Сезон дождей

Гермиона вернулась домой в конце мая. Справа на животе у нее остался выпуклый рубцеватый шрам. Она уже не была такой как прежде. Ее почти-что-смерть была холодная, долгая и беззвучная. Это было пространство сплошной темноты, абсорбция всякого тепла и света. Это было больше, чем просто заигрывание с опасностью. Там где была смерть, Гермионы Грейнджер уже не было. И эта абсолютная пустота заставила Гермиону вспомнить, почему все эти годы она цеплялась за жизнь так отчаянно. Ее палочка оказалась расколота надвое. Рон и Гарри нашли то, что от нее осталось и вернули ей. Древко не подлежало восстановлению, оно сломалось поперек. На гладких черных обломках виднелись светло-коричневые прожилки, напоминающие трещины в мраморе. Даже эбеновое дерево не выдержало такого потока темной магии. То, что Гермиона сама осталась жива, удивляло всех не меньше, чем спасение Гарри в детстве. Однако это ей совсем не льстило. Как только ей стало немного лучше, Грейнджер попросила Парвати взять у нее кровь для анализа и, изучив ее, убедилась, что ее опасения подтвердились: объем пассивных сугстков магической энергии в крови значительно превышал норму. Гермиона не стала никому говорить об этом. Время в лазарете тянулось невыносимо долго. У нее не было возможности практиковать магию или читать. Постоянные посетители утомили Грейнджер ещё на второй день. На пятый день они помирились с Роном. На шестой — обсудили с Парвати все тонкости ее лечения, и ее метка на руке, оставленная Малфоем, впервые нагрелась. Гермиона проигнорировала это. Через неделю пребывания в лазарете она попросила Патил отпустить ее домой, и с тех пор каждый день до самой выписки получала отказ. На восьмой день она попыталась незаметно избавиться от камелий, которые вызвали много восторга у посетителей и выглядели подозрительно свежими и цветущими. Грейнджер утрамбовала их в мусорное ведро и, засыпав газетной бумагой, подожгла. Пришлось соврать, что она случайно бросила туда непотушенный окурок. К ее удивлению, никто не интересовался, давно ли она курит. По прошествии девяти дней ее проведал Грюм, который мучил ее подозрительными расспросами, и после его ухода Гермиона расписала воспоминания о странных видениях в своем ежедневнике, как можно подробнее. Когда ее наконец-то отпустили домой Грейнджер чувствовала себя абсолютно здоровой, но чужой. Словно ее кожа, кости, зубы и волосы, поменяли свою структуру, а кровь и магия стали циркулировать в обратном направлении. Ее тело стало воплощением парадокса Тесея. Но она не решалась заговорить об этом с кем-нибудь. Парвати сказала, что она помолилась Вишну о ее здоровье. Грейнджер не разбиралась в индуизме, но все равно поблагодарила Патил. За прошедшие две недели ей уделили столько внимания, сколько не уделяли за последние три года. С одной стороны, это было приятно. С другой — все, чего Гермиона желала — это вновь стать простым незаметным человеком, а не фарфоровым божком на алтаре бесконечных пожеланий здоровья. Она почувствовала себя легче, когда пересекла порог дома. Больше не надо было улыбаться, десятки раз в день говорить, что с ней все хорошо, и удивляться тому, как же ей повезло. Дома она чувствовала себя свободнее. По крайней мере, какое-то время. До тех пор, пока не обнаружила, что в ее вещах кто-то порылся. Ее книги стояли не на своих местах, стулья были слегка переставлены, а в CD-плеер был выставлен диск Radiohead. Возможно, за две недели она забыла точное расположение вещей в своем доме. Или это были Рон и Гарри. Они могли появляться здесь, пока она лежала в лазарете, накаченная зельями, и слушать альбом Radiohead 93-го года? Гермиона предполагала, что это мог быть Малфой. Во время их ссоры Драко выглядел скорее растерянным и печальным, чем жаждущим причинить ей вред. Тогда Грейнджер подумала, что ей нечего опасаться. Но теперь, спустя время, она уже не была так убеждена в этом. В сущности, она знала о нем крайне мало. Вся ее уверенность в том, что Малфой простит ее, строилась лишь на тонком, эфемерном чувстве собственной неуязвимости перед ним. Не было никаких гарантий, что Драко простит ей, что она манипулировала его чувствами, просто потому что испытывал к ней симпатию. Рациональность подсказывала Грейнджер, что ее ложь разрушила его спокойную, тщательно контролируемую веру в собственное могущество. И если бы Драко решил ей мстить, едва ли он выбрал какой-то очевидный способ. Скорее всего, его месть будет носить извращённый характер, предугадать который Гермиона вряд ли сможет. Это пугало Грейнджер. Она могла смириться, если бы минувшая ссора оказалась последней встречей в их жизни. Она даже чувствовала, что в этом была живительная необходимость, как отсечь старые отмирающие ветви, чтобы спасти растение. Но Малфой вряд ли мог примириться с этим так просто. Поэтому Грейнджер чувствовала поступающую панику, когда Драко напоминал о себе навязчивыми знаками, оставленными в ее больничной палате, в ее доме, на ее руке. Она боялась, что теперь он не оставит ее в покое до тех пор, пока не увидит, как разрушаются остатки ее и без того хрупкого и болезненного мира. И Гермиона почти жалела, когда вновь встретила его. Потому что все, что она придумала себе о нем, опять оказалось неправдой. *** Грейнджер не знала, была ли это паранойя или зависимость от чувства опасности, которое преследовало ее всю жизнь, но ближе к вечеру, в день своего возвращения домой, она тщательно скрыла все следы своего присутствия, погасила свет и стала ждать нечто, что должно было выйти из темноты. Было одиннадцать вечера, когда Гермиона, сидя возле входной двери, прислушивалась к каждому движению и треску снаружи. Она была почти уверена, что никто не мог узнать о местоположении лаборатории, но что-то все равно заставляло ее опасаться. Нечто нерациональное, посттравматическое и очень тревожное пожирало ее изнутри, заставляя упорно ждать. Ее внутренности дернулись, словно кто-то насадил их на железный крючок и потянул, когда дверная ручка повернулась. Гермиона почти улыбнулась, чувствуя, как тревожность сменяется ликованием. Драко не боялся темноты. Но Грейнджер, похожая на мираж, оставленный на самом дне ящика Пандоры, заставила его в этом сомневаться. Когда Малфой надеялся встретить ее вновь, он не думал, что она будет поджидать его в полной темноте. Но она всегда умела его удивлять. — Малфой, — Гермиона против воли отошла от двери, испытав больше разочарования от его появления, чем облегчения. Ей показалось, что Драко вздрогнул от ее голоса и отступил на шаг. Грейнджер зажгла свет. В тот же момент очарование интимной и жуткой темноты пропало, и тени тараканами расползались по углам. Испуганное нечто окончательно растворилось, как забытый под кроватью детский страх. — Ты вернулась, — Малфой выглядел скорее довольным, чем озлобленным. Он определенно был рад ее видеть. — Ты рылся в моих вещах? — спросила Гермиона, проигнорировав его слова. — Ты слушаешь ужасную музыку, — голос Драко был таким неприкрыто довольным, что Гермиона могла бы интерпретировать эту фразу, как «я скучал», если бы ее все ещё не мучали мысли о его скрытой, неотвратимой жестокости. — Зачем ты копался в моих вещах? — надавила Грейнджер. Малфой беспечно пожал плечами: — Мне было скучно. Я ждал, когда ты вернёшься. Гермиона не знала, как ей следует реагировать. Доброжелательность Драко застала ее врасплох. — Ты прислал мне цветы? Ты сделал это намеренно, чтобы подставить меня? — она сурово взглянула на него, давая понять, что не поведется на его манипуляции. Драко посмотрел на нее оценивающе, едва заметно прищурившись, словно у него был астигматизм. Гермиона саркастично поджала губы. Это был обмен мимическими претензиями. — Зачем мне это делать? — недоумевающие спросил Малфой наконец. — Хотел, чтобы в Ордене обо всем догадались, чтобы ко мне появились вопросы. Хотел скомпрометировать меня. Хотел так мне отомстить за то, что я… — Гермиона осеклась. — Не знаю. Драко озадаченно нахмурился так, словно ему и в голову не приходило подобных мыслей. Окончательно запутавшись, Гермиона прошла на кухонный островок, который можно было назвать кухней лишь при хорошем дизайнерском воображении, и оперлась о столешницу. Она жалела, что рядом не было ни книг, ни бумаг, чтобы занять хоть чем-то руки. На секунду она начала сомневаться в том, что Малфой действительно был намерен ей мстить. Драко проследовал за ней и встал сзади. Достаточно близко, чтобы она могла почувствовать, как от него пахнет луговой рутой и мокрой травой. Он аппарировал из места, где грибной дождь разъедал землю и луговые цветы кипели в кислотном бульоне. Гермиона отметила, что Драко тоже изменился за время ее отсутствия. Наверное, сказывалось наступление лета, но она впервые видела его в светлой одежде. Белые льняные брюки и бежевая футболка-поло. Она не думала, что он мог носить такие простые вещи, которые не делали его похожим на гробовщика. — Я думал, ты обиделась на меня, — мягко сказал Драко. Отчасти он был прав. Чувства вины и обиды смешивались в душе Гермионы, как сизый туман и холодный рассвет. Они были неотделимы друг от друга. — Ты пропала. Я послал тебе домой цветы. Как я вижу, ты их получила. Но не здесь. Я думал, что тебя это взбесит, и ты отправишь их назад. По крайней мере, перестанешь вести себя так, словно меня не существует. Но ты молчала. Я понял, что тебя не было дома уже несколько дней. Тогда я связался с Орденом и мне сказали, что ты заболела. Что с тобой было? Гермиона резко повернулась, едва не ударившись головой об открытую дверцу кухонного шкафа. Только Малфой мог догадаться обратиться в Орден как в справочное бюро, словно это никак его не компрометировало. Ещё более странным было то, что ему ответили. Гермионе стало интересно, с кем он связался: с Римусом, Грозным Глазом или, может быть, со своим координатором, личность которого ей не раскрыли? Судя по тому, что ее состояние назвали «болезнью», это был Грюм. Наверное, Малфой считал, что она подхватила простуду в середине тлеющего как полено мая. Это объясняло пространный допрос, который Грозный Глаз устроил ей потом. Гермиона зажмурилась и потерла