Увидимся во снах

Разговоры родителей и их наставления для Джисона уже давно звучали как неприятная музыка, написанная диссонансными аккордами, в которых проскальзывали гулкие и тяжелые тритоны обиды и боли. Он знал, что они заботятся и хотят лучшего, только вот все это было не более чем формальностью. Они пытались делать вид, что им не все равно на сына, однако Джисон знал, что это неправда. Однажды он услышал, как отец просил сдать ребенка в детский дом из-за того, что на него приходиться тратить деньги, а мать сказала, что тогда им не будут выплачивать пособие как малоимущей семье, и денег станет меньше. Тогда сердце маленького Хан Джисона раскололось на маленькие осколки, которые летели по всему телу и остро впивались во все органы семилетнего ребенка, который не должен был слышать эти слова. Из маленьких ран сочилась вязкая кровь, состоящая из обиды и боли, что нанес тот диалог таких родных и любимых родителей. В тот день мальчик перестал любить, улыбаться, он забыл о счастье, знал лишь отчаяние и равнодушие. Чтобы меньше видеть своих обидчиков, коими являлись сами родители, Джисон стал сбегать к ручью в глубине леса за окраиной села, в котором семья Хан жила. Он боялся заводить друзей, оправдывая свой страх тем, что возможно дети вокруг могли знать, что дома маленького Хана никто не любит. Поэтому у ручья он всегда был один, слушал пение лесных птичек, крики кукушек и рабочие будни дятлов. Ему нравилось слушать песни лесного массива, что играл на скрипке теплого южного ветра. Наблюдать закат с этого старого трухлявого поваленного дерева, полностью покрытого мягким сочно-зеленым мхом, было для Джисона его личной сказкой. Свежие цвета леса так красиво переливались в свете багрово-рыжего заката, что дух захватывало, и казалось, один вдох может нарушить покой природной палитры, смешает краски в грязь и серую тучу, проливая над бедным ребенком горький, кровавый дождь. Такой дождь ждал Джисона дома, когда он возвращался позже девяти вечера: отец доставал ремень и лупил мальчика до красных трещин на спине и ногах, а после жестоких побоев мальчик убегал в свою комнату, в свой маленький мир, где рыдал до убийственной усталости, засыпая на мокрой и соленой подушке, в море собственных слез. Каждое возвращение домой после длинных дней ломало Джисона пополам, нанося очередную трещинку в соломенном массиве. Рано или поздно букет из тонких веток бы сломался от частых попыток злого хозяина сломать хребет ненужного веника. В средней школе попыток сломать подростка стало в разы больше: в классе были хулиганы, что смеялись над бедностью семьи Хан, над его молчаливостью, огромными бегающими глазами, причудливыми беличьими щеками и хрупкой никому неоткрывающейся натуры. Их было трое, но один смотрел иногда с жалостью. Однажды он даже подкинул записку Джисону в тетрадь, прося сбежать с уроков, чтобы отбитые Чаны не успели побить его. Джисон тогда послушался записки, не потому что боялся быть избитым злыми мальчишками с такими же сломанными судьбами как и у него, а потому что урок физкультуры он любил меньше всех других и сидеть на ней для него было сплошным жестоким испытанием. Он бежал к ручью. Всегда. Что в детстве, что в подростковом возрасте. И в юности туда бежал. Свой семнадцатый день рождения он тоже встретил у ручья. Один. С банкой вишневой колы и баночкой мороженого со вкусом шоколада и мяты. Он размышлял о судьбах отбитых Чанов и Хёнджина, что вечно таскался за ними. Семья Со была самой богатой в селе, наверно это было причиной агрессивного поведения Чанбина. Джисон думал, что маленькому Чанбину редко показывали свою любовь, а потому он стал выпрашивать ее грубыми и жестокими методами, закрывая свое мягкое раненое сердце на железный замок, чтобы никто не увидел его истинную натуру, жаждущую солнечного тепла. Про Банов Джисон знал мало, ведь они недавние гости их далекой глубинки, но Чан производил впечатление одинокого побитого кота, с которым дети поиграли и бросали дохнуть на улице — лицо юноши редко бывало без единого синяка или без каких-либо ссадин, он часто дрался, и не только на улице или в школе. А Хван Хёнджин был просто под защитой сильнейших, его тоже обижали, как и Джисона, только другие дети, не такие злые как Чаны, но ядовитые и грубые, не принимающие красивую и чистую внешность Хёнджина. Джисон в глубине души хотел дружить с этими ребятами, они были похожи, но троица четко показывала ему, что дружить в ответ с ним никто не хочет, разве что Хван иногда помогал Джисону избежать страшных побоев.

