиться в своих мрачных предчувствиях. Его лицо, обычно выражавшее лишь вежливую учтивость, застыло в немом потрясении. Взгляд скользнул от бледных, напряженных мальчиков к фигуре, которую он, казалось, никогда больше не мог увидеть в этой жизни. — Геллерт? — имя сорвалось с его губ едва слышным шепотом, полным такого хаоса эмоций, что Джину стало физически больно. Грин-де-Вальд повернулся с театральной медлительностью, его улыбка стала шире, откровеннее, почти жестокой в своем торжестве. — Альбус. Как вовремя. — он произнес это так, будто они встретились за чашкой чая. — Я как раз собирался обсудить с моим сыном и его другом покупки к предстоящему учебному году. Хогвартс требует стольких приготовлений. Воздух в комнате сгустился до состояния железа. Том, ощутив чудовищный всплеск магии, исходящий от обоих волшебников, не дрогнул, но его глаза сузились до щелочек. Он промолчал, анализируя, впитывая эту ненависть, эту древнюю боль, словно питаясь ею. Джин же похолодел. Ненависть была почти осязаемой, она висела в воздухе тяжелым, гнетущим покрывалом, сплетаясь из незаживших ран, предательства и той странной, искаженной нежности, что все еще тлела в самом ее основании. Он переводил взгляд с бледного, напряженного лица Дамблдора на насмешливый, торжествующий лик Грин-де-Вальда, чувствуя себя заложником в эпицентре бури, которой не понимал до конца. — Сын? — наконец выдавил Дамблдор, и его голос дрогнул. Мысли путались: Почему приют? Почему одиночество, если у Геллерта была власть, деньги, все, чтобы дать ребенку роскошь и влияние? — Окружающая обстановка так вульгарна. — резко оборвал его Грин-де-Вальд, и его взгляд стал твердым, не терпящим возражений. Он плавным движением палочки очертил круг вокруг них четверых. Мир за пределами этого круга померк, звуки приюта растворились в гуле пустоты. Они оказались в идеальном барьере, изолированные от всего мира. — Гораздо удобнее вести беседу без лишних ушей. Не дав Дамблдору опомниться, Грин-де-Вальд шагнул к нему, его движение было стремительным и неотвратимым. Он обхватил плечо Альбуса, и прежде чем тот сумел воспротивиться, пространство сжалось, провернулось и рванулось в сторону. Мир взорвался вихрем красок и звуков, чтобы так же внезапно обрести форму. Они стояли на брусчатке Косой Аллеи. Грин-де-Вальд все так же держал Дамблдора за плечо, будто опасаясь, что тот сбежит. Его ослепительная аура, та самая, что заставляла трепетать сердца, теперь была скрыта под искусным гламуром — простым заклинанием маскировки, делающим его просто необычно выглядящим волшебником, а не живой легендой. — Вот так гораздо лучше, не правда ли? — весело произнес он, но его глаза, устремленные на Дамблдора, горели холодным огнем. Альбус Дамблдор, величайший волшебник современности, стоял смущенный и растерянный, как первокурсник, пойманный на шалости. Его щеки покрыл легкий румянец, и он старался не смотреть в сторону Геллерта. А тот сиял, наслаждаясь своей маленькой победой, своим временным торжеством над человеком, который когда-то был ему всем, и возможно, так им и остался. Том и Джин, предоставленные сами себе, стояли рядом, осматриваясь. Но их глаза видели не волшебные витрины, а лишь гигантскую тень, что их накрыла — тень общего прошлого двух могущественных волшебников, в водоворот которого их только что бросили без всякого спроса. Они понимали — игра началась, и они были всего лишь пешками на доске, где фигуры помнили каждую партию, сыгранную столетие назад. Атмосфера на Косой Аллее была праздничной и шумной, но для их маленькой группы она звучала приглушенно, как за стеной толстого стекла. Смущение Альбуса было почти осязаемым. Он, казалось, искал точку опоры в этом внезапно перевернувшемся мире и нашел ее в Джине. Собравшись с духом, он мягко, но решительно взял мальчика за руку. — Первым делом — палочка, мой мальчик. Без неё волшебник как корабль без паруса. — произнес он, и его голос прозвучал неестественно бодро, пытаясь заглушить неловкость. Он направился к знакомой вывеске «Оливандер: лучшие палочки с 382 года до н.