глаза. Она устало задумалась, почему Малфой вел себя так, словно для него все было шуткой? Он производил впечатление человека, который ради азарта мог подбросить монетку, когда на кону стояла ее жизнь, и принять решение еще до того, когда монета упадет. — Я едва не умерла, — спокойно ответила Грейнджер, наконец найдя в себе силы признаться в этом. Парвати отдала Гермионе платье из комиссионного магазина, потому что ее старая одежда не подлежала восстановлению. Грейнджер не носила платья уже очень давно. Это было простое, старомодное, с запа́хом как на халате и медными пуговицами от воротника до подола. Грейнджер развязала пояс и расстегнула пуговицы до середины. Малфой сосредоточенно наблюдал за движением ее пальцев, сбитый с толку ее словами. — Видишь, — Гермиона дотронулась пальцами до шрама на животе, чем-то похожего на шрам от аппендицита, только более грубого и косого. — В меня попал осколок Мнимой Смерти во время эксперимента. Все вышло из-под контроля. Так бывает, когда ты слишком самонадеян, мало спишь и много злишься. Ее голос звучал отстраненно, словно она говорила о дальней знакомой. — Почему ты не сказала мне раньше? — выражение лица Драко стало мрачным, он нахмурился, глядя на зарубцевавшуюся кожу. — Я была в отключке. Мне снились ужасно реалистичные кошмары, похожие на видения. А потом ещё неделю я отходила на обезболивающих. На самом деле, мне повезло, — Гермиона повторила эта набившую оскомину фраза, потому что почти религиозно верила в то, что так отдает дань уважения своей удаче. Обычно в ответ ей говорили: «мне так жаль, поправляйся». Грейнджер считала, что поправляются, когда толстеют. Или когда рубашка выбивается из-под джемпера. Она выживала. — Тебя надо показать целителю, — Драко протянул руку, чтобы дотронуться до ее шрама, но Гермиона быстро запахнула платье. Все произошло слишком резко, и Грейнджер надеялась, что Малфой не увидел, как ее тело против воли покрылось мурашками от его фантомного касания. — Парвати уже сделала все необходимое. Мне больше не нужен целитель, — отрезала Грейнджер и быстро принялась застегивать пуговицы. Драко потёр вытянутую ладонь, горящую как от удара, и убрал ее в карман. — Я помню, что Парвати сумасшедшая, — презрительно фыркнул он. — Она лечит тебя, исходя из твоего знака зодиака. А Грюм не даёт тебе лекарств, потому что ты недостаточно поработала, чтобы заслужить их. Возмущенный взгляд Малфоя на ключицах Гермионы был таким же горячим, как ее вспотевшие ладони, вцепившиеся в столешницу. Грейнджер не слушала его, желая раствориться и стать просто теплопроводящим веществом. Интересно, вычтет ли Грозный Глаз из ее месячного довольствия две недели, когда она была неработоспособна? — Тебе надо к нормальному целителю, Грейнджер, — повторил Драко, сжав ее плечо и заглядывая ей в глаза. Когда Малфой был спокоен его глаза были прозрачными и переменчивыми, как дождевая вода. Казалось, что хрусталик мог выплеснуться за границы круга и растечься по белку. Но когда он был напряжён, как сейчас, они были натянутой амальгамой, на поверхности которой плавились черные точки зрачков. Грейнджер думала, что если проткнуть их чем-нибудь острым и тонким, как спица или неправильное слово, то кляксы зрачков разольются чернилами. Помня, что Драко мог убеждать любыми способами, не пренебрегая даже угрозами и оскорблениями, Гермиона молча высвободила руку из его хватки. — Я хочу пройтись, я больше недели не была на улице, — растерянно пробормотал она. Ей просто хотелось сбежать. Гермиона оттолкнулась от столешницы и заставила Драко потесниться, чтобы пройти. На секунду она вновь оказалась в ореоле действия его запаха — луг, мокрая земля, рута. Где он бывал, когда не был с ней? Гермиона отыскала среди разбросанной обуви свои старые кеды, которые раньше всегда надевала на вылазки в лес. Они до сих пор хранили следы хвои и воска для обуви. Она отворила дверь. Ночью было прохладнее, однако свежести все также не хватало, словно они были закупорены в бутылке с забродившим вином. Малфой вышел следом за ней. Они шли молча, прерываемые треском сухих веток, и Грейнджер казалось, что она не может надышаться достаточно. Малфой и выдуманный образ его гротеско ужасной семьи не выходили у Гермионы из головы. Рассудив здраво, Грейнджер твердо решила, что она больше не будет обманываться и испытывать к Малфою жалость. Даже если это кажется таким заманчивым. — У меня было много времени, чтобы подумать, пока я лежала в лазарете, — произнесла Гермиона, отламывая на ходу ветки вереска, который был высоким и доходил ей до самого пояса. — О чем? — не оборачиваясь спросил Малфой. За время движения они поменялись местами, и теперь Драко шел впереди, а Гермиона следовала за ним, наступая на отпечатки его шагов. Так ей было проще вести разговор. — Война скоро закончится, все говорит об этом. И наши с тобой пути разойдутся навсегда. Учитывая, как мало нам осталось, было бы глупо тратить время на выяснение, кто кого больше обидел. Я дала Непреложный обет, что сделаю все возможное для спасения твоей семьи после победы Ордена. И я намерена его исполнить. Малфой молча шел вперед. Высокая сухая трава щекотала голые колени Гермионы, и она вспомнила, почему всегда предпочитала брюки. — Ты говорил, что твоя мать болеет, — продолжила Грейнджер, не дождавшись никакой реакции от Малфоя. — Скорее всего, после войны ее признают недееспособной и назначат ей опекуна. Я могу им стать. Тебе стоит заранее выбрать пансион, где ты хочешь разместить Нарциссу, и оплатить там лечение на несколько лет вперёд. Если ты мне доверяешь, то я доставлю туда Нарциссу. С твоим отцом будет сложнее всего. Если он попадет под суд, то его непременно казнят. Поэтому его нужно будет вывезти из страны до того, как… С каждым словом ее решимость возрастала, а Драко становился все мрачнее. Он столько раз избегал это разговора, чтобы подготовиться к нему, что теперь оказался ещё более не готов, чем несколько месяцев назад. — …его убьют. Я считаю твоего отца одним из худших людей, с которыми мне доводилось встречаться. Он заслуживает гораздо большего, чем простой поцелуй дементора. Но я поняла, что хочу пожить в новом мире без войны, поэтому я сделаю все, чтобы спасти этого ужасного, мерзкого человека. Я поговорю с руководством, чтобы Люциусу Малфою обеспечили безопасный коридор, по которому он сможет в тайне покинуть страну. Если мой Проект принесет Ордену победу, они не смогут возражать мне. Что же касается тебя… Неожиданно Малфой остановился и обернулся. Грейнджер перевела дыхание и посмотрела на Драко. Так много раз они смотрели друг на друга посреди этого молчаливого верескового поля. Здесь она пыталась его убить, здесь же хотела поцеловать его. Вопреки всем усилиям, ей было трудно смириться с тем, что от них не останется ничего на этой болотистой земле. Что они перегниют в чужой почве. — Что касается тебя, — уже мягче повторила Гермиона. — Скорее всего, тебя задержат, все ваше имущество и счета в банках арестуют. Вряд ли тебе разрешат выбрать себе достойного адвоката, поэтому я выступлю в суде в твою защиту. Я совру, сказав, что ты помогал Ордену гораздо больше, чем это было на самом деле. Гарри и Рон подтвердят любые мои слова. Из-за побега твоего отца судебный процесс затянется, но велика вероятность, что тебя оправдают. Однако никто не захочет видеть тебя в Британии, поэтому тебе надо будет покинуть страну, как можно быстрее после освобождения. Я уверена, у тебя есть много мест в Европе, где бы ты смог спокойно жить до конца своих дней. И ещё Астория. Она ведь тоже является твоей семьи. Пусть она заранее начнет делать взносы в международные фонды, которые помогают пострадавшим от войны. Если окажется, что она не была посвящена в твои дела, никого не убивала и в тайне ото всех занималась благотворительностью, то ее отпустят даже без моего вмешательства. И вы сможете прожить долгую и не очень счастливую жизнь там, где захотите. Теперь все. Если, конечно, больше у тебя нет родственников, о которых мне стоило бы позаботиться. И вот Драко оказался в этой точке. В точке, где Гермиона рассуждала о спасении его семьи, как о возможности освободиться от него и от обета. Где она тратила свои лучшие аналитические способности на обдумывание планов, которым никогда не суждено было осуществиться. — А что будешь делать ты? После войны, — спросил Драко, наблюдая за тем, как она, сама того не замечая, нервно обламывает все ветки у ближайшего куста. — Я? — стушевалась Гермиона. Раньше она точно знала, что должна быть рядом с Орденом. С Гарри и Роном. Все, что она помнила с юности — это лишь одно движение по инерции вслед за ними, как будто она неслась на шоссейном велосипеде со склона. Они всегда бежали. Разделенные километрами и годами, они продолжали бежать к одной цели. Гарри уже был далеко впереди, Рон бежал по параллельному маршруту, а она остановилась в нерешительности посреди вересковой пустоши. Неужели она заплутала где-то на их общем пути? Грейнджер давно не верила, что мир после войны будет справедливее и лучше того, что был сейчас. Но на ее место должны будут прийти новые девочки с горящими глазами, лопающимися от восторга, как оранжевые коробочки физалиса под ботинками. Эти девочки не будут изуродованы войной. Они расцветут на развалинах старого мира, как цветы на краю пропасти. И тогда ей нужно будет уйти. Нужно будет время, чтобы найти себя заново, понять, кем она была в отрыве от войны. Гермиона чувствовала, что магический мир с каждым годом все больше вытеснял ее, и дело было не только в законах, ограничивающих маглорожленных, которые окружали ее как лейкоциты инородное тело. Дело было в ней самой. Раньше она игнорировала это с суровым упрямством. Она была бойцом. Она боролось против физиологии консервативного магического общества, не осмысляя, зачем ей это по-настоящему нужно. — Ты могла бы уехать вместе со мной? — нарушил молчание Малфой, не дождавшись от Грейнджер ответа. Он встретился взглядом с ее темными глазами, пойманными врасплох, как сойки в силки. Драко не знал, зачем задавал этот вопрос, потому что на него не существовало ответа, который устроил бы их