Сезон дождей

Ромашковый чай напоминал о доме. О золотистом фасаде и деревянной скамейке, окруженной геранями и петуниями в белых горшках. О маме и ее волосах, пушистых, как облако. Об отце и его сломанных очках. О книге в мягком переплете, забытой на веревочных качелях. Ей восемь, и ее любимое занятие — расставлять по цветам книги в стеллаже и рисовать мелом на бетоне цифры в белых квадратах, а потом прыгать по ним, перемножая в уме числа от одного до девяти. Начинается дождь, и она на лету спрыгивает с качелей и бежит в дом. Приемник хрипит на неизвестной радиоволне. Длинная кисейная занавеска в проеме щекочет ступни, когда она вбегает с веранды в комнату. Ее отец уже начинает лысеть, он просматривает The Times — Маргарет Тэтчер становится премьер министром Великобритании в третий раз — и он недовольно цокает, откладывая газету. Ее мать перечитывает «Одиссею» Гомера, сидя в кресле и скрестив лодыжки, ее зрение начинает садиться, и она щурится. Дома пахнет стиральным порошком, эвкалиптом и ромашкой. Эта картина вышита шелковыми нитями на оборотной стороне ее век. Гермиона закрывает глаза и видит времена, когда у нее был настоящий дом. Видит мир до того, как узнала, что она волшебница. Этот мир лёгкий, как прикосновение пера.

***

Запах свежего ромашкового чая распространялся по комнате. Гермиона разлила напиток по чашкам, придерживая горячую керамическую крышку заварника кончиком ногтя. — Рон не придет? — спросила Грейнджер, глядя на пустующую третью чашку. — Нет, — ответил Поттер, неловко потупив взгляд. — Но это не из-за той ссоры. Просто у них с Лавандой уже были планы на сегодня, — поспешно добавил он. Гарри осторожно поднял кружку, наполненную бледно-зеленым отваром, и сделал крошечный глоток. Гермиона понимающе поджала губы. Она знала, что Рон найдет оправдание, чтобы не прийти. — Я рада, что ты смог найти время, — улыбнулась Гермиона. — Не говори глупостей, для тебя у меня всегда есть время, — Поттер осторожно потрепал ее по плечу, ободряя. — И не сердись на Рона. Он любит тебя гораздо сильнее, чем ты думаешь. Поэтому он так реагирует. Гермиона обхватила нагретую чашку двумя руками, переплетая пальцы. — Наверное, ты прав. Май пах медовой сиренью. Было жарко, и сухой вереск переливался на ветру, потрескивая на солнце, как на костре. В лаборатории сохранялась прохлада, и Гермиона разложила по темным углам шалфей, чтобы отпугивать насекомых. — Гарри, ты когда-нибудь думал о том, что я, в отличие от Рона или тебя, могу не сражаться за этот мир? — Грейнджер задумчиво провела пальцем по краю чашки, обводя полукруг. Поттер нахмурился и поправил костяшкой указательного пальца съехавшие очки. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, что вы принадлежите этому миру. Ваши родители маги. У вас есть история и наследие. У меня тут нет ничего. Кроме вас. Зелёные, как крупные поддельные изумруды, глаза Гарри смотрели на нее непонимающе. — У меня тоже нет никого кроме вас. — У тебя есть цель, — возразила Гермиона. — У тебя тоже есть цель. Ты забыла? Или хочешь оставить магический мир таким как… Гарри запнулся. Помня их последнюю встречу, он не хотел упоминать Малфоя. Гермиона догадалась, что он имел в виду. Она посмотрела на кружку, одиноко стоящую в углу мойки, которую когда-то давно отдала Драко в качестве маленького шага примирения. Единственное, что напоминало здесь о нем. Гарри ничего не знал. Хотела ли она, чтобы магический мир достался таким, как Малфой? Гермиона хотела, сидеть на заднем сиденье отцовской машины, просунувшись между передних кресел, и рассказывать ему, как прошли занятия в университете. Она хотела бежать по мостовой так, чтобы маленькие каблуки туфель отбивали неровный марш, пока проезжающие мимо машины сигналили ей. Она хотела есть пирожные с корицей, запивая горячим кофе со сливками, и носить через плечо лакированную сумку, в которую помещались только ежедневник и шариковая ручка. Но реки пузырящейся крови уносили ее все дальше. Она гребла против течения. Она рубила ножом Нимфадоры когтистые заросли, продираясь вперёд. Она пила дождевую воду, чтобы выжить. Она падала навзничь и слушала, прижавшись ухом к земле, шаги своих врагов. Она устала. Пусть такие как Малфой умирают за этот мир. — Я ничего не хочу, — медленно проговорила Грейнджер, погруженная в свои мысли. — Не говори так, Гермиона, — Гарри накрыл ее руку своей, и она подняла на него растерянный взгляд. — Ты не должна… Та Гермиона, что я знаю, никогда не отдает ничего без боя. Ты всегда была огнем. Чистым пламенем, которое сжигает все вокруг и ни перед чем не останавливается. Поттер верил в то, о чем говорил. Но от этого его слова не становились менее драматичными, как длинные предсмертные речи в шекспировской пьесе. Гермиона попыталась вспомнить, когда в последний раз она чувствовала внутри себя настоящий чистый огонь победы, а не синее пламя ненависти. Она не знала. И если бы пафосность надгробной фразы прямо коррелировала со степенью разочарования в жизни, то слова Гарри могли бы стать отличной эпитафией, высеченной на ее могильной плите: «она была