э.». Грин-де-Вальд, с лицом человека, наблюдающего за особенно удачным спектаклем, сделал движение, чтобы взять под руку Тома. Но тот резко отшатнулся, как от прикосновения раскаленного металла. Его черные глаза метнули в сторону Геллерта молниеносный, полный ненависти и предупреждения взгляд. Не сказав ни слова, он гордо выпрямился и последовал за Джином, держась на шаг позади, как тень. Грин-де-Вальд лишь усмехнулся про себя и пошел следом, его удовлетворенная улыбка, казалось, говорила: «Ну что ж, тем интереснее». В лавке палочек царила та особая, пыльная и торжественная тишина, что бывает только в местах, где время течет иначе. Старик Оливандер, его глаза бледные и широкие, как у ночной совы, появился из-за стеллажей. — Мистер Дамблдор! Какая честь! — прошептал он, а затем его взгляд упал на Грин-де-Вальда. На его лице на мгновение мелькнуло смутное узнавание, но гламур сработал — он лишь вежливо кивнул незнакомцу. Затем его внимание привлекли мальчики. — Новые студенты? О, это всегда волнующий момент! Том немедленно переместился к Джину, намеренно вставая между ним и двумя взрослыми волшебниками. Он взял его свободную руку — жест, выглядевший как простая поддержка, но в нем была вся сила собственнического инстинкта. Джин, почувствовав знакомое прикосновение, с облегчением отпустил руку Дамблдора и крепко сжал пальцы Тома. Оливандер, не заметив подоплеки, радостно продолжил: — Палочка выбирает волшебника, всегда помните это. Иногда… иногда она выбирает и пару. Как это было с вами, мистер Дамблдор, и вашим… другом. — он кивнул в сторону Геллерта. — Бузина и самшит. Несхожие, но… дополняющие друг друга. Очень мощное сочетание. Джин невольно улыбнулся, представив юного рыжего Альбуса и ослепительного Геллерта, получающих свои палочки. Грин-де-Вальд издал короткий, одобрительный звук, а Дамблдор побледнел и сухо попросил: — Продолжайте, Мистер Оливандер. Начался привычный ритуал: мерки, коробки, пробные взмахи. Ни одна палочка не подходила Джину. С каждой неудачей его плечи опускались все ниже. Том наблюдал, и его лицо было каменной маской, но пальцы все сильнее сжимали руку Джина. — Сложный случай… очень сложный. — бормотал Оливандер, скрываясь среди стеллажей. — Возможно, ива… плакучая ива для чуткой души… Он замер на полпути, его голова повернулась набок, словно он прислушивался к далекому эху. — О-о… Интересно. Они зовут. Редко такое бывает… Очень редко. — он пробормотал, исчезая в глубине лавки и возвращаясь с двумя длинными коробками, покрытыми тонким слоем пыли, будто их не открывали десятилетиями. — Эти палочки… у них непростая история. Очень старая, очень печальная. Он открыл первую коробку. В ней лежала изящная палочка темного дерева, с едва заметной резьбой, напоминающей стебли плюща. — Сердцевина — чешуя венгерской хвостороги. Принадлежала она могущественному волшебнику Тёмных искусств. Сильному, очень сильному… — его взгляд на мгновение задержался на Грин-де-Вальде, и в его бледных глазах мелькнула тень былого страха. Затем он открыл вторую коробку. Палочка была из светлого, почти белого дерева, гладкая и простая. — А эта — грива единорога. Её владелец был яростным противником первого. Светлым магом, чья сила заключалась не в мощи, а в стойкости и чистоте намерений. Оливандер вздохнул, и воздух затрепетал от тяжести воспоминаний. — Легенда гласит, что когда их палочки скрестились в последней битве, сила столкновения была такова, что расколола землю под ними. Они принесли друг