обоих. — Уехать вместе с тобой? — поперхнулась Гермиона. Что-то в ней определенно изменилось после ранения. Теперь ей казалось, что она могла посмотреть на мир так, как на него смотрел Малфой. Как будто все люди были лишь фишками в китайской игре го — безликими, гладкими, удачными и неудачными. Гермиона представила себя так, как, должно быть, видел ее Драко. Упрямая, жестокая, прагматичная, неуравновешенная, склонная к самоистязанию и самопожертвованию. Она придавала большое значение страданиям, потому что только они хранили в себе память о пережитом. Гермиона ждала страданий Малфоя, потому что это могло сделать его человечным в ее глазах. Она пыталась разгадать его душу. Но Драко был лжецом. Его настоящее нутро Гермиона видела лишь изредка. Когда он занимался с ней сексом и смотрел на нее как конкистадор на дочь индейского племени, одетую в папоротник. Он мечтал взять ее как трофей, о котором никто не узнает за океаном, а потом привезти в старый свет новое венерическое заболевание. Или когда потом унижал ее за это, напоминая, что он убил Симуса. Вот каким Малфой был на самом деле. Он был мальчиком, который никогда не использовал одну и ту же метлу для квиддича целый сезон, потому что выходила новая модель. Он был парнем, который без сомнений и сожалений бросил свою девушку и уехал во Францию, потому так было лучше для него. Он стал мужчиной, который расценивал свою свою жену не больше, чем предмет интерьера. Драко Малфой был едва ли надежнее ее попытки проникнуть в лабораторию в Шеффилде с одним порт-ключом в кармане. Гермиона рассчитывала, что она достойна чего-то большего, чем быть объектом вожделения такого человека, как он. — Думаешь, что это было пределом моих мечтаний — быть твоей любовницей до тех пор, пока тебе не надоест? — холодно спросила Грейнджер. Малфой посмотрел на нее так, как будто ждал именно такой реакции. — Будь, кем хочешь, Гермиона, — спокойной ответил он. — Но я боюсь, что даже если перед тобой будет открыт весь мир, ты не увидишь его за спинами Поттера и Уизли. Гермиону раздражало его спокойствие, этот размеренный покровительственный тон, с которыми он к ней обращался, будто знал все наперед. Она приблизилась к Малфою, шелестя оперившимися серебристыми кустами, и заглянула ему в глаза. — Так благородно, — Грейнджер положила руку ему на грудь, ее голос сочился сарказмом. — Должно быть, если я соглашусь, тогда ты избавишься от своей жены и предрассудков, купишь нам дом, и мы сбежим и спрячемся там ото всех? Гермиона опустила свою ладонь вниз, скользя по его футболке, и переплела их пальцы. Она никогда так не делала. Она смотрела на него ласково снизу вверх. Она хотела, чтобы он почувствовал всем своим существом, что она больше не верила ему. Драко посмотрел на их руки. Ее тонкие пальцы идеально ложились во впадины его ладони. Она была колючей, как дикая роза. К ней хотелось прикасаться голыми руками. Малфой знал, что за шипами Гермиона скрывала разочарование и растерянность. И что-то в ее реакции било по его самолюбию. — Мне незачем покупать дом, Грейнджер, — глухо ответил он. — У нашей семьи их итак достаточно. Драко отстранился и развернувшись широким шагом пошел прочь, прокладывая себе дорогу прямо сквозь заросли кустарника. Гермиона некоторое время медлила, а затем догнала его и пошла вровень. Не отставая. Они шли молча, погруженные в свои мысли, пока не пересекли крошечный ручей и вихляющая узкая тропинка не вывела их на холм, усеянный папоротником. Затем они спустились в лощину, полную черники. Гермиона едва не вывихнула лодыжку, поскользнувшись в темноте на гладком валуне. Драко молча подал ей руку и они двинулись дальше, все также не проронив ни слова. Только когда ее дом и лаборатория оказались далеко позади Грейнджер остановилась, чтобы отдышаться. Неожиданно стало светлее. Драко и Гермиона одновременно посмотрели наверх. Обнаженная Луна выглянула из-за полупрозрачных облаков. Ее бесстыжее сияние стекало вниз. Пока астрономы видели логарифмические сны, небесные тела принимали эротические позы. В холодном космосе вдруг стало жарко, как от взрыва сверхновой. Где-то вдали набухала маленькая точка розовой Венеры. Красный Марс вожделенно подмигивал ей. Притяжение страсти между ними было столь очевидно, что линзы телескопов запотевали от смущения. Планетам было невдомек, что они безуспешно тянулись друг к другу. Вселенная расширялась быстрее. *** На следующий день Гермиона попыталась вернуться к работе. Сроки поджимали, а руки ее не слушались. Грейнджер смотрела на артефакт, на котором появился новый скол, и боялась. Она боялась сотворить даже простейшее заклинание, которое повторяла до этого десятки раз, слишком яркими были воспоминания о пережитом. О боли, о пустоте и темноте, и об этих жутких реалистичных видениях. Гермиона не рассказывала о них никому, потому что не знала, как отреагируют другие. Она постоянно возвращалась к своим записям в ежедневнике и перечитывала их, чтобы убедиться, что все было правдой. Грейнджер чувствовала себя так, словно ее душа больше ей не принадлежала. Словно над ней надругались, нарушив ее неприкосновенность. Кофе медленно остывало на краю стола. Время перевалило за полдень. Гермиона продолжала смотреть на артефакт и не решалась прикоснуться к нему. Грюм ждал от нее результата, а она не понимала, как вновь собрать себя по осколкам и найти силы. Обязательства давили на нее. Все это произошло из-за того, что она относилась к магии так потребительски. Но оказалось, что магия была не просто потоком энергии, который она могла направить в нужном ей русле. Она была подобна жизненной силе, связывающей их всех: ее и Драко, Гарри и Волдеморта, ледяную Сигрид и огненную Адель, последнего бездарного волшебника и величайшего мага из живших. В китайской философии существовало понятие ци — жизненная энергия, пронизывающая все живое, объединяющее все во Вселенной. Если в их культуре и мог быть аналог, близкий этому понятию, то это была магия. Как за столетия эволюции они смогли превратить нечто столь первозданное и созидательное в банальное оружие? Они все стали животными, дерущимися за место у водопоя, где воды хватило бы всем. Магия всегда хранила в себе гораздо больше, чем они могли себе представить. Волшебство могло носить отпечаток эмоций, воспоминаний, души. Удивительно, как легко Гермиона смогла забыть это, решив, что магия будет лишь ее инструментом для достижения целей. Она забыла свой первый Патронус, забыла, как впервые использовала Аваду. Забыла то, что восхищало и ужасало ее в том, чтобы быть волшебницей. Впервые за долгие годы Гермиона остро почувствовала, как ей не хватает Дамблдора, который наверняка уже знал ответы на вопросы, мучающие ее. Но догадывался ли он, что однажды она пройдет длинный путь от восторженной девочки, исследующей неизвестный мир, до сухого прагматика, изучающего магию, чтобы уничтожить, как можно больше людей. А потом из-за своей слепой самоуверенность упадет так низко и больно, что только на самом дне увидит истину. Не прошло и дня, чтобы Гермиона не задумывалась о том, были ли ее кошмары просто фантастическими видениями, которые мозг сам подкидывал ей в агонии или это все происходило на самом деле? Грейнджер чувствовала, что эти ведьмы были не просто плодом ее воображения, но не могла доказать это. Не было никаких фактов, кроме ее ощущения, что с ее телом произошли какие-то невидимые метаморфозы. И с ее магией. Гермиона поднялась из-за стола и отыскала обломки ее старой палочки. Ее новое древко совершенно ей не нравилось, но она была вынуждена использовать его за неимением ничего другого. Эбеновое дерево было крепким, но даже оно не выдержало такой поток магии, едва ли ее хлипкая новая палочка была способна на такое. Грейнджер было любопытно, сможет ли она ее починить. Она знала, что существовало отдельное направление реставрации, которое занималось восстановлением сломанных палочек. Но во время войны оно едва ли как-то развивалось. Проще было найти новую палочку, чем тратить месяцы на восстановление старой. К тому же целостность сердцевины ее древка была полностью нарушена, что, на первый взгляд, делало ее абсолютно непригодной. Рискованная мысль о том, что она могла бы попробовать починить сломанную палочку с помощью трансфигурации, посещала Грейнджер еще в лазарете. Однако она никогда не слышала о том, чтобы проводник магии, такой как палочка, сам служил объектом волшебных манипуляций. К тому же она помнила свои давние упражнения в трансфигурации, которые давались ей с трудом, когда дело касалось камней или дерева. Но теперь Гермиона ощущала себя иначе. Если она не сходила с ума и изменения, которые она чувствовала в своем теле действительно были не просто выдумкой, то она могла попробовать. Грейнджер разложила на столе то, что осталось от ее древка, и соединила две части палочки между собой так, как если бы хотела бы их склеить. Это был первый раз после ранения, когда она попыталась сотворить по-настоящему серьезную магию. Гермиона почувствовала приятное знакомое тепло, исходящее из кончиков пальцев. Эбеновое дерево было неподатливым, Грейнджер хотела осторожно попробовать нарастить новый материал в месте разлома, который должен был бы скрепить две части палочки как клейстер. Это могло сработать, потому что дерево напоминало тягучую темную смолу, однако воздействовать на него было очень тяжело. Раньше Гермиона обязательно бы сосредоточилась только на том месте, которое хотела укрепить. Но теперь она решила действовать по наитию. Для начала с помощью специального заклинания она снизила внутренние напряжения, которое возникло вследствие деформации и возможного неправильного роста дерева. Затем она проникла глубже в его структуру, делая дерево более упругим и гуттаперчевым. Когда материал стал послушным и мягким настолько, что она могла лепить из него как из глины, Грейнджер начала осторожно объединять две части палочки между собой движениями, напоминающими плетение толстой густой косы. Когда Гермиона закончила, в месте бывшего разлома образовалось значительное уплотнение материала. Древко уже не было абсолютно гладким с едва заметными изгибами