чистым, пламенем, которое ни перед чем не останавливалось». Гермиона не стала говорить Поттеру об этом, чтобы не расстраивать его своим скептицизмом. — Пойдем, я покажу тебе, что у меня получается, — она поднялась из-за стола и поманила его рукой. Они прошли в часть лаборатории для экспериментов, огороженную раздвижной ширмой. Гарри был здесь последний раз перед Рождеством. В лаборатории мало что изменилось с тех пор, но он все равно рассматривал ее бесконечные книги, записи и реторты с живым интересом, как ребенок, залезший на старый чердак. Грейнджер достала из клетки, подвешенной под потолком, канарейку. Птица спала, и Гермиона чувствовала в ладонях осторожное биение крошечного сердца, хрупкого, как часовой механизм. — Сейчас все покажу, — сказала она, поймав вопросительный взгляд друга. Птица встрепенулась, когда Гермиона выпустила ее на стол. Грейнджер высыпала ей горсть зерен и установила рядом артефакт. Ничего не подозревая, канарейка принялась жадно поедать рассыпанный корм. Грейнджер направила палочку на Мнимую Смерть, жестом заставляя Гарри прижаться к стене, чтобы тот не попал в поле ее действия. — Империо, — прошептала Гермиона, и серебряные струны магии, расходящиеся от артефакта, задрожали и окрасились в желтый. Канарейка резко дернула головой, словно кто-то невидимый одним уверенным движением свернул ей шею. Покосившись, она взмахнула крыльями, однако так и не взлетела. Ее трепещущее тело замерло, изогнувшись в неестественном положении, как парализованное, и птица рухнула со стола. Она была мертва. Грейнджер настороженно посмотрела на Поттера, пытаясь различить его реакцию. Жёлтые отсветы от Мнимой Смерти плясали на стеклах его очков, из-за чего она не могла понять, он был шокирован, удивлен или доволен. Гермиона слабо улыбнулась Гарри, боясь его реакции. — Их может быть больше, — прикрикнула Грейнджер, пытаясь быть громче треска заклинаний. — Больше птиц. Наверное, это было не самое лучшее, что она могла сказать. Но успех порой заставлял ее забывать о том, что не все разделяют ее восторг в равной степени. Приблизившись Грейнджер поняла, что Поттер напуган. — Гермиона, я даже не знаю, что сказать, — промямлил друг куда-то внутрь себя, как заржавевший патефон. Грейнджер сжала зубы от разочарования. Она слишком хорошо знала этот тон. В мире было слишком мало вещей, которые могли напугать Гарри по-настоящему. Он снял очки и рассеянно протер их о край свитера. Без них его глаза выглядели непривычно беззащитно, зато в них ясно читалось то, что Гарри никогда не умел скрывать. Он был поражен тем, в кого превратилась его лучшая подруга. — Я не думаю, что это именно то, что мы задумывали изначально, — Поттер мельком взглянул на мертвую птицу, лежащую на полу, и тут же отвернулся. Почему-то его слова выбили у Грейнджер почву из-под ног. И разозлили. Осознавал ли Гарри раньше, что ей придется применить это заклинание на настоящих людях, пусть даже и Пожирателях Смерти? Почему он смотрел на нее так, словно был не готов к этому? Так будут смотреть на нее все остальные? Гермиона почувствовала себя каменщиком, который делает всю грязную работу, пока другие ждут у порога, чтобы войти в новый дом и расставить по углам вазы с белыми розами, обмотанными марлей, резные фигурки из агальматолита и нефритовые безделушки, а затем присвоить себе стены, пол и потолок. Грейнджер выдохнула. Она решительно напомнила себе, что не должна сходить с ума. Даже если она проводила дни в одиночестве, это не значит, что она была одна в этой войне. Чувствуя, как на нее, однако, наваливается тоска, Гермиона резко развернулась и взмахнула палочкой, чтобы остановить Мнимую Смерть. Ничего не произошло. Разве, что в воздухе едва ощутимо запахло медью. Грейнджер подошла ближе и ещё раз направила древко на Мнимую Смерть. У нее в мыслях была сплошная неразбериха. Последнее, что она успела заметить — ее руки дрожали. Палочка вылетела у нее из рук с такой силой, что Гермиона вскрикнула. От неожиданности она пошатнулась назад, едва не упав на спину. Неконтролируемые вспышки заклинаний закружились у нее над головой, как электрический вихрь. Гарри тут же попытался остановить артефакт. Его палочка задрожала, опасно накренившись, как будто могла развалиться надвое. Воздух вокруг них трещал, как сухой хвойный лес во время грозы. Поттер, не зная, что предпринять кинулся к одной из отражательных антенн, установленных вокруг Мнимой Смерти, и голыми руками выдернул ее. На ладони у него остался огромный рубцеватый ожог, но в панике он даже не заметил этого. Магическое поле в ту же секунду пропало. Гарри перевел дыхание и шокировано посмотрел на Грейнджер. Она была невероятно бледной и держалась за низ живота. Вслед за другом Гермиона опустила взгляд вниз. На ее белой футболке распускались огненные кровавые маки с черной сердцевиной. Ее пальцы на правом боку стали красными, словно она пыталась потрогать закатное солнце и поднесла ладони слишком близко. Ноги онемели, Грейнджер сползла на пол, хватаясь за угол стола. Пожелтевшие бумаги упали следом, словно осенние листья. Гермиона увидела