Жизнь за гранью моего мира (тестовое название)

      Вокруг нас была кромешная тьма. В какой-то момент я даже потерял из виду своего друга. В начале мне казалось, что в этой тьме был лишь один холод. Но постепенно становилось тепло. По мере нарастания тепла также виднелся какой-то свет.       Не помню, что было дальше. Эти моменты своей жизни я помню отрывками.       Помню, как меня на руках держала довольно симпатичная и милая горничная. Помню, как какой-то черноволосый молодой мужчина стоял и смотрел на меня.       Для новорожденного ребёнка видеть так хорошо и хоть что-то слышать - это уже что-то! Мозг младенца давал понять, что так быстро моё развитие не пройдёт. Однако это не мешало мне прочитать с губ этого мужчины фразу "Он станет наследником нашего рода".       Начало, с уверенностью говорю, интригующее.

От лица Аки

      Глаза застилала плотная пелена, и мир расплывался передо мной бесформенными пятнами. Видеть отчётливо не удавалось, но сквозь туман сознания пробивались голоса – низкий, бархатистый баритон и мягкий, мелодичный альт. Мысли путались, цепляясь за обрывки смысла, а тяжелая дымка в голове не давала собрать их воедино. Попытки понять суть разговора разбивались о накатывающую волну физической немощи. Сознание дрогнуло, потемнело, и я погрузился в бездну сна.       Очнулся я в теплых объятиях, чувствуя ритмичное покачивание. Пелена перед глазами растаяла, как утренний туман. И я увидел Ее. Не просто женщину – видение. Лицо, выточенное с неземной нежностью, обрамляли пышные волны темного каштана, отливавшие медью в лучах света и закрученные в упрямые локоны. Глаза, глубокие и загадочные, сияли темно-зеленым, как лесная чаща в сумерках. Небольшой, изящный нос лишь подчеркивал совершенство черт. Она что-то шептала, нежные звуки лились, как ручеек, но слова оставались чужими, незнакомыми. Я понял это сразу. И в тот же миг, словно взорвавшись изнутри, в сознание ворвались воспоминания: холодное прикосновение смерти, туманные очертания контракта... и он. Друг. Тот, кто был рядом тогда.       Время текло, отмеряя дни и годы. Я взрослел. Скоро уже должен был наступить мой шестой день рождения. Я уже неплохо понимал местную речь, освоил азы грамматики под чутким руководством и усвоил первые, самые важные правила здешнего этикета. Выяснилось, что женщина, ставшая мне матерью, служила горничной в этом поместье, принадлежавшем знатному роду. Многого я еще не ведал, но был уверен – это лишь вопрос времени.       А пока моим наставником был дворецкий. Зовут его Эдгар. Он открыл для меня целый мир. Всё, что я знал – язык, письмо, манеры – исходило от него. Теперь же, в глухую ночную пору, когда поместье затихало, Эдгар обучал меня бою. И тут воспоминания прошлой жизни становились мощным союзником – тело помнило движения, которых я, казалось бы, никогда не изучал. Эдгар часто качал головой в изумлении, отмечая мою невероятную скорость в обучении. Порой я демонстрировал приёмы, о которых он и понятия не имел.       В поместье, помимо меня, обитал еще один мальчик – сын самого лорда. Мы редко пересекались, пути нашего обитания почти не сходились. Но каждый раз при виде него меня охватывало странное, щемящее чувство – будто я знаю его целую вечность. И его взгляд... Он никогда не отводил его от меня. Ни на миг. Это было особенно заметно, потому что с другими он вел себя иначе: его глаза скользили мимо собеседников, избегая прямого контакта, будто ища что-то вдалеке или внутри себя.       Шли годы. Я вырос и возмужал, став, по сути, правой рукой Эдгара, его помощником в роли дворецкого. И вот, когда мне исполнилось шестнадцать, я не мог не заметить поразительного, тревожного сходства своих черт с лицом лорда. Волосы, линия подбородка, разрез глаз – всё кричало о родстве. Я пытался осторожно выведать правду у матери, у Эдгара – но всякий раз они замыкались, их взгляды становились каменными, а разговор ловко уводился в сторону. Так же упорно они избегали любых разговоров об отце, словно само имя его было табу.       Само поместье не поражало величием. Скромный двухэтажный дом, утопающий в зелени. Сзади приютился небольшой, запущенный сад, больше похожий на дикий уголок природы. Забор, оплетенный древним плющом и диким виноградом, давно утратил четкие очертания, превратившись в живую изгородь, придававшую месту уединенное очарование старины и забвения.       Комнат внутри было негусто. Общая спальня для слуг – наше скромное пристанище. Подвал, хранивший запасы провизии и пыльные реликвии прошлого. Кухня, слившаяся в одно пространство с залом для трапез. Наверху – личные покои лорда, его супруги и их сына. И там же находилось место, ставшее для меня источником безграничного знания – огромная библиотека. Ее полки гнулись под тяжестью фолиантов: от трактатов по изысканному этикету до древних манускриптов о магии, летописей королевства и таинственных трудов по алхимии.       