другу лишь горе и раны. Но… судьба иронична. Пережив это, оставшись ни с чем, они увидели в друг друге не врагов, а… родственные души, искалеченные одной войной. И то, что началось ненавистью, превратилось в самую крепкую связь, какую я только видел. Том слушал, завороженный. История вражды, преображенной во что-то сильное, во что-то личное, отзывалась в нем глубинным эхом. Он поймал взгляд Грин-де-Вальда и увидел в нем то же самое мрачное одобрение, то же признание неизбежной логики силы и страсти. — Давайте попробуем. — тихо сказал Оливандер, протягивая светлую палочку Джину. Тот нерешительно взял ее. И тут же из кончика палочки вырвался не ослепительный фонтан, а мягкий, теплый золотой свет, который окутал его руку, словно живое существо, признавая своего хозяина. Палочка приняла его, слабого волшебника, нашла в нем ту самую «стойкость и чистоту намерений». Затем Оливандер протянул тёмную палочку Тому. Тот взял ее без тени сомнения. Мгновенно воздух затрепетал, и вокруг кончика палочки вспыхнуло холодное, серебристое сияние, осветившее его черты и горящие темным огнем глаза. Палочка откликнулась на его зов, необузданную силу, признала ее. Оливандер смотрел на них, на их соединенные руки и на палочки, которые когда-то были предназначены для уничтожения друг друга, а теперь покоились в руках двух мальчиков, чья связь была такой же необъяснимой и сильной. — Пожалуйста. — прошептал он, и в его голосе внезапно прозвучала неподдельная старая печаль. — Отнеситесь к ним бережно. Пусть их история на этом закончится. Дай вам Мерлин никогда не скрещивать их в гневе. Пока Оливандер заворачивал палочки в простую коричневую бумагу, бормоча себе под нос о бережном обращении, Грин-де-Вальд наблюдал за сценой, но его взгляд был обращен внутрь себя. Яркая, почти болезненная улыбка с его лица спала, сменившись странной, отстраненной пустотой. Вид этих двух мальчиков, их сплетенные пальцы, немой диалог взглядов — все это будило в нем давно похороненные, призрачные ощущения. Годы, прошедшие после той роковой ночи в Годриковой Впадине, тянулись в его памяти бесконечной, беззвучной пустыней. Ариана… ее хрупкая фигура, рухнувшая на пол. Ярость Аберфорта. Искаженное болью и ужасом лицо Альбуса — последнее, что он видел перед тем, как бежать, сломленный, в ночь. С тех пор он жил. Но не существовал. Великие планы, завоевания, философия власти над магглами — все это было лишь громким эхом, призванным заглушить оглушительную тишину внутри. Смысл, та самая ослепительная цель, которую он когда-то видел в сияющих глазах юного Дамблдора, ушла навсегда. Он стал самой могущественной тенью в магическом мире, правителем без трона, заключенным в собственной клетке из сожалений и ярости. Лишь изредка, словно путешественник, ищущий источник в пустыне, он находил пристанище в доме Батильды Бэгшот. Его двоюродная бабушка была единственным существом, не видевшим в нем ни монстра, ни мессию. Она видела мальчика. Того самого мальчика, которому она когда-то читала сказки на ночь, которого учила не магии — магии он учился сам, с пугающей легкостью — а благородству. Не тому показному, что основано на крови, а истинному: чести слова, силе держать обещание, ответственности за того, кто слабее. — Сила — это не палка, чтобы бить, Геллерт. — говорила она, поправляя очки на переносице. — Это посох, на который могут опереться другие. Или мост, чтобы перейти пропасть. Он тогда лишь снисходительно улыбался, считая ее старомодной и наивной. Теперь же эти слова звенели в его ушах с леденящей ясностью. Он сломал свой посох и сжег свои мосты. И остался один на краю пропасти. И вот теперь он стоял здесь, в пыльной лавке, лицом к лицу с призраком своего прошлого — Альбусом, в чьих глазах все еще читалась та же боль, — и двумя