***

Каменная лавочка в тени высоких ив была ледяной, она освежала ум, сдерживала поток соленого водопада, что так хотел сбежать из убитых карих глаз. Чанбин держал Минхо за руку и молчал. Они уже поговорили о их жизни, о событиях дня, о поведении Со. Говорить было не о чем, да и Чанбину было комфортно молчать с Минхо. Их диалоги уже давно заканчивались быстро, они были ни о чем. Уже два года они не обсуждали новые фильмы и сериалы, пройденные игры и прочитанные книги. Их встреч в год было всего три и одна была в середине сентября. Именно эта встреча стала традицией не так давно, примерно тогда, когда Минхо уехал из села, те самые два года назад. — Я видел сегодня, как ты плюнул Хану на рюкзак, а ведь у него сегодня день рождения. — Мне жаль, Минхо. — Так почему не изменишься? Почему продолжаешь его обижать? — Я не смогу ничего изменить уже. Прости, друг, но мне пора. — Увидимся в октябре.

***

Сегодня Джисон вернулся рано домой. Он давно не ждал чуда в свой день рождения, поэтому заранее знал, что отец будет пьян, а мать злая как уличная собака, недовольная очередной неплановой тратой денег на несколько бутылок крепкой водки. За столом в ужин было тихо, лишь отец ее иногда нарушал, хрюкая красным носом. — Джисон-а, сынок, — начала женщина, откладывая палочки. — Как дела в школе? — Нормально, — он осторожно поднял глаза на мать, продолжая набивать рот кимчи. — А может у тебя уже есть девочка? Ты ничего не рассказываешь нам... Поздно ты это заметила. — Нет, я не дружу с девочками. — А как там Чанбин поживает? Как его семья? Наверно вы очень близкие друзья! — она неестественно хихикала, говоря Джисону такие ужасные вещи. — Мы не дружим. — А с кем же ты дружишь, милый? — Ни с кем. Я сам по себе. Может ты уже напрямую скажешь, что тебе нужно? — спина юноши выровнялась в доли секунду, взгляд стал грозным и ледяным. — Как ты разговариваешь с матерью?! — в Джисона полетела тарелка с бульоном. Он даже не дернулся, приняв на себя горячую жирную жидкость. Мать бросилась вытирать с сына бульон, чтобы он не успел впитаться в одежду мальчика. Она недовольно цыкнула, оборачиваясь на пьяного и разъяренного мужчину. — Знаешь, Джисон, нам нужны деньги, и было бы неплохо если бы ты подружился с Чанбином, или с Рюджин, лучше с Рюджин, конечно, может вы бы полюбили друг друга и поженились, нам с папой это было бы на руку. — Мы не полюбили бы друг друга. И почему я вообще должен что-то делать для вас? — Мы ведь твои родители! Ты должен нам помогать! — Сами себе помогите. И я не просил меня рожать. — Джисон-а, что такое ты говоришь? Где ты этому научился? Я прощу тебе это высказывание, но за отца не ручаюсь. — Ты напросился, маленький говнюк! — с брюк отца сорвался широкий кожаный ремень, а грозная неуклюжая фигура двинулась в сторону и без того израненного ребенка. — Сыночка, скажи пожалуйста, что подружишься с Шин Рюджин, прошу. Он успокоится от этого. Пообещай, что женишься на ней, — женщина начала тараторить, выталкивая Джисона подальше от стола. Так она пыталась спасти его от побоев. — Нет. Я не буду на ней жениться. — Почему, милый? Сыночек мой, объяснись! — мать пыталась спасти своего ребенка, а мужчина уже был близко от них, сопровождая каждый грузный шаг грохотом летящей посуды со стола. — Потому что я гей. Молчание эхом разлетелось по комнате, отталкиваясь от деревянных стен и бумажных окон. Оба родителя застыли в изумлении. Женщина отпрянула от грязного сына, ища спасение в муже, от которого разило ненавистной водкой. Глаза же отца налились кровью, повалил пар от его ужасной и вонючей ауры. В своем доме семья Хан принимала только ту грязь, которую они привыкли считать за порядок, но грязь, что была для них чуждой, они старались выводить самыми жестокими методами. Джисон был исключением из этого правила, но сегодня, в эту минуту, волшебный щит, защищавший Джисона от открытый и искренней ненависти родителей, спал, обнажая мягкого юношу для острых клыков ядовитой родительской жизни, копившейся все эти