как раньше. Посередине эбеновое дерево словно сворачивалось в жгуты, оплетающие друг друга. Конец палочки же наоборот истончился, потеряв свою первоначальную округлую форму. Грейнджер осторожно взяла древко в руки. Она знала, что использовать подобную палочку было бы полным безумием. Волшебство могло быть слишком непредсказуемым, но желание увидеть полученный результат было сильнее. Поэтому Гермиона попробовала совершить простейшую магию — отлеветировать перо лежащее на столе. К ее безмолвному удивлению это сработало. Грейнджер не до конца понимала, как ей это удалось. Она никогда не обладала ни достаточным опытом, ни умениями, чтобы сотворить столь сложную неизученную трансфигурацию с первой попытки. Она попробовала колдовать еще несколько раз, и каждое новое заклинание получилось с такой же легкостью и непринужденностью. Однако это пугало ее гораздо больше, чем радовало. Гермиона однажды уже была так наивна, когда поверила, что сможет легко управлять Мнимой Смертью и та не заберёт ничего у нее взамен. Больше она не верила в то, что большая сила может даваться так легко. Грейнджер помнила то количеств сгустков темной энергии, которые были в ее крови. Теперь она убедилась, что все произошедшее с ней было не просто отравлением темной магией, кошмарами или галлюцинациями. Мнимая Смерть забрала часть ее души. Эти давно умершие ведьмы жили теперь в ее сознании, они возникали каждый раз, когда Грейнджер закрывала глаза и не прекращали кричать, когда она жмурилась со всей силы. Взамен же она получила то, что никогда не должно было принадлежать ей — часть их силы. Гермиона почувствовал нарастающую панику. Кто мог понять ее в этой ситуации и не решить, что она сошла с ума? Разве что Гарри. Его давно мучили подобные видения. Он говорил, что часть его души словно отравлена. Словно она ему не принадлежит. Словно он был… Гермиона выронила палочку. Она ударилась о край стола и закатилась под шкаф. Грейнджер почувствовала, как виски у нее запульсировали с небывалой силой, а воздух в комната начала вибрировать, словно из-под земли шли едва ощутимые подземные толчки. Неожиданное осознание ошеломило ее. Гермиона подскочила из-за стола и бросилась искать свои старые записи. Все, что она изучала о Мнимой Смерти. Часть из них она отдала Малфою, чтобы он смог найти артефакт. Ей удалось отыскать старую вырезку из архива. Согласно ей, в 1589 году некая Сигрид, дочь Фрейи, была казнена в Кведлинбурге по обвинению в колдовстве, а годом позже — Адель из семьи кожевенного ремесленника. Там упоминалась и другие знакомые имена. Все ведьмы, которых помнила Гермиона, были казнены на Кведлинбургском камне. Грейнджер почувствовала, как ее подушечки пальцев онемели. Если бы раньше ей кто-то сказал, что человек может быть крестражем, она бы не поверила. Она считала, что это было невозможно. Гермиона поняла, что ей жизненно важно было поговорить с Гарри прямо сейчас. Она знала, что он был в Ордене. Не теряя ни минуты, Грейнджер трансгрессировала в Центр. Сегодня в Ордене было необычайно много людей, но она не обращала на них никакого внимания. Гермиона предполагала, что найдет Гарри на крыше. Он часто любил там сидеть в одиночестве. Она свернула на винтовую лестницу и стремительно взбежала вверх, едва не споткнувшись. Их с Гарри разделяло не больше восьми ступеней, когда Гермиона услышала, как ее окликнули. Она остановилась, вцепившись в перила. Это был Грюм. — Грейнджер, ты здесь? Это хорошо. Зайди ко мне. Аластор кивнул в сторону своего кабинета и направился к нему, не дожидаясь ответа Гермионы. Она едва ли расслышала, что он сказал, ее собственные мысли звучали оглушающе громко. — Грейнджер, ты идешь? — настойчивее повторил Грозный Глаз, видя что она не двигается с места. — Я сейчас не могу, я зайду позже, — неуверенно пробормотала Гермиона. Ей совершенно не хотелось разговаривать ни с кем, кроме Поттера. — Это не просьба, а приказ, Грейнджер. У тебя что-то случилось? — Грюм посмотрел на нее подозрительно. Неожиданно Гермиона испугалась, что он может обо всем догадаться. Она вдруг почувствовала на себе ответственность за чужую тайну и то, насколько важно было ее сохранить. — Нет, ничего не случилось, я просто… — Гермиона сглотнула. — Я иду. На ватных ногах она проследовала в кабинет Грюма. Там их ждал Люпин. Почему-то Гермионе показалось, что они с Грюмом обсуждали ее до этого. Она села с противоположной стороны стола. — Привет, Гермиона, мы как раз говорили о тебе, — радушно улыбнулся ей Римус. Гермиона нахмурилась, предчувствуя неладное. Ей не повезло оказаться в Центре в самый неподходящий момент. Она догадывалась, что Грюм и Римус хотели поговорить с ней о Малфое, и была не готова к этому разговору. Грейнджер даже не продумала, какую линию поведения ей стоит выбрать. — Ты, несмотря на мой приказ, до сих пор поддерживаешь связь с Малфоем, не так ли? — не мешкая, спросил Грозный Глаз. Он сложил руки на груди, глядя на нее исподлобья. Гермиона поняла, отрицать их связь с Малфоем было бы ошибкой. Критическая масса ее лжи уже достигла предела и едва ли удерживалась в единой системе, подкрепленной ее хлипким авторитетом прилежной девочки. Больше так продолжаться не могло. Это нестабильное ядро ее вранья было готово распасться в любой момент, вызывая лавинообразную неконтролируемую реакцию шока и презрения во всем Ордене. — Он помог сбежать мне из Шеффилда, — призналась Гермиона. Она сама не заметила, когда взяла от Драко эту привычку уходить от прямого ответа на вопрос. — Я думал, у тебя был порт-ключ, — удивился Люпин. Ему не были известны подробности. Она рассказала часть информации только Грюму. — Был, но все пошло не по плану, — Грейнджер сцепила руки в замок, ощущая себя неуверенно под испытующими взглядами мужчин. — И что он потребовал от тебя за это? — спросил Грюм, не скрывая презрения в голосе. Гермиона опустила взгляд смутившись. Она не поняла, вкладывал ли Аластор какой-то двойной смысл в свой вопрос или ей просто показалось, но это привело ее в ужас. При свете дня Грейнджер осознала, что ее отношения с Малфоем были настолько противоестественными, что она не могла даже представить, что будет если кто-то узнает о них. Рон извинялся перед ней за то, что ему на секунду показалось, что между ними что-то было. Гарри сказал, что ему ужасно жаль, что ей приходится общаться с таким чудовищем, как Малфой. Им было стыдно, что из-за их отсутствия, она была вынуждена работать с ним один на один. Парни обещали ей, что скоро все закончится. Пока они говорили ей это, Грейнджер лежала на больничной койке в тени огромного букета камелий и ей даже не было стыдно. Настолько в ней притупились все чувства. Но Грюм обо всем догадывался. Теперь точно — да, после того как Малфой фактически раскрыл их отношения Грозному Глазу. В этот момент Гермиона поняла, что вся его притворная невинность была фарсом. А она вновь поверила ему. Ей стало очевидно, что Драко хотел разрушить ее отношения с Орденом, точно так же, как Волдеморт разрушил его жизнь. Возможно, если бы она могла рассказать хоть кому-нибудь обо всем случившемся от начала и до конца, она бы никогда не оказалась в этой ловушке. Грейнджер расслабила пальцы, сплетенные в замок, как комок змей. Она раскрыла ладони и положила их перед собой. Она поняла, что у нее еще был шанс сохранить свою репутацию перед Грюмом. Замедлить реакцию распада. Орден был ее семьей. Ее домом. Она не могла позволить Малфою разрушить все, что у нее осталось. Ей нужно было лишь правильно подобрать слова, которые подействую как борный раствор. — Да, — тихо призналась Гермиона и подняла взгляд. Брови Грюма едва заметно дрогнули от удивления. Наверное, он ждал, что она начнет все отрицать. Грейнджер поняла, что это был её шанс — последняя возможность перед тем, как ее насильно напоят Сывороткой Правды и начнут допрашивать. — Малфой спас меня, потому что ему нужно, чтобы я закончила Проект. Но я думаю, ему доставляет удовольствие видеть мое унижение, — Грейнджер увидела, как лицо Римуса исказилось в отвращении и это придало ей уверенности. — С тех пор, Малфой не оставлял меня в покое. Он говорит, что я многим ему обязана. Что я должна быть благодарна ему за то, что он для меня сделал. Что я должна… Было не так сложно поверить в то, что Малфой способен на такое. В действительности все было даже хуже, чем если бы он просто заставлял ее спать с ним угрозами. Просто Гермиона не могла объяснить никому, как она оказалась в таких отношениях. Ты спишь со мной, Грейнджер, зная, что я убил твоего друга. Ты знаешь и закрываешь на это глаза. Просто потому что тебе так хочется. — Бедная девочка, — прошептал Люпин. Он поднялся со своего места и подошел к ней. — Мы должны срочно предпринять что-то, — сказал он, обращаясь к Грюму. Римус приобнял Гермиону за плечо, заставляя наклониться к нему. Она смотрела прямо на Аластора и видела, что он не верил ее словам. — Сядь, Римус, — Грозный Глаз махнул рукой в сторону друга. Люпин удивился его холодному тону, но отодвинул стул рядом с Грейнджер и присел, сочувственно накрыв своей ладонью ее. — Почему ты не сказала об этом раньше? — спросил Грюм. — Мы виделись с тобой каждую неделю, Грейнджер. Ты не выглядела так, словно у тебя были какие-то проблемы. Эти слова пробудили в Гермионе лишь холодное презрение. Грозный Глаз был хорошим аврором, но ему никогда не доставало эмпатии, чтобы понять, в какие болевые точки действительно следует ударить. Как теперь, когда он считал, что ее молчание было достаточным доказательством для того, чтобы уличить ее во лжи. — Разве я могла обратиться к вам хоть с одной из своих проблем, Аластор? — ощетинились Грейнджер. — Разве за все время, вы хоть раз поинтересовались, как мои дела? Вы спрашивали меня только о Проекте. Она выдернула свою руку из холодной ладони Люпина и послала в его сторону убийственный взгляд. Она помнила, как он пытался поговорить с ней по наставлению Грюма. Она не чувствовала от него искренности, Римус лишь пытался сделать вид, что понимает ее. На самом деле, он ничего не понимал. В ней было так много скрытой ярости и жестокости для той, кто изображал из себя жертву. Грейнджер