No one ever

      Эймонд не верит в богов. Ни в старых, ни в новых, ни в огненных, ни в утонувших — ни в каких не верит. Их выдумывают ежедневно, воздвигают им храмы, ведут войны за их исключительность, умирают с их именами, слагают легенды о творимых ими чудесах, но Эймонд никогда не видел чудес — лишь кровь, пролитую за святую веру.       Если бог требует крови, то он не бог, а убийца. В убийц Эймонд верит — он наблюдает одного из них каждый раз, когда смотрит в зеркало, — но сильно сомневается, что им нужно поклоняться. Просить милости у убийцы — только питать его жажду и тешить чувство превосходства.       Эймонд не собирается тешить чьи-либо чувства — особенно несуществующих богов, — но всё же он здесь, в септе, стоит на коленях и... И он не знает, что делать.       Именно растерянность привела его сюда.       То, что происходит с ним, как раз и является тем самым чудом — больше проклятием, конечно: боги не одаривали Эймонда, однако решили наказать, будто бы он сам недостаточно хорошо с этим справлялся, будто бы он не горел в пекле каждый день, каждый раз, когда видел его и не смел коснуться. Не смел и думать.       После он и гореть не мог.       Но вот теперь...       Эймонд не верит в богов, но мысль, что вся эта невыразимая боль обрушилась на него просто так, что какая-то нелепая, бессмысленная случайность выбрала его своей жертвой, не имея для того глубоких причин, — эта мысль поистине невыносима: оказывается, гораздо спокойнее думать о том, что ты всё же наказан, чем о том, что страдаешь ни за что.       Если мучения посылают высшие силы, то они имеют начало, а значит, имеют и конец.       Если же мучения посылает хаос, то им никогда не будет конца.       Эймонд мечтает, чтобы всё это закончилось, потому что воля, терпение, рассудок покидают его. Он иссыхает, как дерево под палящим солнцем, и гниёт изнутри, и раз он пришёл сегодня в септу, то лишь оттого, что достиг предела.       Вокруг никого — молчаливый септон закрыл двери для посетителей: возможно, потому что Эймонд — брат короля, возможно, потому что у Эймонда — пугающе потухший взгляд. Здесь пусто, но не тихо, нигде в Королевской гавани не может быть тихо: этот грязный город кишит людьми и вонью, как труп — опарышами, и он такой же живой, такой же разлагающийся. По залу эхом ходят доносящиеся снаружи голоса, слившиеся в единый гул, скрежет когтей шуршащих под полом крыс, шелест ветра, перетекающего из одного окна в другое, и Эймонд будто бы окружён жизнью, но сам по себе необратимо мёртв.       Вопреки стараниям фанатично-набожной матери он не знает ни строчки из молитв. Все его молитвы долгие годы были обращены к самому глухому, безжалостному божеству, воплощённому в человеке: в человека, которого видишь, слышишь, любишь верить легко, и Эймонд верил, пока эта вера не загнала его в септу просить пощады.       Эймонд никогда никого ни о чём не просил: он просто брал; если не мог просто взять — добивался; если не мог добиться — уничтожал, чтобы никому не досталось. Но сейчас что-то пошло не так.       Перед ним семь божественных фигур, вырезанных из камня, и кажется паршивой идеей обращаться с молитвами к камню — он практиковал это ранее в своей собственной религии, и камень не откликнулся, хотя, возможно, стоило молиться вслух?.. Не стоило. Он — единственный последователь придуманной им веры, так было и будет всегда, так должно быть: его вера, его тайна умрут вместе с ним, но всё же в месте, где нет никого, кроме несуществующих богов, куда он приполз в порыве отчаяния, до скрежета стиснутых зубов хочется произнести имя, которое он не смеет произносить, потому что оно может прозвучать не так, как положено.       Соблазн велик, а Эймонд слаб, и вместе с тихим выдохом слышится непозволительно нежное:       — Люцерис...       Люцерис.       Одержимость и погибель Эймонда Таргариена.       