годы. Геи — это плохо и неправильно, они не примут такого в своем доме, Джисон — ненужный ребенок, сломавший жизнь двум глупым подросткам, водка — спасение господина Хана от ненавистных мыслей о ненавистном сыне, актерская игра — защита госпожи Хан от ее прямых обязанностей, от мужа и от людей, что уже давно перестали воспринимать ее как адекватную любящую женщину. — У тебя есть минута, чтобы уйти из этого дома и больше сюда никогда не вернуться. Ремень с грохотом железной бляхи упал на пол, голос был из глубины прогнившей души, которая с трудом удерживала едкую ярость. Джисон сорвался с места и убежал. В кармане был лишь телефон и старые спутанные наушники, работающие на одно ухо. Больше у него ничего не было. Он летел сломя голову к ручью. Чувства спутались как наушники в его кармане: страх, ярость, ненависть, обида, злость, свобода. Почему закат еще не наступил, почему так светло на улице, как будто сейчас только обед, а не ужин. Время остановилось у ручья, солнце не двигалось, лишь листва как обычно слегка шелестела, покрываясь осенним золотом. Он упал на колени возле поваленного дерева во мхе. Слезы побежали из глаз, как будто пытаясь подражать любимому ручью юноши, бурля и шипя на горячих щеках мальчика, как на горячих серых камнях на дне лесного водоёма. Он был один на один со своей любимой природой, со своей любимой картиной своего любимому художника. Только здесь можно было рыдать в голос, выпуская наружу злющих ос, заполняющих душу-гнездо. Они ужалят руки, ноги, шею, оставят свои жала внутри дырявого тела и умрут здесь, слившись с травой, лесными цветами и мхом, оплодотворяя почву для земляники и поганок. Соль останется белыми разводами на щеках, разъедая новые отверстия в сердце, которые будут шипеть от новых порций соли, ведь это открытые раны. Ненависть кипела внутри. Перед глазами всплывало ненавистное отцовское лицо, озаренное ответной ненавистью к парню напротив. Джисон не умел любить, господин Хан тоже, может это наследственное? Ведь они оба умели только ненавидеть, разве что Джисон всегда скрывал свою ненависть. Сейчас он четко видел сходство с мужчиной, что всю жизнь замечал ребенка только тогда, когда слышал что-то похожее на слово "наказание", оно действовало на него как красная тряпка на быка. Быть таким же как он не хотелось. Чтобы избавить себя от всего ненужного, он начал бить себя по щекам, по голове, душить, царапать все, до чего дотягивались острые ногти. Облегчение приходило с каждой болезненной каплей, и тогда же накатывали волны усталости, пока не поднялся девятый вал, накрывая Джисона с головой. Он не знал сколько спал, ведь небо не поменяло цвет, время все еще стояло. Проснулся он не сам, а оттого что рядом кто-то сел, случайно коснувшись оголенной лодыжки Хана. — Скоро закат, — произнес розоволосый незнакомец. — Да, — ответил сонный Джисон, потирая глаза и садясь лицом к незнакомцу. — С днем рождения Хан, теперь тебе семнадцать. — Ты первый, кто меня поздравил. — Я знаю. Я все знаю. — А откуда? — Наблюдаю много. — А ты..? — Ли Минхо. — О тебе раньше все село болтало, но я не вслушивался. — Потому ты мне и понравился. Пойдем встречать вместе закат? — Я здесь его хочу встретить, тут лучший вид. — Тут заката сегодня не будет. Юноша протянул Хану руку, а он с опаской, но все же взялся за нее. Минхо вел по старой заросшей тропе в сторону выхода из леса, и привел к пустырю, покрытом сухим борщевиком, а в центре старая стройка, давно брошенная. Тут хотели построить торговый центр, а потом поняли, что это бессмысленно в такой глуши и бросили. Минхо помог Джисону подняться на обветшавшую крышу и как только они сели бок о бок, прижимаясь друг к другу плечами, небо начало менять свои краски. Голубая гладь стала наливаться кровью и огнем. Белые облака впитывали в себя оттенки ужаса и становились похожи на плюшевые подушки в комнате Джисона. Так красиво, необычайно. Высота придавала свой шарм, теперь лес создавал горизонт, а не недосягаемые вершины, что пытались разбивать