Гарри, склонившегося над ней. Он что-то кричал, его лицо стало серым, как пергамент с нарисованными гуашью бровями и ртом. Поттер обхватил ее за плечи, приподнимая и прижимая к себе. Его руки были руками ледяного великана — огромные, сильные, холодные. Грейнджер ничего не понимала. Она чувствовала, что лежала в снегу посреди декабрьской ночи, и ее била красная рождественская лихорадка. Гарри не знал, что делать. Он пытался усадить ее, трепал по щекам, алым, как расколотый гранат, чтобы привести в чувства. Гермиона дышала, переходя на хрип, словно была лошадью сломавшей хребет. Ее пальцы закостенели, обхватив футболку друга. Поттер решил аппарировать. Он знал, что она может умереть от резкой трансгрессии, но хуже было, если Грейнджер умрет прямо у него на руках, и он даже ничего не предпримет. Гарри крепче сжал палочку. Гермиона закричала. Гарри уже и забыл, как она кричала от боли. Так давно он не слышал ее надрывного пустого крика, без смысла и чувства. Крика боли, бьющего по нутру, как ледяная волна по скалам. Поттер зажмурился, прижимая Грейнджер сильнее к себе, пытаясь забрать ее боль. Она не должна была умереть. Только не у него на руках. Он бы этого не вынес. На несколько секунд Гермиона потеряла сознание. Упала в темную кроличью нору, глубокую, как неизведанные коридоры ее бессознательного. Она летела в полной тишине, и темнота ладонями закрывала ей глаза. Десятки рук, тянулись к ней из преисподней, пытаясь коснуться хотя бы на мгновение, как бедняки пытаются коснуться пурпурного следа королевского подола во время коронации. Когда Гермиона раскрыла глаза, над ней толпились люди. Она видела лицо только Парвати. Патил склонила над ней как ангел. Лучше ангела. Как всемогущая индийская богиня с множеством рук, вырезанная из сандалового дерева. Кулон в виде ловца снов болтался у нее на шее, пока она бежала вдоль длинного коридора, следом за носилками. Грейнджер смотрела как завороженная на магическое движение ее рук, на тантрическое шевеление ее губ, на ее карамельную кожу в свете ртутных ламп. Гермиона так не хотела снова проваливается в эту холодную темноту, где ее душа ломалась на части. — Освободите лазарет! — крикнула Патил, рывком открывая двери. Она была на голову, ниже всех присутствующих но все смиренно и одновременно послушались ее окрика. Потому что она была единственной хозяйкой над смертью в комнате, полной зелий, жёлтых простыней и вслоченных подушек. — Дыши, Гермиона, — совсем мягко, успокаивающе проговорила она, ловкими движениями собирая свои волосы в хвост. — В священный четверг накшатры Рохини не умирают.

***

Сигрид была высокой и белой, словно сотканной из снега. Ее светлые, как зимнее утро, волосы падали волнами на плечи. Концы прядей слегка закручивались во внутрь, по направлению солнца. Она была такой худой, что ее аквамариновые вены просвечивались сквозь кожу, полупрозрачную, как у глубоководной медузы. Она была потомственной ведьмой, и сегодня должна была умереть. Гермиона видела это совершенно ясно. И вместе с тем чувствовала все, что чувствовала Сигрид, словно утратила свою личность. Сухость во рту, липкую влажность между ног, холод, лениво лижущий грязные ступни, как больная собака. Изящная, как жрица, Сигрид смотрела на собравшуюся толпу свысока, и Гермиона видела все ее глазами цвета норвежского льда. Хлопья снега падали на грязных людей с раскрытыми ртами, из которых воняло рыбными пирогами. Серо-коричневые средневековые человечки с гравюр Брейгеля собрались, чтобы посмотреть, как казнят последнюю в своем роду ведьму. Гермиона не знала их языка, но понимала каждое проклятье, что кричали мужчины с лицами изуродованными оспой и женщины без зубов. Она чувствовала жестокое презрение, которого не испытывала никогда прежде. Гермиона знала, что окажись у нее в руках палочка, она убила бы этих людей всех до единого. Предала бы их ледяному огню, не жалея ни беременных с огромными животами, ни детей, жующих своих немытые волосы, ни юродивых, пускающих кровавую слюну на бороду. Сигрид ненавидела этих людей за то, что они дышали с ней одним воздухом. Слепой монах, стоящий рядом, зачитал обвинение по памяти. Сигрид, дочь Фрейи, была виновна в том, что принимала лунные ванны, чтобы поддерживать свою красоту, исцеляла горожан руками и брала за это плату, собирала тысячелистник на заре и выкапывала корни бузины, пила кровь черного петуха, и в конце концов, прокляла, каждого жителя и, особенно, сына мясника, который хотел на ней жениться. Лёжа на холодном камне, Гермиона смотрела на мир под углом, от чего он казался ещё более уродливым, чем в прямой перспективе. Ветер щекотал голую шею, и хотелось прикрыться волосами. Страха не было, но было его предвкушение. Снег падал на землю, смешиваясь с грязью. Местная зима был лишь мутным отражением белизны тех мест, откуда были родом предки Сигрид. Когда холодный металл ударил по бледной женской шее, как по струне, Гермиона зажмурилась. Раздались крики и улюлюканье толпы. Грейнджер почувствовала, как ледяное дыхание смерти на мгновение опалило ее, а затем тут же растворилось. Она раскрыла глаза, и