Той ночью сон мой был беспокойным, как море перед бурей. Меня грубо вырвали из объятий забытья – руки горничных трясли за плечи, а над самым ухом звучал сдавленный, взволнованный шепот Эдгара. Помню смутно: суета теней в темноте, прерывистое дыхание, обрывки фраз, налетавшие друг на друга, словно осенние листья в вихре. «…академия…», «…сын Лорда…», «…требует именно тебя…». Единственная мысль, что кристаллизовалась сквозь пелену сна, ударила, как обухом: сын Лорда отправляется в столичную Академию… и намерен взять меня с собой в качестве личного слуги. Шок сковал тело ледяными тисками. Я? Сын служанки? В свите наследника? Признаюсь, мысль казалась не просто неожиданной – она граничила с абсурдом, порождая ворох тревожных вопросов.       Дни перед отъездом текли в лихорадочной суете. Однажды, в редкий час свободы от обязанностей, Эдгар, как обычно, гонял меня по залитому солнцем внутреннему дворику, оттачивая движения с тренировочным мечом. Внезапно, на краю зрения, мелькнуло движение. За массивной каменной колонной, в тени арок, замерла знакомая фигура. Сын Лорда. Он не наблюдал за отточенными приемами Эдгара, не следил за свистом моего клинка. Его взгляд, тяжелый и неотрывный, был прикован исключительно ко мне. Прямо в глаза. Я изо всех сил старался сохранить концентрацию, делая вид, что слеп к его присутствию. Мало того, что Эдгар терпеть не мог рассеянности на тренировках – любая оплошность немедленно каралась увесистым шлепком деревянной плашкой по затылку. Но когда горничная отвлекла наставника, и Эдгар отошел, я не удержался. Повинуясь внезапному, жгучему импульсу, я сделал шаг в сторону колонны… И он – испугался. Быстро, как пойманный врасплох зверек, он метнулся прочь, растворившись в проеме двери в главный корпус. И снова – это странное, невыносимо знакомое чувство сжало сердце. В голове пронеслось дерзкое, почти кощунственное предположение… но я тут же отшвырнул его прочь. Слишком рискованно. Слишком опасно. «Пусть будет, как будет», – подумал я с мнимой покорностью. «Дальше – видно будет».       За два дня до рокового отъезда… Ночь опустилась на поместье густой, бархатной мантией. Я спал чутко, как зверь настороже, и потому мгновенно проснулся от едва слышного скрипа половицы. В щели ставней пробивался призрачный лунный свет, выхватывая из темноты силуэт в дверном проеме. Кто пробрался в мою каморку? Ни за что не поверите… Сын Лорда. Он стоял, залитый серебристым сиянием луны, падавшей из моего окна, выходящего в глухой сад. Свет лепил его черты, делая его похожим на призрака или мраморную статую – бледного, неестественно хрупкого. - Ваше сиятельство! – Я вскочил с койки, как ошпаренный, голос сорвался от неожиданности. - Что вы забыли здесь в такой час? - Слова вылетали пулеметной очередью, но лицо оставалось каменной маской, выдавая лишь легкое напряжение в уголках глаз. Контраст был кричащим. - Эмм... Ну... – Он нервно оглянулся в темноту коридора, задержавшись взглядом на тенях, словно ловя шорохи. Убедившись, что кроме лунных призраков нас никто не слышит, он быстро прикрыл дверь и шагнул ко мне. - Я подумал... – голос дрожал, как тростинка на ветру. – М-мы с тобой ни разу не общались. И н-неплохо бы... наконец познакомиться... - Он стоял передо мной, съежившись, как провинившийся щенок, кусая край своего длинного бархатного рукава. Его изумрудные глаза, огромные в полумраке, смотрели прямо в меня, казалось, видя насквозь. Волнение исходило от него волнами. На миг меня кольнуло раздражение – эта наигранность! – но я лишь криво усмехнулся. - И, п-пожалуйста, – он выдохнул, словно сбрасывая тяжесть, – зови меня просто Кармен. - Данте, – я растянул губы в самой глупой, до идиотизма, улыбке и протянул руку. Реакция Кармена была потрясающей. Он буквально отшатнулся, глаза округлились, будто увидел привидение. Растерянность длилась две вечности. Потом его тонкие пальцы неуверенно сомкнулись вокруг моей ладони – рукопожатие было больше похоже на прикосновение бабочки. Но уже в следующий миг на его губах расцвела странная, знающая ухмылка. - И все-таки, – я не отпускал его руку, улыбка стала чуть острее, – вы хотите что-то конкретное обо мне узнать, Кармен? - Подчеркнул имя. - Нуу... – Его ухмылка стала хитрой, кошачьей. – Наверное, как тебе жилось последние несколько лет. - Взгляд стал пристальным, изучающим. - Всё-таки мы не общались... – он сделал театральную паузу, – семнадцать лет. - Живу в достатке. Знаниями и этикетом не обделён. – Я пожал плечами, сохраняя маску вежливой отстраненности, но внутри закипало. - Так что жаловаться грех. - Ну ты и тупень... – Всё игривое мгновенно испарилось с его лица, сменившись холодной, непроницаемой маской. Голос стал плоским, металлическим. – Мои последние слова мимо ушей прошли? - Я всё прекрасно понимаю, Ваше Сиятельство, – я нарочито медленно выговорил титул, выпуская его руку и делая шаг вперед. - Но если вы хотите получить по е-балу за такие тупорылые вопросы... – Моя усмешка превратилась в оскал, – то вы определенно по адресу! Я смотрел на него сверху вниз, выжидающе. И тогда маска треснула. - Аки! – Кармен вскинул руки вверх, как дитя, лицо озарила чистая, безумно знакомая радость. Всё напряжение, вся напускная важность испарились. - Юки! – я захохотал, уже не кривясь, а по-настоящему, и ответил ему зеркальным жестом, корча глупейшую рожу. Детство ворвалось в лунную комнату слуги, сметая годы, титулы и стены. Сказать, что мы не спали всю ночь – значит не сказать ровным счетом ничего. Мы бушевали!