закат. Юноши молча наблюдали закат, как стихал огонь, сжигая в черный пепел остатки багровой крови. Подул холодный ветер, напоминая Джисону о том, что он еще живой и не попал в какой-то там рай, где вечно показывают красивый закат. Минхо, заметив легкую дрожь в теле Хана, накинул на него свою кожаную куртку. — Тебе пора домой, Джисон, — произнес Ли. — Приходи сюда теперь, я буду ждать. — Но мы ведь не дружим. — А ты бы хотел дружить со мной? — Думаю, что да. Я бы очень хотел. — Тогда, пожалуйста, приходи на это место завтра, Хан Джисон. С помощью Минхо Джисон спустился вниз, после чего отдал куртку новоиспеченному другу, первому в жизни Хана, и побежал домой. Где его никто не ждал. Он попал в комнату через открытое окно, которое заботливо оставила мать, после того как отец уснул. Это был не первый раз, когда Джисона "выгоняют". Всю ночь он думал о Ли Минхо: о шелковых розовых волосах, точеных чертах лица, мягкой улыбке и кошачьем взгляде. Джисон тоже хотел розовые волосы. И почему-то Джисон почувствовал тепло, когда мысленно произносил имя нового друга. Это называется любовью? Она приятна на вкус, и запах у нее легкий и ненавязчивый. Джисон впервые улыбнулся за много-много лет, когда сон забрал юношу в свой мир. В том мире Джисон купался в мягких лучах солнца, держал за руку саму Любовь и забыл о том, что существует ненависть. Утром он снова разобьется о скалы реальности, но сейчас воздух миров приятного сна обволакивал его тело полностью, расслаблял и давал надежду, что однажды с ним случится что-то доброе. Джисон приходил к Минхо на старую стройку каждый день, но сначала он заглядывал к ручью, надеясь там встречать хотя бы начало заката, но над ручьем небо застывало неподвижно: облака стояли, голубой отражал солнечные лучи в лицо. Будто время застывало в этом месте, как застывала душа Джисона, когда тут был закат. Он уходил на стройку понурым и грустным, каким был всегда, но как только видел на крыше Минхо становился самым счастливым человеком на свете. Его сердце билось сильнее, и кожа становилась приятного бежевого оттенка, а не стеклянно-белая. Он садился рядом с другом, а тот брал его за руку и не отпускал до наступления темноты. Это была рутина Джисона: он рано просыпался, сбегая из дома до пробуждения родителей, после школы уходил к ручью, не поймав там ни одного оттенка красного уходил на стройку и растворялся до наступления тьмы в теплоте Минхо, и возвращался домой почти в 12 ночи через окно. Он так несколько недель избегал отца, позабыв про ненависть. Близился месяц, как он так делает. Близился месяц, как у него появился друг. Близился месяц, как он полюбил Ли Минхо. Это была первая, чистая любовь, белоснежная как бумажный лист. Романтичности в нее добавляло то, что это была любовь с первого взгляда, с первой фразы. Джисон смотрел на Минхо с замиранием сердца, с задержкой дыхания, а Минхо поворачивался к нему, даря свою мягчайшую улыбку и нежнейшее сжатие ладони. Минхо тоже любил вишневую колу и шоколадно-мятное мороженое, иногда они разделяли одну баночку на двух, смакуя мороженое с одной деревянной палочки, и они ежедневно пили по баночке колы. Им всегда было комфортно друг с другом, особенно когда они молчали. Обсуждать было нечего — Минхо не знал никаких трендов, а все, что он когда-то любил давно забыл, сначала Джисон пытался посвятить Минхо в то, что происходит в мире, но тот вежливо попросил Джисона не говорить об этом, ведь живая и грязная индустрия его уже не интересует. Поэтому они молчали. Однажды Хан прочитал Минхо свое стихотворение, которое посвятил ему, а Минхо понравилась поэзия Джисона и попросил листочек со словами, чтобы они всегда были рядом с ним. Джисон так и сделал. Он часто стал показывать свои стихи другу, а тот хранил слова у себя под сердцем. — Минхо, почему ты никогда не появляешься в школе? — Я на домашнем обучении, Джисон. — А когда у тебя день рождения? Я бы хотел тебе сделать подарок. — 25 октября. Можно я скажу тебе, что я хочу получить в этот день? — Конечно