больше не чувствовала Сигрид. Ее белая голова, сверкая кварцевыми белками глаз, осталась лежать на коричневом снеге Кведлинбурга несколько столетий назад. Кровавая полоса тянулась от ее обезглавленного тела, брошенного как неоконченная кукла вуду, и свиньи от голода лизали ее. Гермиона хотела запомнить Сигрид навечно, но помнила ее только пару секунд. Серую зиму сменила, такая же серая весна. Реки растаявшего льда текли вдоль улиц, смешиваясь с помоями и чумой. Адель была рыжей, как апокалиптический закат. Грейнджер сказала бы, что она похожа на Джинни, если бы помнила ее. Ведьма упиралась сбитыми коленями в землю, пока двое мужчин тащили ее под руки. Она билась и кричала, как агнец с перерезанной глоткой. Гермиона знала о ней все. Адель умела петь, подражая голосам птиц, подмешивала в вино молодым монахам амортенцию, смеялась в лицо торговкам с раздутым зобом, которые завидовали ее красоте, купалась по ночам в реке совершенно голой и верила, что ее никогда не поймают. Грейнджер хотела вновь почувствовать эту непоколебимую уверенность перед лицом смерти, которая текла как голубое вино в королевской крови Сигрид. Но ее била дрожь страха. Адель сияла в этом средневековом мраке, как хвост кометы Галлея, пролетающей мимо раз в семьдесят лет. Она не была готова уходить. Она отчаянно боялась умирать. Ей следовало гореть, как Джордано Бруно, как пламя ее волос, как огонь внутри Гермионы. Но ее предали железу и камню, разбив надвое, как венецианское стекло на наковальне. Гермиона хотела, чтобы это все прекратилось. Хотела вспомнить, кем она была до того, как оказалась в лимбе чужих кошмаров и бесконечных женских лиц. Они проходили через нее, как шумная толпа школьников на платформе девять и три четверти, оставляя все свои чемоданы, связки учебников и клетки с совами на задворках ее души. Тщедушная хромая Брунгильда была виновна в том, что обращалась в трехцветную кошку с обрубленным хвостом. Бедная Фрида с заячьей губой обвинялась в уродстве, которое маскировала чарами. Нежную, как рассвет в горах, Эльзу казнили за красоту, из-за которой все мужчины в городе склоняли шеи как горбуны. Астрид не было и пятнадцати, когда она в первый и последний раз применила темное проклятие, против мальчишек, закидавших ее камнями. Йоханна держала в страхе весь город десятилетие, пока наконец молодой инквизитор Бернард ни прибыл в Кведлинбург и ни разрешил ее судьбу безжалостным ударом поперек крепкой шеи. Гермиона не могла дышать, горячие слезы текли по скулам, заполняя ушную раковину, как фьорд. Если бы только она помнила, кем была до этого… Она бы мечтала вновь стать самой собой. Все прекратилось также неожиданно, как и началось. Грейнджер оказалась в темноте, глухой и теплой, как утроба. Больше не было голосов и бесконечных женских лиц, овальных и серых, словно фотографии на надгробье. Не было боли и страха, но и жизни тоже не было. Даже крика одиночества не было слышно, как в разреженном космосе. Вокруг не было ничего, и все было ничем.

***

Первое, что Гермиона ощутила после пробуждения — это ее ладонь, погруженная во что-то теплое и влажное, как болотная трясина. Некоторое время Грейнджер лежала смирно, концентрируясь на ощущениях. Спустя пару минут ей удалось различить тихое бормотание, и по голосу она сразу догадалась, что это был Рон. — Пожалуйста, не умирай, Гермиона, — Уизли сжимал ее ладонь, время от времени прикладывая ее холодные пальцы к своим щекам, покрытым слезами, как испариной. — Я не хочу, чтобы последним, что я тебе сказал было… Я не хотел, чтобы наша последняя встреча… Рон все никак не мог договорить, проглатывая окончания, как водопроводный кран. Искалеченной рукой он нервно теребил краешек простыни ее постели. Грейнджер не видела его, лишь смутно ощущала присутствие рядом. Уизли продолжал умолять ее о чем-то, и Гермиона попыталась подать знак, что слышит его. Она слегка дернула мизинцем правой руки, лежащей в его ладони, но Рон не заметил этого. В ту же секунду дверь в лазарет отворилась, и Уизли, как магазинный воришка, отбросил ее кисть, словно его могли в чем-то уличить. — Мне жаль, что я помешала, — голос Лаванды сочился презрением, и ее губа нервно дернулась, словно она была на грани истерики. Глядя на жену, Рон быстро заморгал, стараясь смахнуть слезы. — Не сейчас, Лаванда, я прошу тебя, — охрипшим голосом прошептал он и тыльной стороной ладони вытер покрасневшие щеки. Браун прошла в комнату, намеренно хлопнув дверью, как можно громче. Она остановилась около койки Гермионы, сложив руки на груди, как надзиратель. Лаванда бегло взглянула на бледное и осунувшееся лицо Грейнджер, чтобы удостовериться, что та была всё ещё также некрасива, как она запомнила. Браун наклонилась через кровать как можно ниже и прошипела Уизли в лицо: — Посмотри на себя, Рон. Сидишь около нее, как собачонка. Я понимаю, тебе плевать на меня, но ты мог хотя бы поговорить с Молли или с Гарри. Щеки Лаванды пылали от негодования. Уизли выглядел усталым и виноватым. Многомесячные поиски крестражей вымотали его меньше, чем последние пару дней. Он напоминал мотылька