мальчиками, которые были живым воплощением всего, что он утратил и надругался над учением Батильды. Их связь была тем самым мостом. Хрупким, непрочным, но — мостом. Его взгляд упал на Тома, на его гордую, не сломленную позу, на темный огонь в глазах, который он узнавал как свой собственный. В этом мальчике не было и тени того благородства, о котором говорила Батильда. Была лишь голая, хищная, прекрасная сила. И Геллерт чувствовал не отвращение, а жгучую, почти отцовскую гордость. Это был его истинный наследник. Не по крови, а по духу. Тот, кто никогда не позволит сентиментальностям сломать себя. Оливандер протянул свертки мальчикам. Джин взял свой с тихой, почтительной благодарностью. Том — с быстрым, уверенным движением, как забирающий свое по праву. — Ну что ж. — голос Грин-де-Вальда прозвучал глухо, вернувшись из глубин воспоминаний. Он снова натянул на себя маску легкой насмешливости. — С палочками определились. Полагаю, впереди у нас еще много покупок, сынок? — Он обвел взглядом троих, и в его глазах вновь вспыхнул тот самый холодный азарт, смешанный с болью, который двигал им все эти годы. Игра продолжалась. И на кону было нечто большее, чем просто школьные принадлежности. Когда маленькая группа приблизилась к знаменитой лавке «Комета», что-то изменилось в Томе. Его обычная отстраненность сменилась острым, почти хищным интересом. Он первым шагнул в полутемное помещение, заставленное блестящими моделями, его глаза жадно скользили по табличкам с характеристиками: «скорость», «маневренность», «подъемная сила». Это был инструмент, символ превосходства и свободы, и он намеревался выбрать лучший. Джин, видя его увлеченность, с улыбкой последовал за ним, но его внимание, словно мотылек, привлекли блики из соседней лавки под вывеской «Диковинки со всего света». Витрина искрилась и переливалась дешевыми заколками, хрустальными шарами, побрякушками, на которые был щедро наложен чарующий гламур. Ноги сами понесли его туда. — Кажется, кто-то потерялся. — мягко произнес Дамблдор, следуя за Джином, чтобы не выпускать его из виду. Грин-де-Вальд, наблюдая за Томом, погруженным в изучение мётл, с одобрительной усмешкой остался с ним, словно старый коршун, стерегущий перспективного птенца. В лавке «Диковинки» пахло пылью и сладкими духами. За прилавком стояла полная женщина, с головы до ног увешанная золотыми цепями и браслетами, которые позвякивали при каждом движении. — О, какой милый мальчик! — просипела она, увидя Джина. — Для тебя у меня есть особенная вещица! — Она протянула галстук-бабочку, мерцающий белесым, поддельным серебром. Джин вежливо покачал головой: «Нет, спасибо». Его взгляд блуждал по полкам, и в этот момент в лавку буквально влетел вихрь. Дверь распахнулась с таким треском, что зазвенели хрустальные подвески. На пороге стоял мальчик лет одиннадцати, его платиново-белые волосы были растрепаны, а лицо раскраснелось от быстрого бега. Он тяжело дышал, опираясь о косяк. Взгляд Джина машинально скользнул по его руке и зацепился за перстень с изысканной, едва знакомой гербовой печаткой — змея, извивающаяся вокруг щита. Малфой. Где-то на задворках памяти, принадлежавшей Гарри, мелькнул образ подобного герба на воротах поместья. Мальчик оправился от одышки, обвел лавку высокомерным, оценивающим взглядом и остановил его на Джине. В его серых глазах вспыхнуло неподдельное восхищение. Он выпрямился, поправил мятую куртку и сделал шаг вперед. — Прошу прощения за столь неопрятный вид. — его голос, еще детский, уже пытался копировать аристократические интонации. — Позволь представиться, я… — Септимус! — гневный, ледяной голос разрезал воздух. В дверях возникла женщина с таким же платиновыми волосами, уложенными в безупречную прическу. Ее лицо было маской недовольства. Она схватила