испугалась, что ее выражение лица может выдать ее. — Вы уже давно не дети. Я не могу следить за каждым из вас, — ледяным тоном сказал Аластор. — Если я буду спрашивать у каждого, как его дела, то у меня не останется времени на Орден. Я не обязан заботититься обо всех. — Но я не все, — Гермиона едва заметно наклонилась к краю стола. Она не знала, откуда в ней проснулось столько решимости, но продолжила. — Мы можем победить только благодаря моему Проекту. И вы могли бы проявить ко мне чуть больше уважения, чем к мебели в вашем кабинете. Грейнджер с вызовом посмотрела на Грюма. Это было опасно. Если он сочтет, что она вышла из-под контроля, что она больше не благонадежена, то… То что? Гермиона на секунду остановилась и впервые осознала, что ей ничего за это не будет. Потому что ее не смогут заменить. Только не теперь, когда до их победы оставалось так немного. Грейнджер должна была испугаться своих мыслей. Возможно, прямо сейчас она собственноручно разрушала свои отношения с Орденом, но она не чувствовала ничего, кроме холодного торжества и удовлетворения. В кабинете повисла тишина. Молчание нарушил осторожный кашель Римуса: — Теперь, когда мы знаем, мы можем что-то предпринять, чтобы… — Да, — перебила бывшего профессора Гермиона. — Теперь я прошу вас о помощи. Она надавила на последнее слово, глядя в застывший стеклянный глаз Грюма. В этот момент она и вправду поверила в свою ложь. В то, что ей необходимо было разорвать все отношения с Драко. Может быть, тогда у нее еще был шанс вернуться к прежней жизни. К прежней себе. Все, чего ей недоставало — это протянутой руки помощи от более опытных товарищей, пусть даже если они и не были способны до конца понять ее переживаний. Она сама едва ли в них разбиралась. — Мы можем прекратить все контакты с Малфоем, — осторожно начал рассуждать вслух Люпин. — Это исключено. Нам нужны его деньги, — отрезал Грюм. — Мы могли бы подействовать на него через наши каналы. В конце концов, он дал обет, где пообещал помогать Сопротивлению. Он не может требовать чего-то большего… — Люпин умолк и с надеждой посмотрел на Грюма. Грейнджер с интересом наблюдала за ним. Конечно, им было неловко. Они с Грюмом воспринимали ее как ребенка, они видели, как она взрослеет. Для них она всегда оставалась светлой, самоотверженной девочкой, готовой на все ради Гарри. Им было бы проще жить, не зная ничего из этой грязной, мерзкой стороны ее жизни. Как подобрать у моря красивую ракушку и увидеть, что в ее влажной темной полости обосновался склизкий морской гад. Грюм некоторое время молчал, раздумывая. Он покусывал верхнюю губу, и Гермионе казалось, что он испытывает мрачное разочарование от того, что вообще затеял этот разговор. Он был бессилен что-либо предпринять, но не хотел этого признавать. Грейнджер так не любила разочаровывать людей, что на мгновение ей даже стало жаль их. Но жалел ли кто-то ее? — Я подумаю, что мы можем сделать, — нехотя отозвался Грозный Глаз, кивнув в сторону Гермионы. — После того как мы убьем Волдеморта, Малфой должен стать нашей следующей целью. Если он выходит из-под контроля, его необходимо будет устранить. Грейнджер едва заметно грустно улыбнулась. Наверняка, Грюм просто сделал вид, что забыл о том, что она была связана обетом. Она была обязана сделать все возможное, для того чтобы спасти Малфоя и его семью после окончания войны. У нее просто не было выхода. Очевидно, Аластор не хотел портить то, что безотказно работало столько месяцев. Тем более теперь, когда до решающего сражения оставалось всего ничего. — Я буду вам благодарна, — кивнула Грейнджер, сложив губы в притворной полуулыбке. Когда она уже стояла на пороге кабинета, Римус вдруг окликнул ее: — Береги себя, Гермиона, — зачем-то виновато произнес он. Грейнджер понимающе кивнула. У Грюма и Люпина существовало множество других проблем, помимо ее маленькой личной драмы. И все же Грейнджер не могла отделаться от мысли, что окажись ее слова правдой, будь Малфой действительно садистом, то Орден ничего не смог бы предпринять. А может быть, просто не захотел. До того, как Гермиона стерла своим родителям воспоминания, у нее была настоящая семья. Она никогда не была близка с ними, может быть, поэтому она так легко променяла их на Сопротивление. Однако Гермиона была уверена, что ее родители ни за что, не оставили бы ее один на один с этой пугающей бездной. Она считала Орден свои вторым домом, но теперь тут все стало иначе. Возможно, их неконтролируемый распад все же начался именно сегодня. Когда она впервые соврала Люпину и Грюму, глядя прямо в глаза. И не испытывала из-за этого никаких угрызений совести. *** Когда Гермиона покинула кабинет Аластора, ее мысли были в полном раздрае. Она не нашла Гарри на крыше, ей сказали, что он на складе с зельями. Когда она пришла туда, то дверь была приоткрыта, однако в помещении было темно и не было признаков жизни. Гермиона щелкнула выключателем. Гарри дернулся, словно она застала его на месте преступления. — Гермиона? — он выглядел испуганным, как крот, который случайно выбрался на поверхность. Комната от пола до потолка была заставлена стеллажами. Склянки со свежесваренным зельем, ровными рядами стояли на полках за стеклом. Этих запасов должно было хватить на пару месяцев. Помимо этого, на складе хранились зелья, которые Орден продавал на черном рынке. В помещении были установлены сильные охранные чары, и туда не допускали никого, кроме ограниченного круга лиц, который определяло руководсво. Раньше у Гермионы было разрешение на свободное посещение склада, но его отозвали у нее после того, как она перестала работать в лабораториях Центра и перебралась в свою, в Дартмуре. Гарри очевидно пользовался привилегиями своего положения для того, чтобы добывать тут зелья в личных целях. — Что ты тут делаешь? — спросила Гермиона. Поттер запустил пятерню в волосы, неловко потупив взгляд. Он, конечно же, знал, что поступает нечестно по отношению к остальным участникам Сопротивления. Если бы у каждого была такая возможность, то они наверняка захотели бы пополнить свои личные аптечки чем-то большим, чем стандартные наборы из лазарета. — Мне нужно было усиленное зелье Сна без сновидений, — смущённо ответил Гарри. — Ты уже выпил свою месячную норму, не так ли? — понимающе кивнула Гермиона. Раньше она бы обязательно отругала его за то, что он пренебрегает правилами Ордена и рекомендациями целителей. Но теперь в свете того, что она собиралась ему рассказать, это казалось такой глупостью. — Да, — обезоруживающе улыбнулся Гарри, обрадовавшись, что она не будет читать ему нотации. У Гермионы защемило сердце. В этом было что-то болезненно ностальгическое: в том, как он вновь шел против правил, а она была не против прикрыть его. От осознания того, что, возможно, это все было в последний раз Гермиону пробила нервная дрожь. Она зябко обняла себя руками. — Тебя все так же мучают кошмары? — осторожно поинтересовалась Грейнджер. — Да, — подтвердил Поттер, сжимая в ладони пузырек со спасительным зельем. Пару секунд Гермиона молчала, хаотично обводя взглядом помещение, избегая смотреть Гарри в глаза. — Гарри, я хотела с тобой поговорить о чём-то важном, — призналась она наконец. — Что-то случилось? — Поттер бросил на нее встревоженный взгляд. — Ты выглядишь такой расстроенной. Грейнджер почувствовала, как глаза у нее защипало от слез. Она больно ущипнула себя за предплечье, чтобы собраться и не расплакаться. — То, что я скажу может показаться странным. Но я прошу поверь мне, Гарри, — Гермиона умоляюще посмотрела на него. — Ты помнишь, что после того, как в меня попал осколок Мнимой Смерти, я потеряла сознание? Но было ещё кое-что, о чем я никому не говорила. Пока я была в отключке, я видела очень реалистичные кошмары. Это даже были не совсем кошмары, это ощущалось так, словно я оказалась в теле другого человека. Я чувствовала страх, ненависть и даже холод, как будто действительно была там. Мне показалось, что это очень похоже на то, что испытываешь ты. Поттер выглядел озадаченно. Он задумчиво потер подбородок и нахмурился. — Да, это действительно очень похоже на мои сны, — отметил он. — А что именно ты видела? — Я видела много смертей, — Гарри напрягся, услышав ее ответ. — Дело в том, что Мнимая Смерть — это уцелевший осколок камня, на котором несколько веков назад казнили ведьм в немецком городе Кведлинбург. Существовала легенда, что камень якобы пропитался кровью ведьм и от этого он приобрел магические свойства. Я не верила в это. Я думала, что это просто миф, что магические свойства артефакта определены его особой структурой. Но…но когда осколок попал в меня, я словно почувствовала, как десятки чужих жизней прошли сквозь меня, как через пустой сосуд. Должно быть от того, что на камне насильственно убили множество волшебниц, он сохранил в себе отпечаток душ некоторых из них. И когда камень раскололся, освобожденные души попытались вырваться через единственный выход — мое тело. И если бы Парвати не успела, если бы мы потеряли больше времени, то скорее всего, я бы умерла, не выдержав такого потока магии. — Может быть, тебе просто это показалось? Из-за воздействия темной магии могут возникать кошмары, — неуверенно предположил Поттер, цепляясь за это хлипкое объяснение, как за единственную надежду. — Я знаю ты думаешь, что я сошла с ума — кивнула Гермиона, видя, каким потрясенный выглядит Гарри. — Я бы сама ни за что, не поверила в это. Но я знала об этих ведьмах все, так словно прожила их жизнь. У меня сохранились некоторых архивные выписки с именами женщин, казнённых в Кведлинбурге. И все факты их биографии совпали в точности с тем, что видела и знала я. Я чувствовала их боль, слышала их мысли. Я была на их месте три столетия тому назад. И я чувствую, как мое тело изменилось. Так словно я прожила больше, чем одну жизнь. Рассказ Гермионы напомнил Гарри жуткую версию сказок барда Бидля, написанную для взрослых, которую они с Роном нашли однажды, путешествуя по Европе. Поттер не читал их целиком, но даже увиденные отрывки и иллюстрации поселили в нем смутную тревогу. Теперь они словно оказались в одной из этих сказок. Где были