высушенного на солнце. Рон чувствовал ревность Лаванды. Горячую и отчетливую, как отпечаток пальца на воске. Но впервые не хотел ничего с этим делать, не стремился заверить ее в свой преданности и любви. А просто молча наблюдал, потому что у него не осталось сил. — Я не хочу обсуждать это, Лав. Не теперь, когда Гермиона может умереть. Рон всегда заводился с полоборота. Ему было достаточно и маленькой искры, чтобы вспыхнуть. Лаванде казалось, что если он привычно сорвётся и закричит, так будет лучше. Лучше, чем продолжать вглядываться в его зрачки, наполненные равнодушием и усталостью, в которых отражались озера синевы под глазами. Спокойствие Рона было так же невыносимо для Лаванды, как отсутствие ветра в знойный полдень. Грейнджер не могла открыть глаза, но она слышала их шепот на грани ссоры, который разбухал в спертом воздухе лазарета, словно чайные листья в воде. Казалось, если бы они взорвались криками, то ей было бы проще вынести это, чем прислушиваться к шелесту голосов, напоминающих телевизионные помехи. Гермиона пыталась понять смысл слов, извивающихся над ней воздушным змеем, пока не отключилась и не забылась сном, тяжелым и душным, укрывающим словно влажное одеяло. Когда она вновь очнулась был почти вечер. Солнце просачивалось сквозь жёлтую ажурную занавеску, как апельсиновый сок. Джинни сидела на стуле рядом с ней, отрывисто покачивая носком ботинка, как будто пинала садового гнома. Она что-то непрерывно рассказывала, ковыряя острый кончик ногтя. Увидев, что Гермиона открыла глаза, она охнула от неожиданности. — О Мерлин, Гермиона, ты очнулась! — Джинни подскочила и навалилась на койку обеими руками, словно собиралась растормошить Грейнджер. — Если бы ты только знала, что у нас тут было без тебя! Парвати сказала, что нет смысла разговаривать с тобой, ведь ты не в коме. Но я знала, что это поможет! Мерлин, ты слышала, что я сейчас тебе рассказала? Наверное, нет. Мама так кричала на Рона… Но это потом. Боже, Гермиона, я так боялась за тебя… Если бы ты и правда… Она прикрыла рот рукой и рухнула на стул всем телом. От резких движений Уизли Гермиону начало мутить, и она прикрыла глаз. — Что со мной случилось? — сипло спросила Грейнджер. Она не узнавала собственный голос, таким охрипшим он стал. Джинни достала из прикроватной тумбочки и вложила в ладонь Гермионы белый платок. С трудом разгибая пальцы, ей удалось откинуть края платка. В центре на буром пятне засохшей крови лежал осколок камня. Грейнджер попыталась подцепить его, но руки не слушались. Осколок был не больше кончика ногтя на мизинце. — Что это? — Парвати достала его. Из тебя. Что-то пошло не так во время твоего последнего эксперимента. Гарри аппарировал в Центр. У Парвати был выходной, но пришлось ее срочно разбудить. Гермиона помнила, как она показывала Гарри опыты с Мнимой Смертью. Но потом… Она помнила резкие клинообразные приступы боли, и кошмары, несущиеся через нее, как рой дементоров. Грейнджер приподняла край одеяла и посмотрела на свой живот, ожидая увидеть там нечто страшное и изуродованное. Но на ней была белая ночнушка без каких-либо следов крови. Гермиона пошевелила пальцами на ногах, чтобы убедиться, что ее нижняя часть тела была цела. — Патил сказала, что ее заслуги в том, что ты выжила, нет. Тебе просто повезло, — продолжала Уизли. От нервов она соскребла черный лак с ногтя на большом пальце. Гермиона вновь посмотрела на осколок Мнимой Смерти в ладони. — Долго я была в отключке? — Грейнджер боялась предположить, сколько времени прошло. — Дней пять, — прикинула Джинни. Гермиона не помнила ничего за эти пять дней, кроме одного разговора Рона и Лаванды. Время для нее истончилось, как рисовая бумага в воде, сквозь которую проступали лишь разводы реальной жизни. — Почему я так странно себя чувствую? — Грейнджер потерла двумя пальцами висок, пытаясь запустить мыслительный процесс. — Голова как в тумане. — Мне кажется, в тебе обезболивающих сейчас больше, чем осталось в лазарете. Поэтому неудивительно, что ты немного не в себе, — Джинни махнула рукой, потому что это казалось самым незначительным последствием из всех, что могло бы быть. Гермиона кивнула, удовлетворенная не столько самим ответом Уизли, сколько ее уверенной интонацией. Если Джинни говорила, что все в порядке, значит так все и было. Грейнджер поерзала на подушках и уставилась в потолок, где электрические лампы попеременно подмигивали ей, пытаясь передать сообщение, смысл которого она не могла разобрать. Уизли продолжила, что-то говорить о ее ранении, Молли и Роне, она упоминала Лаванду, Гарри, Парвати и ещё каких-то людей, действия и связь с произошедшим которых Гермиона не смогла бы разобрать сейчас даже при максимальной концентрации. — Пахнет странно, — заметила Гермиона, прервав Джинни. — Это из-за цветов, — Уизли указала на прикроватную тумбочку. — Они стояли у тебя дома. Рон их привез. Сказал, что иначе палата выглядит слишком траурно. От слов подруги у Гермионы внутри все похолодело. Грейнджер не помнила последние пять дней жизни, но она была уверена, что у нее дома никогда не было цветов. Она