мальчика за руку так резко, что тот вздрогнул. — Немедленно прочь отсюда! Я запрещаю тебе общаться с… — ее взгляд скользнул по простой одежде Джина с нескрываемым презрением — …с кем попало. Не дав ему и слова вымолвить, она выдернула его из лавки. Септимус лишь на мгновение успел бросить на Джина полный досады и интереса взгляд. Джин стоял в легком ступоре. Альбус, с легкой тенью грусти на лице, мягко тронул его за плечо. — Кажется, нам пора к мётлам. — сказал он, направляя мальчика к выходу. В лавке мётл Том, уже выбравший две модели — одну поновее и мощнее для себя, другую, попроще, но надежную для Джина — тут же заметил их возвращение. Его глаза, обычно черные и непроницаемые, были алыми от ярости. Он резко подошел и схватил Джина за плечи, впиваясь в него взглядом. — Где ты был? — его голос был низким, шипящим, полным ярости. — Блестяшки… они… я засмотрелся. — смущенно пробормотал Джин, чувствуя себя виноватым. — Специальный гламур для привлечения простонародья. — равнодушно прокомментировал Грин-де-Вальд, изучая свою трость. — Ты не виноват. Джин впервые посмотрел на темного мага не со страхом, а с искренней, пусть и небольшой, благодарностью. Том же, услышав это, лишь сильнее сжал пальцы на плече Джина. — Я выбрал мётлы. — отрезал он, и его взгляд смягчился, когда он увидел, как лицо Джина озаряется той самой светлой, беззаветной улыбкой, что принадлежала только ему одному. Она освещала мрачный угол лавки, и Том мысленно возвел вокруг нее стены. Следующей остановкой было ателье мадам Малкин. Пока взрослые — Дамблдор с вежливой отстраненностью и Грин-де-Вальд с сардоническим интересом — выбирали ткани и фасоны, мальчики оказались предоставлены сами себе. Джин, уставший, плюхнулся на бархатный диван цвета полуночного неба и наблюдал, как швеи хлопочут вокруг Тома. С ним возились дольше. Мадам Малкин лично руководила процессом: «Учтем рост на следующие годы… швы усилим, чтобы выдержали резкие маневры при полете… осанка, молодой человек, гордитесь собой!» Том стоял неподвижно, как изваяние, терпя прикосновения, но его гордую осанку не нужно было имитировать. Внезапно на диван рядом с Джином с грохотом свалилась стопка дорогих костюмов, а следом плюхнулся и тот самый платиноволовосый мальчик. Септимус Малфой выглядел измотанным. Он откинул голову на спинку дивана, закрыл глаза, а потом, словно почувствовав на себе взгляд, открыл их. Увидев Джина, он мгновенно преобразился. Усталость как рукой сняло. Он вскочил, отбросил костюмы в сторону и встал перед Джином, выпрямившись во весь свой невысокий рост. — Позволь представиться на этот раз правильно. — он сделал небольшую театральную паузу. — Я — Септимус Малфой. — Он протянул руку для рукопожатия, изящным движением демонстрируя тот самый гербовый перстень. В памяти Джина, как удар током, вспыхнула сцена из прошлой жизни: Главный зал, бледный мальчик с таким же высокомерием в глазах: «Я Малфой. Драко Малфой». Та же рука, протянутая для знакомства. Тогда Гарри отказался. Теперь же, глядя в не по-детски серьезные, но лишенные той ядовитой злобы глаза Септимуса, Джин колебался лишь мгновение и принял рукопожатие. — Джин. — коротко представился он. В этот момент тень накрыла их обоих. Том стоял над ними. Его лицо было бледным от сдержанной ярости, глаза горели алым адским огнем. Он не говорил ни слова. Он просто молча, с силой, граничащей с болью, вырвал руку Джина из рукопожатия, сжав ее в своей ледяной ладони. — Мы уходим. — его голос был тихим, шипящим, полным такой ненависти, что Септимус невольно отшатнулся. — Здесь невозможно оставаться. Весь этот сброд мешает мне. — Он бросил уничтожающий взгляд на Малфоя и потащил Джина к взрослым, не оставляя возможности для возражений. Воздух вокруг них трещал от магии, сжатой в кулак.