кровавые ведьмы с отрубленными конечностями, мучающие его подругу детства, разрывающие ее тело на куски, потому их собственное давно сгнило в земле. — Гарри, ты понимаешь, что это значит? — позвала его Грейнджер. Голос ее дрогнул, когда она поняла, что больше не может сдерживать слезы. Она бросилась к Поттеру и уткнулась лицом в его грудь. Он неуверенно опустил свои тяжёлые ладони ей на плечи, прижимая к себе. — Гермиона, я… — Если человек может оказаться вместилищем для чужой души, то он может быть крестражем, — проглатывая слезы, сказала Грейнджер. — До тех пор пока Парвати не достала из меня осколок Мнимой Смерти, у меня были видения, и они до боли похожи на то, о чем говорил ты все эти годы. Я даже почувствовала, как изменилась моя магия после этого. У меня стала получаться сложная трансфигурация, которая раньше была мне не по силам. Теперь я просто знаю, что надо делать, как будто делала это десятки раз. Это объясняет, почему ты понимаешь змеиный язык. Когда Гермиона произнесла все свои рассуждения вслух, у нее не осталось сомнений в правильности своих догадок. Она тихо разрыдалась у Гарри на плече, пытаясь звучать убедительнее даже сквозь слезы. Почему-то ей вдруг стало страшно, что Гарри не поверит ей и отнесется к этому беспечно. Она услышала, как что-то разбилось. Гермиона посмотрела под ноги и увидела осколки флакона с зельем, которое держал Поттер. Она подняла взгляд на друга. Гарри смотрел прямо перед собой, его глаза казались пустыми, как отражение в реке. — Гарри, — всхлипнула Грейнджер и дернула его за футболку, которая вся была в разводах от ее слез. Поттер вздрогнул, словно вспомнил о том, что был в комнате не один. Он посмотрел на Гермиону и вдруг улыбнулся. Это улыбка была такой светлой и искренней, что Грейнджер могла бы подумать, что он сошел с ума, если бы не помнила, как Гарри улыбался ей раньше, когда был счастлив. — Все будет хорошо, Гермиона, — умиротворенно сказал он. — Не плачь, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты плакала. Она яростно покачала головой, отказывалась соглашаться с его смирением. — Ты не понимаешь, Гарри, — Грейнджер провела ладонями по лицу, растирая слезы в попытке успокоиться. Ей так хотелось быть мужественной перед лицом страданий, но выходило всегда так жалко. — Ты умрешь. Умрешь, Гарри. Поттер, казалось, не был напуган этим фактом. Его отрешенность привела в ужас Гермиону. Она отстранилась и постаралась посмотреть на Гарри взглядом, не затуманенным отчаянием, обожанием, любовь и воспоминаниями о прошлом. В этот момент он показался ей совершенно чужим. Она так долго высматривала в нем следы прошлого Гарри, что не заметила, каким он стал в настоящем. Он изменился за то время, что они с Роном провели без нее, хоть Гермиона и отказывалась это признавать. Она держалась за их прошлую связь с безумным упорством, словно их дружба была ещё одним ее проектом, который она не могла провалить. Но Гарри с Роном больше не были цветами, выращенными в оранжереи под ее пристальным внимание. Пока она пробивалась через болотистую почву дартмурской пустоши как вереск, они росли, укреплялись и набирались сил в чужой почве. Они гнулись под чужеземным ветром, впитывали другой солнечный свет. Они стали дикими сорняками, приспосабливающимися к любым условиям. Гарри и Рон. Горькая полынь и голубая фиалка. Также как она стала больше, чем просто подруга Гарри Поттера, он стал кем-то большим, чем ее друг или Избранный мальчик. Гарри больше не был ребенком, которому была нужна ее защита. Он был мужчиной, не боящимся встречи со смертью. — Гермиона, — спокойно позвал ее Поттер. Он подошёл к ней и взял ее дрожащие ладони в свои. — Возможно, я сошел с ума, но в глубине души я всегда знал, что все закончится этим. Я ведь всегда сражался не только с Томом Реддлом. Я сражался со всем злом, что есть в человеческих душах. С предубеждениями, неравенством, честолюбием, трусостью. Мой враг всегда был непобедим, и я знал это. Но не так давно я понял, что именно знание о том, что зло неумолимо и всемогуще, придавало мне сил идти до конца. Я никогда не надеялся, что смогу выйти из этой схватки победителем. Все это время я лишь делал то немногое, что было в моих силах, чтобы приблизить недостижимый мир. Мир, который я никогда не увижу. Но я смотрел на своих родителей, на то ради чего, они сражались и умерли, и понимал, что так и должно быть. Такова жизнь. Мы лишь сменяем друг друга на этом пути вечной борьбы. И я уверен, что, когда на мое место придет кто-то другой, мой путь также придаст ему силы идти до конца. И именно поэтому зло никогда не одержит верх. Поттер улыбнулась, и с глубокой тоской в сердце Гермиона осознала, что Гарри не мог избежать своей участи. Иронично, но ничего из того, что многие считали доказательством его избранности — жертва Лили Поттер, пророчество, особая связь с Волдемортом, надежды Дамблдора — ничего из этого не предопределило судьбу Гарри, ничего из этого ещё не означало, что он спасет их всех. Он сам выбрал свой путь. И именно сейчас он звучал, как настоящий герой. А в их мире не было ничего хуже, чем быть настоящим героем. *** Больше Гермиона не хотела разговаривать ни с кем. Хуже, чем переживать смерть близкого друга, было только знать о ее скором приближении и не иметь возможности ничего сделать. Она достала из тайника на общей кухне маленькую, похожую на сувенирную бутылку с огневиски, в которой, как оказалось, он не заканчивался никогда. Грейнджер поняла это только после того, как опустошила ее два раза подряд. Она не хотела возвращаться домой. После разговора с Гарри ее пугала только абсолютная тишина пустоши и ее собственные безумные мысли. Поэтому она осталась на лестнице в Центре, практически на том же месте, где встретилась с Грюмом. Поначалу люди, спешащие вверх и вниз постоянно спотыкались о нее. Они бросали в ее сторону угрюмные взгляды или шептали словесные проклятья. Но ближе к ночи их стало гораздо меньше. Внизу заиграла музыка. Гермиона знала эту песню. Мягкое, обволакивающее гитарное соло доносилось из радиоприемника. Голос на фоне пел о счастье и лёгкости. Теплый грушевый свет от лампы накаливания растекался из приоткрытой двери в коридор. Грейнджер казалось, что стены, потолок и пол надвигаются на нее, чтобы раздавить, а она отдаляется от них, становясь все меньше. К полуночи людей в коридоре не осталось и вовсе. Гермиона легла на ступени, наблюдая как лестница гусеницей бесконечно ползет вверх, а потом замыкаясь сама на себе, спускается вниз, как на карандашных набросках Эшера. — Ой, — ее вывел из транса женский голос, похожий на писк. Кто-то едва не споткнулся, увидев ее. Грейнджер сфокусировала взгляд на человеке над ней. Контуры расплывались, но прищурившись она узнала Агату. Девушку, которую она спасла из Шеффилда. — Гермиона, это вы? Простите, я не увидела, тут темно, — виновато залепетала девчонка и опустилась на корточки рядом. — С вами все в порядке? Агата сочувственно заглянула Гермионе в лицо и положила руку ей на плечо. Грейнджер сонно моргнула несколько раз и попыталась встать. Ее затылок отдавал тянущей каменной болью от того, что она все это время лежала на твердой поверхности. Ее ладонь соскользнула с края ступени, и бутылка из-под огневиски предательски выскользнула и упала вниз. Если бы Грейнджер была менее пьяна, она обязательно бы испытала жгучий стыд от того, в каком состоянии она оказалась. Сконцентрировавшись она села, прислонившись к стене. Гермиона надавила на глазные яблоки, как можно сильнее. Когда она пришла в себя, Агата все ещё сидела рядом, и Грейнджер показалось, что ее глаза светились, каким-то нездоровым блеском, словно она смотрела на алтарь в окружении тысячи свечей. — Гермиона, на самом деле, я давно хотела встретиться с тобой и поблагодарить, — сияя сказала Агата, не замечая, казалось, то плачевное состояние, в котором находилась ее собеседница. — За то, что ты спасла меня тогда. Грейнджер рассеянно кивнула. Ей не хотелось ни с кем разговаривать. Она надеялась, что девчонка уйдет, как можно скорее. — Если бы не ты, я бы умерла в той лаборатории. Ты рискнула собственной жизнью. Ради меня, — продолжала расплываться в благодарностях Агата, словно ждала этого момента больше, чем Рождество. — Ты отдала мне свой порт-ключ. Я знаю это прозвучит глупо, но этот поступок словно вдохнул в меня новую жизнь. Раньше я беспокоилась только о себе, но теперь я думаю о том, что придает моей жизни смысл. Когда мне особенно тяжело, я задаю себе вопрос: как бы поступила ты? И это даёт мне силы идти до конца. Казалось, что Агата не преувеличивала. Она выглядела такой безумно счастливой, что Грейнджер была уверена — она нашла бы алтарь, посвященный ей, у девчонки под кроватью. Грейнджер видела в этом, какую-то жестокую издевку от судьбы. Ее тошнило то ли от количества выпитого, то ли от нездорового культа личности. И страсти к героизму. — Я хотела спросить, — Агата замялась, не дождавшись никакой реакции от Гермионы, и нервно пригладила волосы за уши. — После того… как тебе удалось выбраться из Шеффилда живой? Без порт-ключа. Гермиона резко подняла голову и посмотрела Агате прямо в глаза. Может быть, из-за алкоголя все чувства оказались гиперболизированы, как в цирковом представлении, но она вдруг ощутила на себе всю ответственность этого момента, как беспощадный свет софитов направленных на нее глаз. Она могла бы сказать Агате правду: что просто рискнула, не думая о том, как выбраться оттуда. Она могла бы сказать, что Пожиратель Смерти помог ей, потому что он самонадеян и считает, что никогда не умрет. Она могла бы сказать ей, что бояться смерти не стоит, потому что умирать не страшнее, чем засыпать. — Неужели ты и правда такая дура? — пренебрежительно спросила Гермиона. — Неужели ты думала, что я отдала бы тебе свой последний порт-ключ, а сама осталась бы ни с чем? Думаешь, я бы сунулась в эту адскую лабораторию, если бы у меня не было запасного пути отступления? Один порт-ключ был только у тех, кем не жаль пожертвовать. Подумай об этом хорошенько и больше не донимай меня бесполезными вопросами. Гермиона испытала мрачное удовлетворение, когда