приподнялась, опираясь на предплечье, и посмотрела на тумбочку. Если бы обезболивающие не притупляли все ее чувства, Грейнджер наверняка бы запаниковала. В вазе стоял букет розовых камелий. Не зная, что думать, Грейнджер упала назад, на плотно утрамбованные подушки. — Что с тобой, Гермиона? Тебе плохо? — видя, как подруга побледнела, Уизли озабоченно склонилась над ней. — Это из-за цветов? — Нет, все хорошо, Джинни, — успокоила ее Грейнджер. Она взяла ее руку в свою и попыталась улыбнуться. — Просто слишком резко встала. — Наверное, я слишком сильно на тебя наседаю, — Уизли выглядела виноватой. — Тебе стоит поспать. Я приду позже. Она двинулась, чтобы уйти, но Гермиона сжала ее ладонь. — Нет, постой. Не уходи. Я так долго была одна. В темноте. Мне хочется с кем-нибудь поговорить. Грейнджер казалось такой подавленной и хрупкой, что Джинни вдруг едва удалось сдержать слезы от жалости. — С тобой все будет хорошо, Гермиона, — мягко поддержала ее Уизли. — Патил сказала, что твой организм просто феноменально сопротивлялся воздействию темной магии. Когда она извлекла осколок, ты начала очень быстро восстанавливаться. Так что ещё пару дней, и все будет как прежде. Джинни пыталась звучать, как можно спокойнее. Она вспомнила, каким голосом говорила с ней Парвати, когда сообщила о том, что не знает выживет Гермиона или нет. Это был первый случай в известной ей практике, когда осколок темного артефакта попал в человека. Но Парвати говорила спокойно. Только нервно крутила в кармане халата пачку сигарет, думая, что никто не видит. Уизли тоже настойчиво пыталась держаться молодцом. Как боец. Как настоящий друг. Как сестра, у которой было шесть братьев, и которая не плачет «как девчонка», даже когда ее единственная подруга едва не умерла. Гермионе было жаль Джинни, пытающуюся скрыть дрожь в голосе, Рона, прячущего слезы в ее ладони, и Гарри, трясущимися руками аппарирующего из лаборатории. Она волновалась за Малфоя. Но не так, как за своих друзей. Гермиона боялась того, что задумал Драко и что он может предпринять, пока она лежит в лазарете. Был ли он все ещё зол на нее? Она не знала, что он мог сделать теперь, чтобы отомстить ей, пока она была беспомощна. Вопросы гнездились в ее голове, как беспокойные вороны на кладбище. Но Грейнджер ничего не могла предпринять. В окружении спокойных бело-желтых простыней и нежно-розовых камелий она ощущала себя смертельно больной невестой под железным алтарем больничной койки. Она была Офелией, плывущей по реке оксикодона и зелья сна без сновидений.

***

Обычно Малфой старался уходить из дома до того, как подадут ужин, чтобы не встречаться со своей семьёй за одним столом. Однако с тех пор, как Грейнджер пропала, он не видел смысла спешить. Она не появлялась в лаборатории и у себя дома уже две недели, и жизнь Драко вновь стала только дневной. Он молча глотал холодный тыквенный суп, пока белые лепестки лилий падали ему прямо в тарелку. У Астории развилась мания на эти цветы. Тяжелый трупный запах лилий, как густой туман, стоял в Меноре последние несколько дней. Мясистые раскрытые бутоны, полные сладкой вони, были повсюду: в главном холле, в гостиных, в спальнях, вдоль мраморных лестниц. Драко думал, что лилии — это символ смерти, но Асторию они успокаивали. Нарцисса, конечно, не разрешила бы украшать дом белыми цветами мертвецов. Но им с отцом было все равно. В извращённой смысле Драко даже нравилось. Их дом стал словно свежее надгробие. — Столько дней прошло, а виновный за произошедшее в Шеффилде так окончательно и не установлен. Темный Лорд в ярости, — нарушил молчание Люциус, перелистывая Ежедневный пророк. Он сидел на противоположном конце длинного, как железнодорожное полотно, стола. Их разделяло по меньшей мере три вазы, плотно набитых лилиями, за которыми едва ли можно было разглядеть собеседника. Тычинки с коричневыми наростами на конце, торчащие из болезненно-желтой сердцевины были похожи на гнойные фурункулы, готовые лопнуть и истечь липкой смердящей жидкостью. — Кто поставил здесь эти чёртовы цветы? — выругался Люциус и мгновенным движением палочки опустил тяжёлые вазы со стола. Астория ничего не сказала, осторожно глядя из-под опущенных ресниц на Люциуса. Нарцисса вздрогнула, когда вазы ударились об пол, и продолжила бессмысленно водить ложкой по поверхности супа. Драко вспомнил, что избегал совместных ужинов не только из-за того, что спешил к Грейнджер. — Ты редко радуешь нас своим присутствием, Драко, — продолжил Люциус, пуская свой взгляд в длинное путешествие через весь стол. Драко надеялся, что он все же не дойдет до него, но преград, заботливо установленных Асторией, больше не было, и ему пришлось посмотреть прямо на отца. — Я много работаю, — сухо ответил Малфой. — По ночам? — резко спросил отец. На секунду Драко замер. Белый лепесток лилии медленно плавал в его тарелке. От смущения Гринграсс покрылась неравномерными красными пятнами вдоль шеи. Она не решалась оторвать взгляда от стола. — Специфика моей работы такова, что порой мне приходится заниматься неотложными делами в разное время, — натянуто улыбнулся