Настоящий Рокенрольщик

      16 февраля я посетил бал графини Лаваль. Бал был хорош в том, чего стоило от него ожидать. Я по обыкновению не с кем не танцевал. Не люблю танцы, хромая на одну ногу, рискую оконфузится. Многие г-да не танцевали, по многим причинам, самая банальная - попасть брачную яму. К слову я чуть туда не попал, но не из-за танцев. Я уже 3 месяца состоял в половых отношениях с княжной Александрой. Я говорю в половых, потому что Алекс меня в свое сердце отчаянно не пускала. Мне это надоело, я сделал все, чтобы её отец узнал об этом. Князь Николай предложил два выбора либо женится на его дочери, хотя он искал ей лучшую партию, либо я прекратил с ней всякие отношения, а лучше уехал из Петербурга. Вскоре такой случай думаю представится.       На балу графини Лаваль я должен был встретится с моим близким другом, с которым я до этого делил квартиру, Святославом Раевским. Раевский изволил не придти, но меня ждала другая «приятная» встреча с французом. ― Простите. Вы месье Лермонтов? ― Имею честь им быть. ― Вы в своем поклепе «Смерть поэта» обвиняете всю французскую нацию в смерти Пушкина! ― Месье, может вы сначала, представитесь, прежде чем высказывать претензии. ― Я Эрнест Барант. Не делайте вид, что не знаете меня. Но вы не только оскорбили французов, но и меня лично. ― Посвятите меня! ― При разговоре с княжной Ланской вы невыгодно обо мне отзывались. ― И что же я говорил? ― Вы назвали меня очередным идиотом, ухлестывающим за светской дамой. ― Пожалуй, это в моем духе. ― Вы усмехаетесь надо мной, пользуясь тем, что в России запрещены дуэли. ― Неправда в России, как и во Франции, вопросы чести решаются благородным способом. Насчет оскорбленной французской нации, я оправдываться не собираюсь. А насчет Александры Николаевны, я знаю, вы имели на неё виды, но поверьте это бесполезная трата времени и сил. Что насчет дуэли, если вы так её жаждите, то я пришлю вам секунданта.

***

       18 февраля я стрелялся с французом. Мы встали на расстоянии 16 шагов. Барант не попал, я тоже. Наверное, я хотел этой дуэли больше, чем Барант. Я считал себя подобием рыцаря в крестовом походе, только я не сражался за веру, но во имя поэзии. Месть Дантесу за смерть Пушкина себя оправдала, я получил душевную разрядку, на некоторое время.        После дуэли я совершенно невинно встречался с Викторией Нелидовой. ― Я удивлена, что вы еще живы. ― Я удивлен больше вашего. Француз в меня не попал, видимо не относился к дуэли серьезно, не настолько, чтобы убить человека. ― Меня переполняет радость от того, что он не стал вас убивать. Я бы очень расстроилась, если бы ситуация разрешилась менее благополучно. /Я взял её нежную ручку и поцеловал её. Но тем не менее решил перевести тему/ ― Вы знаете, Эрнест Барант был прав, я в правду недолюбливаю французов. Они слишком напыщенные, большого о себе мнения. Особенно терпеть не могу французские любовные романы, которые читают дамы. Для меня они слишком сказочны. ― Я тоже. /Виктория Алексеевна рассмеялась/. Про романы соглашусь, но действительно что-то достойное редко попадается. Но они разработали метрическую систему, у них была революция… Обществу иногда необходима хорошая встряска… Иначе происходит застой… ― Не знал, что вы революционерка. ― Революция – это быстрая смена господствующего строя. Она как любовь ради неё необходимо отдать всё, включая жизнь, а так же каждый день способствовать её наступления. Нет, я себя таковой не считаю. Но признаюсь, я ни разу ни кидала бомб. Не хотите попробовать? ¬― Я, пожалуй, откажусь. Мне меньше всего хочется отправиться в Сибирь на каторгу. ― Зато будет много времени для написания стихов и осмысления жизни.       Еще немного и она бы меня уговорила. Виктория Алексеевна была из тех женщин, которые несмотря на свою кажущуюся невинность, были опасны. Диалог с ней мог завести куда угодно, при этом я был не особо против. Она могла знать то, что совершенно не могла знать девушка её круга, и любой другой человек. Как будто ей было не 20 лет, а тысяча. Во многом она была права, во многом я с ней соглашался.       Мы гуляли с ней в парке. Виктория Алексеевна сидела верхом на лошади, я шел рядом, вел лошадь за узду. ― Вы знали, что вас почитает императрица? ― Александра Федоровна? Доходили слухи. ― И вас император страшно недолюбливает из-за этого. Ревнует. /Виктория Алексеевна рассмеялась/ ― Зря ревнует, я самый невзрачный мужчина из всех, что он встречал. У меня нет никаких шансов. ― Вы прибедняетесь. Тем более женщины любят не за красоту. Все гораздо сложнее, чем способны себе надумать мужчины. ― Возможно, я просто напросился на комплимент. ― Тем не менее, я его не стала делать. /Она снова рассмеялась/ ― Может, вы мне еще одну тайну поведаете? ― Честно признаться, но я обожаю неприличные анекдоты. И она рассказала анекдот: Однажды в Царском Селе сорвался с цепи медвежонок. Он побежал в сад, где мог встретиться с самим императором, — но его вовремя выследили и убили. Пушкин по этому поводу говорил: — Нашелся один добрый человек, да и тот медведь.        Когда я закончил смеяться, сказал: ― Честно признаться, но я обожаю вас.        В этот момент я отпустил поводья лошади, стоя возле ног Виктории Алексеевны. Я взял в руку её лодыжку, снял с неё туфлю и поцеловал её. Я бы хотел большего, но не осмелился. Я бы хотел долго целовать её нежную щель.       После свидания я отправился к дому Ланских, намереваясь посетить Алекс. Я не стал заходить через парадный вход. Я перелез через железный забор в той стороны здания, где было не людно. Подошел к окну покоев Алекс и перелез через него. Александра Николаевна очень сильно удивилась: ― Ты не должен здесь быть. Отец сейчас в поместье.       Я не стал продолжать разговор. Я подошел к ней, смачно поцеловал её губы, потом целовал в её нижние губы, водя языком в её влагалище, пока она испытала удовлетворение. После этого я был таков.

***

      Меня арестовали, за недонесение о дуэли. Более вздорного предлога я не слышал. Всему виной – светские сплетни, что моя история с дуэлью дошла даже до Бенкендорфа, министра жандармов.        На военном суде же я сказал, что специально стрелял мимо. Барант не поверил в это и я предложил ему снова стреляться, за что последовали дисциплинарные взыскания.       Бенкендорф пытался заставить написать письмо французу с извенениями, но я подал прошение великому князю Михаилу Павловичу об отмене этой унизительной участи. И меня опять сослали на Кавказ.