увидела, как вдоль невинного лица Агаты прошла трещина глубокого разочарования. Как тектонический сдвиг в сознании, когда одна мозговая доля наезжает на другую, с треском ломая привычную картину мира. Агата что-то пробормотал в ответ и сбежала с лестницы, спотыкаясь и путаясь в своих собственных ногах. В этот момент Гермиона почувствовала умиротворение. Теперь она была уверена, что, по крайней мере, Агата переживет эту войну. *** Десять капель огневиски в утренний кофе. Четверть шота — в послеобеденный рацион. Немного — в термос, чтобы оставаться в тонусе в течение дня. В этом тоже была своя наука сродни зельеварению. Гермиона открыла ее для себя совсем недавно. Парадоксально, но именно острая необходимость сохранять трезвый рассудок заставляла ее пить. Алкоголь притуплял чувство тревожности ровно настолько, чтобы она могла продолжать работать и не выбиваться из графика. Гермиона успокаивала себя, что по сути это мало чем отличалось от правильно сваренного зелья. Если точно рассчитать дозировку огневиски в своем организме в течение дня, то к вечеру наступало приятное безмятежное спокойствие, похожее на онемение всех органов чувств, и она могла спокойно уснуть, не думая о Гарри, Ордене и их будущем. Она договорилась о встрече с Малфоем через пару дней. Ей необходимо была его помощь, и Гермиона решила не оттягивать этот момент. Перед приходом Драко Грейнджер критически оценила себя в зеркале. Ее щеки были розовыми с малиновыми вкраплениями, как случалось всегда, стоило ей выпить. Несмотря на самообман, что она вовсе не скатывается на дно, внутренне Гермиона ощущала, что все катится к черту. Это была одна из причин, почему она опасалась видеться с Драко. Он был достаточно проницательным, чтобы понять все. А она не хотела, чтобы Малфой касался этой части ее жизни. Гермиона хотела, чтобы хоть какие-то ее недостатки оставались во влажном полумраке тайны, а не оказывались выжжены его пристальными серыми глазами, как увеличительным стеклом на солнечном свету. Но разве Драко мог пропустить хоть что-то, касающееся ее слабостей? Они встретились через пять дней после ее разговора с Гарри. К ее облегчению, Малфой в этот день оказался больше занят своими мыслями, чем ее. Он отвечал коротко и односложно, только по делу и быстро соглашался на все, что она предлагала. — Мне нужно, чтобы ты вызвал Темную Метку, — прямо с порога попросила его Грейнджер. Ей казалось, что их отношения уже перешли в ту стадию, когда ей не нужно было подбирать слова, чтобы не вводить Драко в замешательство. — Здесь? — спросил он, окидывая взглядом лабораторию. Ту, огороженную железной сеткой, ее часть, которая напоминала вольер для дикого животного, питающегося ошметками исписанных пергаментов. — Да, решетка поглотит заклинание и не даст ему распространиться за пределы лаборатории, — подтвердила Гермиона. Драко уже много раз видел, как работает защитный металл, однако магия, которую Грейнджер просила его использовать была связана со слишком большими рисками, и все это не внушало ему доверия. — Если что-то пойдет не так, Темный Лорд узнает об этом. Это слишком опасно, — предупредил он. — Все пройдет гладко, Малфой, — испытывая легкое раздражение, заверила Гермиона. — Вот. Смотри. Чтобы не быть голословной, она достала палочку и направила ее кончик на стену: — Бомбарда Максима. Малфой пошатнулся в сторону, ожидая взрыва. Луч заклинания попал в решетку. Она задрожала, когда сквозь нее прошли ударные волны, и засветилась ярко-белыми светом. Но больше ничего не произошло. — Видишь, — натянуто улыбнулась Грейнджер и вернулась к сортировке бумаг на своем столе, раскладывая их в шахматном порядке, понятном только ей. Это были странные дни, наполненные спертым воздухом и запахом чернил. Работа казалась Гермионе бессмысленным фарсом, лишь имитацией деятельности, чтобы спрятаться от настоящих чувств. Все равно, что наблюдать за сменой времен года в витринах супермаркета вместо того, чтобы выглянуть в окно — вот на место картонных летучих мышей на Хэллоуин приходят олени из пенопласта, обмотанные гирляндой. Зачем была нужна настоящая жизнь, когда эти образы идеально ее пародировали? Гермионе незачем было волноваться, что защитная сетка может не сработать. Внутри ее мира уже произошел беззвучный взрыв. Пергаменты падали с потолка, реторты взрывались одна за другой, половые доски выворачивало с корнем, обнажая их сгнившее брюхо. Гермиона могла лишь создавать видимость контроля. Малфой видел, что после ранения она замкнулась и стала больше погружена в себя. Она отдалялась от него, как планета, совершившая свой периодический оборот, и он не мог ничего с этим поделать. — Мортмордре, — мрачно произнес Драко, направив палочку, как показала Грейнджер. Луч заклинания вновь бесшумно прошел сквозь решетку. Комната озарилась темно-зеленым сиянием. Оно не пропало сразу же, а продолжало исходить от сетки, словно металл сопротивлялся магии. Драко напряженно следил за происходящим и выдохнул, только когда свет начал рассеиваться, а Пожиратели так и не появились. Когда он обернулся, чтобы посмотреть на Грейнджер, она лишь мимоходом удовлетворенно кивнула и продолжила делать пометки в своих записях. — Большинство сложных заклинаний имеют лингвистическую структуру, — сказал она наконец, вытаскивая из стопки бумаг нужный пергамент. Грейнджер присела на край стола, бегло просматривая его. — Возьмём, к примеру, Homenum Revelio. На первый взгляд, это просто. Homenum происходит от латинского homo, то есть «человек». Revelio — от латинского revelare, что может означать «раскрывать». С другой стороны существует заклинание Aparecium, в основе которого лежит слово apparere, что значит «появляться». Почему же тогда мы не применяем заклинание Homenum Aparecium? Для чего понадобилось создавать новое? Гермиона задумчиво заправила выбившуюся прядь волос за ухо. Малфой принципиально молчал, хмуро наблюдая за нее с противоположного угла комнаты. Грейнджер сделала ещё один глоток из термоса, прочищая горло. — Все дело в том, что если заглянуть в этимологию слова revelare, то можно увидеть, что в его основе лежит глагол velare. Что буквально означает «покрывать». Таким образом, revelio не просто показывает невидимое, но и срывает покровы, раскрывает тайны. Оно может распознавать не только спрятанные объекты, но и живых существ. Многие привычные нам, устойчивые заклинания образовалось именно в результате подобных лингвистических изысканий. Я проанализировала десятки из них и вывела некоторые закономерности. Они помогли мне создать мое собственное заклинание, которое сможет, я надеюсь, безошибочно определять носителей Темной метки. Morsmordre, используемое Пожирателями для вызова Черной метки, состоит из двух слов. Mors — «смерть», и mordre — производное от латинского mordere, то есть «кусать». Буквально значит «укус смерти». Сохраняя грамматическую структуру, я составила заклинание, которое должно выявлять предметы или магов, помеченных Темной меткой. Ни в Хогвартсе, ни на частных занятиях Драко никогда не уделял должного внимания тому, как на самом деле возникли первые заклинания. Он никогда не задумывался над тем, почему использует конкретные словосочетания, и как они работают. Для него они всегда были лишь инструментом, но не объектом изучения. Поэтому идея Гермионы вызывала у Малфоя одновременно и недоверие, и восхищение. — Mordentem Revelio, — произнесла Грейнджер и затаила дыхание. Она верила, что от первого использования заклинания зависит все. Как будто слова могут впитать опыт неудачи или успеха. Несколько секунд ничего не происходило. Она услышала, как Малфой хрустнул костяшками пальцев, словно они лопнули у него в ладони от нетерпения, и бросила в его сторону колючий взгляд. Повисла напряженная тишина, похожая на пустой протяжный звук, как раздражающий сигнал СВЧ-печи. В конечном итоге, ничего длилось слишком долго. Не выдержав Гермиона вернулась к своим записям. Она слепо пробежалась глазами по словам на пергаментах в надежде найти очевидную ошибку прямо сейчас, и в этом было что-то истерическое. — Грейнджер, слушай, — окликнул ее Драко, пытаясь привлечь ее внимание, потому что, очевидно, дальше не было никакого смысла ждать, но неожиданно почувствовал необычное тепло, расходящееся по руке — от запястья и до плеча. Он посмотрел вниз и увидел, как ярко-красный свет проходит сквозь его предплечье, помеченное Темной Меткой. Малфой тут же закатал рукав рубашки и поднял руку. От Темной Метки исходило багряное свечение, распространяющееся по контуру змеи. Драко перевел удивленный взгляд на Грейнджер. Каким-то образом она почти за секунду преодолела разделяющее их расстояние и оказалась прямо перед ним. Гермиона схватила холодное запястье Драко и потянула на себя, изучая его руку со смесью ужаса и восторга. — Грейнджер… — Малфой не успел договорить. Вся комната наполнилась красным свечением, словно внутри вдруг разорвалось драконье сердце. Не отпуская его руку, Гермиона жадно завращала головой, разглядывая пространство вокруг, словно видела свою лабораторию впервые. Драко почувствовал, как глаза защипало. Смотреть прямо на этот яркий свет становилось больно. Казалось, что веки воспалились, нависая над хрусталиком, как тяжелые плотные гардины. Вместо привычной комнаты он словно увидел ее изнанку — обнаженное железное нутро, кровавое, сотканное из металла и горячего воздуха. Свечение рассеивалось медленно. Прошло несколько минут, прежде чем естественный свет вновь стал проникать в комнату, а вместе с ним исчезать и странное оцепенение. — Сработало, — шокировано прошептала Гермиона. Драко моргнул несколько раз, пытаясь окончательно выйти из-под власти этого гипнотического наваждения. Грейнджер наконец отпустила его руку и стремительно направилась к столу, чтобы как можно быстрее задокументировать произошедшее. Малфой осторожно потёр предплечье. Неожиданно Темная Метка перестала казаться ему самым ужасным вторжением в его личностную неприкосновенность. Стать первым подопытным в жутком эксперименте с неизвестным заклинании — вот, что запоздало испугало Драко даже больше. — Попробуем теперь с Мнимой Смертью, — глаза