Драко. — И кто же она? — бесцеремонно поинтересовался Люциус. — Какая-то шлюха из Косого переулка? Малфой по привычке с опаской взглянул на мать, испытывая лёгкое напряжение. Но Нарцисса смотрела на них встревоженными глазами, напуганная скорее грубыми интонациями, чем смыслом диалога. Щеки Астории пылали как помятые гвозди́ки на фоне ее полупрозрачного лица. Она бросила тревожный взгляд на Драко. Но он глядел прямо на Люциуса, смяв в кулаке батистовую салфетку. — Ты, наверное, сошел с ума, отец. И выдумываешь то, чего не может быть. Должно быть, на тебе так сказалась твоя последняя поездка в Швейцарию, — холодно произнес Драко, склонив голову вбок. Теперь пришла очередь Малфоя-старшего нервно оглядываться на Нарциссу. Словно она могла что-то понять. Люциус считал, что никто не догадывался о его интрижке с известной оперной певицей Камиллой Вальдорф. Драко знал, что у них все зашло дальше, чем можно было ожидать, и что отец даже купил для нее дом в Швейцарии. Говорили, Камилла была яркой женщиной с безупречным вкусом. Она выступала в Вене на Рождественском вечере и давала приватный концерт в Ла Скале для итальянского министра магии. У неё было уникальное серебристое сопрано. И в ее честь назвали десерт с настурцией. Как взрослый человек, Драко понимал отца, но как его сын, он испытывал отвращение. Неожиданно ему было мерзко чувствовать себя причастным к этому. К миру, в котором мужчины брали в жены скучных благовоспитанных девушек, холодных как железные девы, а затем изменяли им с женщинами, в чьих жилах текла кровь Жанны д’Арк. От того, что он и сам поступал так же Малфою становилось мерзко. Движением пальцев он ослабил верхнюю пуговицу рубашки. Драко хотелось верить, что Люциус любил Нарциссу не только за красоту, но и за ее душу. Ему всегда казалось, что его мать была такой гармоничной и хрупкой, как иней на листьях розы. В его детских воспоминаниях до сих пор жили шуршащие подолы её платьев, которые лежали идеальными складками, как лепестки камелий. Ее руки, пахнущие фиалковым маслом. Ее смех, утонченный, как фарфоровый сервиз. И ее умение видеть во всем скрытую красоту — в ракушке, в садовом камне, в кладбищенской дожде, в мрачном отце и даже в Беллатрисе. Малфой думал о том, что многие женщины были похожи на цветы, которые убило градом. Лилии, фиалки, камелии, Грейнджер — это крутилось в его голове как навязчивый бред, как внезапный снег в середине весны. Его мать, будь она в здравом уме, презирала бы Грейнджер, потому что в ней было слишком много хаоса. И совсем ничего от золотого сечения, чисел Фибоначчи и созвездий. А Гермиона сказала бы, что Нарцисса невыносимо тревожна, одинока и бледна, как заснеженная тропинка в горах или потерявшаяся собака в лесу. Может им повезло, что они никогда не встретятся. Мать пришла бы в ужас, если бы узнала, что он уже зашел так далеко. Из-за Грейнджер. Малфой отказался от своего изначального плана, потому что не хотел разрушать ее надежды. Гермиона хотела, чтобы ее Проект принес Ордену победу над Волдемортом. Она жила, дышала и питалась этой идей. Драко не мог отобрать ее теперь. В лаборатории всегда было холодно. Грейнджер запускала свои ледяные пальцы ему под джемпер. Его кожа покрывалась от этого крупными мурашками, похожими на перламутровые волдыри. Гермиона спрашивала, убрать ли ей руки, и Драко всегда отвечал — нет. Если бы Грейнджер только захотела остаться вместе с ним и жить в доме из белого камня и тикового дерева, никогда не включать свет по вечерам и не использовать настоящих имен, чтобы их не нашли. Отказаться от своей мечты о свободе, искуплении и новом мире. И плакать тихо по ночам, чтобы он не услышал, задыхаясь лавандовым кондиционером для белья. Если бы она согласилась на это, то, возможно, он бы принял уродливую, неестественную по своей природе победу Ордена. Принял бы, что его враги будут тушить окурки о портреты его родителей, справлять нужду в фонтаны с лотосами в Меноре и топтаться на семейном кладбище. У Грейнджер Малфой пил самый ужасный в своей жизни растворимый кофе десятки раз. Он никогда не отказывался, когда Гермиона предлагала ещё чашку. Ему нравилось смотреть, как она становится на носочки, чтобы достать банку с верхней полки. Как оголяется треугольник ее кожи между рубашкой и поясом джинс и виднеется тонкий сливовый след от тугого белья. Гермиона спрашивала, хочет ли он ещё добавки, и Драко всегда отвечал — да. Грейнджер сама была виновата. Она поселила в нем мысли о свободе. Настолько глубоко, что он бы неизбежно презирал ее теперь, если бы она отказалась от своих амбиций ради него. Дикий шиповник, порубленный для растопки камина. Бурбонская роза, смятая жерновами садовника-садиста. Когда Малфой уходил под утро от Грейнджер, он всегда курил на пороге ее дома, наслаждаясь тишиной. Драко втыкал окурки в горшок с засохшим папоротником, одиноко стоящий на пороге. Гермиона знала об этом, но цветок уже давно было не спасти. Когда он вернулся в Дартмур на днях, горшок был пуст. Теперь, стоило Драко только помыслить, что Темный Лорд умрет и он станет хозяином собственной жизни, как