Так он зовёт его во снах, так он мечтал назвать его наяву — так он не назовёт его никогда, потому что Люцериса — Люцериса — нет больше, потому что Люцерис погиб, потому что Эймонд сам убил свою драгоценную мечту.       Он сам его убил.       Там, в грозовых облаках над Заливом, Эймонд не сразу осознал, что произошло: он наблюдал, как, брызгая кровью, останки Арракса падают в кипящую бездну под брюхом Вхагар, но о судьбе всадника задумался лишь тогда, когда понял, что без дракона тот летать не умеет, и если Арракс летит в воды Залива, то и Люцерис вместе с ним.       В следующее мгновение Вхагар, сложив крылья, неслась следом, и даже тогда Эймонд молился не Семерым, а одному: он умолял Люцериса выжить — только лишь выжить, от него ничего больше не требовалось, — хотя бы ради того, чтобы отомстить Эймонду за смерть своего дракона, чтобы услышать от него истинную причину небезразличия, высмеять его чувства и заколоть.       Эймонд и не сопротивлялся бы, он бы принял смерть от рук Люцериса как благословение, как избавление от наваждения, которым и был его палач — он бы признался и всё вытерпел, потому что думал, будто боль обречённых чувств была самой страшной.       Но самая страшная боль настигла Эймонда, когда он выловил тело из вспененных вод и не смог добиться от него вдоха. Заглушая раскаты грома, он завыл зверем, сжимая ледяные руки, словно пытаясь выдрать Люцериса из объятий смерти, но смерть оказалась жадной, Эймонд — жалким, Люцерис — мёртвым.       Карие глаза смотрели в штормовое небо, которому теперь принадлежали дракон и его всадник. Эймонд не посмел их закрыть, так и предал огню, позволив себе поверить, будто бы Люцерис не умер вовсе — ушёл в неизведанные земли посмотреть на мир: он где-то там, где-то жив, где-то ходит, и ест, и пьёт, и улыбается, но не вернётся больше.       Вот только Люцерис вернулся.       Совершенно другим и не так, как хотелось бы. Эймонд уверен, что просто сошёл с ума и нет в этом никакой магии или воли богов, но какова бы ни была причина, он видит его: в коридорах, в залах, в своих покоях, в чужих лицах, словах и движениях. Он видит его фигуру, непослушные кудри волос, потускневшую черноту взгляда: Люцерис, которого помнит Эймонд, никогда не смотрел так — так смотрел Люцерис, который истлел в пламени Вхагар.       Он преследует своего убийцу, ожидая отмщения, изводит, заставляет сгорать в агонии, но не совесть мучает Эймонда, а лишь невозможность коснуться.       Бесплотный призрак напоминает ему обо всём безвозвратно упущенном, и сожаление о несказанных словах душит, вынуждая метаться по постели, топить мысли в вине, искать спасение в септе — в молитвах, которых он не знает, обращённых к богам, в которых он не верит.       Колени немеют от холода мелкой плитки, устилающей пол. Взгляды каменных божеств направлены на него, сгорбленного и раздавленного, молчаливого, обречённого.       Эймонд снова зовёт:       — Люцерис, - и это всё, что он может.       Его единственная молитва.       Невесомая ладонь мягко ведёт по волосам — её невозможно ощутить, только почувствовать сердцем, и Эймонд поднимает голову, натыкаясь взглядом на взгляд карих глаз.       О Семеро.       Он именно такой, каким был всегда.       Пальцы скользят по скуле и замирают возле дрожащих губ.       Люцерис смотрит долго, внимательно и неподвижно, будто ищет что-то, и всё же находит — едва заметная улыбка расцветает на его лице, отчего сердце Эймонда, остановившись на мгновение, начинает биться чаще.       Он знает.       Знает обо всем, в чём Эймонд так и не посмел признаться.       — Я приду за тобой сегодня ночью, - обещает Люцерис, и его тихий голос чудится громовым раскатом в пустых стенах септы.       Эхо ласковых слов, существующее лишь в голове Эймонда, вытесняет все звуки, заполняет собой мир и пустоту за грудиной, стирает время, людей, память, обращает былые тревоги в пыль.       Эймонд счастлив впервые за всю свою жизнь.       Его бог услышал молитвы.