Гермионы загорелись, когда первый шок сменился осознанием успеха. Она засуетилась, бегая по лаборатории, чтобы расчистить пространство для установки артефакта. — Грейнджер, — ледяным тоном позвал Малфой, и по его голосу она сразу поняла, что он был зол. Гермиона медленно развернулась и встретилась с его острым взглядом, оставляющим след на коже, как движение ножа. — Я, кажется, говорил тебе, что не намереваюсь быть твоим подопытным. О таких вещах надо предупреждать заранее. Гермиона тяжело вздохнула, едва сдерживаясь, чтобы не закатить глаза. — Прости, — произнесла она чисто механически, не пытаясь изобразить хотя бы каплю раскаяния. Сейчас было не время задаваться вопросами о том, когда она стала такой равнодушной. Она просто знала, что Малфой утратил все те, крохи ее снисхождения и доброты, что она могла дарить ему раньше. Она заметила, как Драко недовольно поджал губы, он явно боролся с желанием уйти. Однако интерес и необходимость увидеть как можно больше заставляли его остаться. Смирившись он сел на край стола, принимая эту обманчиво расслабленную позу, в которой всегда чувствовал необходимость, когда его самолюбие было задето. Он тяжелым взглядом сопровождал каждое движение Гермионы, пока она осторожно устанавливала артефакт в центре стола. Закончив Грейнджер замерла. Она медлила, глядя на камень, осколок которого еще недавно был внутри нее. Взгляд Малфоя между ее лопаток давил. Ей казалось, что Драко ловит каждое ее движение, что он изучает ее, чтобы знать, куда ударить в следующий раз. Стараясь скрыть дрожь в руках, Гермиона сделала еще один большой глоток из термоса. Мнимая уверенность. Мнимое спокойствие. Мнимая смерть. Она просто не могла быть такой смелой как раньше. Грейнджер обернулась, против воли ища поддержки от Драко, но выражение его лица оставалось отстраненным. Хотя Гермиона подозревала, что, на самом деле, это не так, что он был поражен и напуган не меньше ее, его напускное равнодушие все еще было ярче. Сколько бы она ни храбрилась, ни делала вид, что полностью восстановилась после ранения, что излишняя забота только тяготит ее, воспоминания о боли оказались сильнее. Этот страх проник так глубоко в ее нутро, он опутывал сознание. Мнимая Смерть заключал в себе слишком древнюю магию, и то, что она собиралась объединить ее с заклинанием, которое появилось на свет несколько минут назад, делало этот процесс еще более противоестественным и непредсказуемым. Страх непредвиденных последствий от подобного дерзкого вмешательства не давал Грейнджер сосредоточиться. И она просто малодушно хотела отступить и спрятаться. Неожиданно ладонь Драко накрыла ее руку, застывшую в нерешительности с вытянутой палочкой. Погруженная в свои мысли, Грейнджер не сразу не заметила, как он подошёл. — Боишься? — его спокойный голос прозвучал совсем рядом с ее ухом. Гермиона неуверенно кивнула, храбриться теперь было бессмысленно, но и расписываться в собственной слабости они никогда не любила. Она слегка развернулась, посмотрев на Малфоя через плечо. Его взгляд был сосредоточенным, без тени игривости. От его неожиданного вторжения в ее пространство ощущения и мысли Гермионы запутались ещё больше. — Тогда давай я, — Малфой сжал ее кисть настойчивее. Гермиона посмотрела на его длинную ладонь, пересеченную шрамом. Драко не давал ей опустить палочку или прочертить руну. От неловкости этого положения кровь прилила к ее щекам ещё сильнее. — Это может быть опасно, — нерешительно ответила Грейнджер, не узнавая свой голос. Ей легче было оставаться равнодушной и категоричной по отношению к Малфою, когда он не был столь близко. — Я думаю, в конце концов, ты получишь определенное удовольствие, если со мной что-то случится, — хмыкнул Драко. Его дыхание вновь опалило кончик ее ушной раковины. Гермиона зажмурилась, картинка перед глазами вдруг начала плыть. И опять возникло это до омерзения приятное чувство внизу живота. Она резко выдохнула и отошла от Драко, выдергивая руку из его хватки. — Хорошо. Давай, если ты уверен в своих силах, — согласилась Гермиона. Она не хотела пасовать, но все равно встала позади Малфоя, практически прячась за его спиной. Примирившись со своим Гриффиндорским началом, она решила, что лучше быть жалкой, чем мертвой. Малфой не представлял, чем все может закончится, а она прекрасно знала. Когда Драко произнес заклинание, Гермиона вцепилась в край его пиджака и опустила голову, практически прижимаясь к его спине. Спустя пару мгновения, сквозь плотно зажмуренные веки она почувствовала красные отсветы, пляшущие по полу. То, что заклинание сработало пугало больше, чем радовало, потому что самым опасным моментом в работе с артефактом было стабилизировать его. Осторожно, не разжимая пальцев на ткани его пиджака, Гермиона выглянула из-за плеча Малфоя, чтобы проконтролировать процесс. Красные изогнутые лучи, как хитиновые клешни, расползались по комнате от центра стола. В лаборатории стоял жуткий треск, как от стаи саранчи, поджаренной в кипящем масле. Гермиона была настолько напряжена, что не сразу осознала этот оглушительный звук. В нос бил запах раскаленного металла. Такой сильный эффект был неожиданным. Либо Гермиона была слишком хороша в создании новых эффективных заклинаний, либо Мнимая Смерть просто неконтролируемо резонировала с любым потоком магии. Боясь повторения прошлого эксперимента, Грейнджер посмотрела на палочку в руке Малфоя. Костяшки его пальцев побелели и заострились, напоминая мелкие камушки. — Драко, хватит, — прокричала она, настойчиво сжимая его плечо. Малфой слегка кивнул, не отрывая взгляда от артефакта. Гермиону увидела, что его предплечье также было подсвечено болезненным красным сиянием, но теперь он не обращал на это внимания, сосредоточенный на том, чтобы удержать эксперимент под контролем. Когда волнение достигло предела, после которого Грейнджер уже не могла сохранять хоть какое-то подобие профессионализма, она попросту зажмурилась и отошла, как можно дальше от центра комнаты. Она услышала сильный хлопок, словно лопнул баллон со сжатым газом. Словно разом выплеснулось все ее нервное напряжение, которое она пыталась удержать внутри. Конвекционный порыв ветра, возникший от резкого перепада температур, взметнул все бумаги с ее стола. Когда Грейнджер разлепила веки, листы все ещё медленно падали, плавно кружась в горячем воздухе комнаты. Гермиона посмотрела на Малфоя. Лаборатория позади него была как раскалённая паровая машина. — Что ж, надеюсь это сработало именно так, как ты и хотела. Потому что у меня такое чувство, будто я приложил раскаленную кочергу к руке, — Драко старался сделать вид, что все это не стоило ему усилий, но его сбитое дыхание свидетельствовало об обратном. Грейнджер знала, как трудно это могло быть, потому что ей доводилось бывать на его месте. — Мне жаль, — раскаяние слетело с ее губ раньше, чем она успела вспомнить, что Малфой был не достоин ее сопереживания. Она почувствовала себя эгоистичным ребенком, прижатым к стене. Страхи множились в ее жизни, как пораженные клетки. Она просто не успевала скрывать их все. Страх, что Малфой будет ей мстить за прошлое. Страх, что в Орден от нее отвернется. Страх, что она умрет во время очередного эксперимента. Страх за Гарри. Страх боли. — Зачем ты помогаешь мне, Драко? — спросила Гермиона, чувствуя, что если не получит разъяснений прямо сейчас, то ее голова лопнет. — Прости, но я не верю в твою доброту. Теперь, когда ты узнал, что из-за меня ты едва не погиб, и до сих пор мучаешься от последствий, неужели ты просто забудешь все? Малфой провел ладонью по волосам, приглаживая взъерошенные пряди. Ему не хотелось вновь возвращаться к этой теме, тем более сейчас, когда он чувствовал, что потратил половину моральных и физических сил на этот несчастный эксперимент. Однако он понял, что ему стоило что-то ответить, потому что Грейнджер выглядела так, как будто вот-вот заплачет, а он все еще чувствовал свою вину за то, что был так груб с ней в тот раз. — Грейнджер, мой отец как-то сказал мне, что я недостоин называться его сыном, и что я самый жалкий из всех, кто рождался в нашей семье. Моя мать в детстве запирала меня одного в библиотеке, когда я баловался и не хотел учиться. Я бился в истерике, умоляя выпустить меня, поэтому что боялся одиночества, но она говорила, что меня просто необходимо хорошенько воспитать. Моя тетка пыталась проклясть меня несколько раз, чтобы я не вырос слабаком. Значит ли это, что я должен ненавидеть свою семью? Иногда близкие люди причиняют нам много боли, но именно поэтому мы считаем их близкими. Разве нет? Гермиона замерла, не находя, что ответить. Слова Драко обжигали ее горло. Что она могла сказать ему? Малфой слишком хорошо существовал в своем лабиринте запутанных логических взаимосвязей, нереализованных амбиций, неоправданных ожиданий. Он умело встраивал в свою парадигму мира все, что встречалось ему на пути, как маленький мальчик, строящий замок на песке из поломанных вещей, выброшенных на берег. Он встраивал туда и ее. Его башня существовала благодаря искривленным отношениями, обломанным воспоминаниям, удерживалась на шероховатости травмам и балансировала, вопреки всему становясь крепче и уверенней с каждой новой надстройкой. Может быть, потому что Драко был прав. Иногда близкие люди причиняют нам много боли, но именно поэтому мы считаем их близкими. Гермиона молча подошла к Драко и уткнулась лбом в его грудь, желая сбежать от нахлынувших воспоминаний о Гарри. Она почувствовала, как Малфой положил свои руки ей на плечи, обнимая ее. Она продолжала стоять так, прислушиваясь к частому биению его сердца, пока на место беспомощности ни пришло осознание, что, несмотря на все, сейчас их с Драко связывала вовсе не боль. Что, когда они с Гарри прощались в коморке с зельями им было плевать на боль. Что, когда Рон просил прощения у ее больничной койки, а Джинни не спала ночами, разговаривая с ней, они не боялись боли. Что они все повторили бы это снова, не думая о страданиях, а ради того, чтобы почувствовать себя живыми. И это заставило Гермиону по-настоящему улыбнуться. Впервые с тех пор, как она вернулась домой в конце мая.