в его солнечном сплетении зарождались волны трепещущего удовлетворения и шрамы на груди начинали зудеть, словно их, как пересохшие русла, заполнили теплые струи воды. Малфою становилось болезненно тесно в прежних дверных проемах, картинных рамах, зеркальных отражениях. Ему не терпелось разломать опостылевшей мир, как сахарное печенье с предсказанием и прочесть на скрученной бумажке: «будущее в ваших руках». Волдеморт должен был умереть. Орден должен был умереть. Накрапывало. Небо лежало тяжелое и неподвижное, как шкура мертвого животного. Гермиона удерживала одной рукой стопки пергаментов, а другой поправляла мокрые пряди, прилипшие к лицу. Ветер усиливался, и она спотыкаясь спешила укрыться в Хогвартсе. Ее короткая юбка развивалась, словно ей под подол лезли невидимые пальцы. Наконец Грейнджер взбежала по ступеням замка и скрылась за тяжелыми дверьми. Это напоминало похищение Персефоны. Почему он вспоминал об этом именно сейчас? Наверное, потому что он чувствовал, что близилось их расставание. Малфой знал, что Гермиона отвернется от него, когда узнает, что он врал ей во всем. Когда он убьет ее друзей. Когда он уничтожит Орден. Мир, в котором она отворачивалась от него, был до боли тоскливым. Ему хотелось подольше пожить под лучами ее взгляда, пусть даже сурового или печального, но все равно обращенного на него. — Ты собираешься организовать званый ужин в Мэноре? — нарушил молчание Люциус. Он только разделался с ягненком, и над верхней губой у него виднелась рубиновая капля ягодного соуса. — Почему я узнаю об этом от домовых эльфов, а не от тебя? Драко оторвался от тупого созерцания своей тарелки с супом, поверхность которого уже покрылась пленкой, и вырвался из своих мыслей. — Я как раз собирался сказать тебе, — прочистил он горло. — Это будет небольшой ужин для очень узкого круга. — Зачем тебе это нужно? — Люциус посмотрел на сына, явно недовольный его беспечным ответом. — Ничего особенного, — замялся Драко. — Я лишь хотел убедиться, что у нас все ещё есть люди, которым можно доверять. — Прекрати лгать мне! — неожиданно рявкнул отец, ударив ладонью по столу так, что Астория вздрогнула, а Нарцисса побледнела. — Я думаю, нам пора, — пискнула Гринграсс и встала из-за стола. — Пойдемте, миссис Малфой, — она взяла под локоть напуганную Нарциссу и осторожно вывела ее из столовой. Глядя, как женщины скрываются за дверью, Малфой сожалел, что не может так же просто встать и уйти от неприятного разговора. Он сделал небольшой глоток ежевичного вина. Терпкий вкус на языке придавал уверенности. — Вряд ли, я смогу рассказать тебе что-то, о чем ты и сам не догадываешься, отец, — медленно произнес Драко. — Нас всех ждут перемены. Если война закончится не так, как ожидает Темный Лорд, я бы не хотел, чтобы наша семья оказалась под ударом. — Ты пообещал мне, Драко, — прошипел Люциус, особенно ядовито выделяя имя сына. Этот тон был знаком Малфою-младшему с детства. — Пообещал, что добьешься расположения Темного Лорда, что сделаешь все возможное для того, чтобы вновь заручиться его доверием. Что сделаешь все для того, чтобы он разрешил твоей матери покинуть страну. Ты несколько месяцев уверял меня, что лично принесешь нам победу. И я верил тебе. А теперь ты смеешь говорить, что нам необходимо готовится к худшему! Драко давно понял, что его отец был не самым лучшим главой семейства. Что из всех возможных вариантов он всегда выбирал наиболее безопасный и унизительный. Что он был бы счастлив всю жизнь оставаться стервятником, доедающим мертвечину с чужого стола, и никогда не рискнул бы попробовать свежего мяса. И вместе с тем, ему было жаль отца. Даже сидя на другом конце стола, Драко видел тяжёлые складки морщин у него на переносице и темные круги под глазами. За гневом Люциус всегда прятал разочарование, страх и безысходность. Он возлагал такие надежды на Драко, потому что сам не знал, что делать. У него не было ни единого самостоятельного плана спасения их семьи. Малфой не хотел разочаровывать его, но и жить в страхе как отец Драко тоже не хотел. — Я не отказываюсь от своего обещания, — со всей серьезностью заверил Драко. — Мама не задержится в Британии ещё дольше, чем на пару месяцев. Она получит лучше лечение, как и планировалось. Но больше я обещать ничего не смогу. Тебе стоит быть готовым к тому, что, возможно, нам придется покинуть этот дом. Не навсегда, но на некоторое время. Благо у тебя есть место, где тебя всегда ждут. С этими словами Драко встал из-за стола и вышел из комнаты. Он медленно поднялся по пустынной лестнице наверх. На улице было уже совсем темно. Малфой остановился у большого окна, вытянутого до самого пола. Блики от свечей танцевали на стекле, как языки пламени. За их сердоликовым блеском он едва ли мог разглядеть свое отражение. Драко продолжал вглядываться, пока его лицо не потеряло различимые очертания, и под влажным мерцаньем сапфиров и хризолитов за окном не остались только пустые земли Уилтшира. И тогда Малфой осознал, каково это остаться совершенно одному, наедине со своими страхами и желаниями. И больше некому было его остановить.