можно! — Я хочу встретить рассвет здесь, с тобой. — Тогда я не уйду ночью и проведу с тобой весь этот день! — Это будет лучшим подарком для меня, Джисон. Они снова замолчали. Джисон широко улыбался, почувствовав свою нужность для человека, который для него до беспредела важен. Хан Джисону исполнилось семнадцать лет всего лишь чуть меньше месяца назад, но он уже сейчас предчувствовал, что это самый лучший год в его жизни. Отбитые Чаны перестали обращать внимание на Джисона. Так казалось ему, до одного момента. Девятнадцатого октября к Джисону на обеде подсел Чанбин. Он не пытался плюнуть ему в обед, не смеялся над ним, не бил, а молча ел. Джисон боялся дальнейших событий, но старался держаться и делать вид, что ему не страшно. Тарелки опустели, молчание между одноклассниками стало еще более напряженным, чем было до этого. Чанбин смотрел в глаза Джисона, как хищник смотрит в глаза жертвы. — От тебя смертью пахнет, — вдруг сказал он. — Что? — Джисон хлопал глазами. — Какую колу любишь, спрашиваю, — Чанбин цыкнул, нахмуривая брови. — Вишневую, — Джисон готов поклясться, что увидел слезу в глазу Чанбина. — Скажи честно, ты..ну, типа..? По мальчикам? Я не буду тебя за ответ бить. — Да, — плечи Джисона невольно сжались, а Чанбин грустно улыбнулся. — Слушай, ты прости меня за все. Бывай. Он махнул рукой на прощанье и оставил Джисона в смятении. Прозвенел звонок на урок, а Джисон сидел один в пустой столовой, пытаясь найти ответ на странное поведение своего главного обидчика. А Со Чанбин сбежал с уроков в тень ив на каменную лавочку, он громко рыдал, сжимая волосы в своих руках. Ночью он увидел ужасный сон, где были ржавые арматурины, израненный им же Хан Джисон, улетающие стихи и Ли Минхо. Чанбин любил Минхо, очень сильно, но жизнь жестока, Минхо любил не его. Чуть больше двух лет назад Минхо разлюбил Чанбина, он увидел страшную жестокость в глазах друга и не смог с ней смириться. Чанбин часто обижал беззащитного Хан Джисона, а Минхо все больше проникался к терпеливому мальчишке, что никогда не видел тепла. Жалость превратилась в любовь, но подойти к подростку он не решался, сил хватало только на уговоры Чанбина не бить Хана. В тот день они сильно-сильно поругались по пути на их место — на заброшенную стройку. Они громко кричали друг на друга, из глаз обоих хлестали слезы, два юных сердца ныли, обида и злость росли внутри подростковых тел. Чанбин сильно толкнул Минхо, отчего тот повалился на землю, а потом и сам упал к другу, утыкаясь в теплую грудь. — Почему ты такой же как и все?! — кричал он в черную кожаную куртку. — Почему ты тоже хочешь лишить меня любви?! — Чанбин, — Минхо вздохнул и крепко обнял Со. — Я ведь не отказываюсь от тебя, я все еще люблю, только уже не так как раньше. — Почему ты выбираешь Хана?! Он ведь никто, пустое место! — Мы все пустое место. Это было четырнадцатого сентября, тогда Хан Джисону исполнилось только пятнадцать лет. Семнадцатилетний Минхо потерял голову тогда навсегда, сраженный наповал рыданиями самого сильного человека, что он когда-либо знал, и безэмоциональным лицом именинника. Его мир перевернулся, и жизнь стала другой. Ему пришлось в тот день уехать из села, внезапно для всех, даже для самого себя. Он так и не решился подойти к поломанному подростку, которого так не любил самый дорогой ему человек. Из-за того, что Ли Минхо уехал, Чанбин возненавидел Джисона сильнее, ведь если бы не он, то Минхо никогда бы не разлюбил Чанбина и ему не нужно было бы уезжать. С того дня Джисон стал боксерской грушей, а встречи Чанбина были три раза в год: на их дни рождения и в день переезда Минхо. Сегодня ледяная каменная лавочка никак не освежила ум Чанбина, слезы вырывались разъяренными стаями птиц из глаз. Лицо озаряла улыбка, которая заставляла душу Чанбина снова и снова умирать. На плечах лежали руки Минхо, крепко-крепко обнимающие содрогающееся от рыданий тело парня. Их встреча произошла раньше, чем обычно, по инициативе Чанбина, из-за его прихоти Минхо пришлось бросить все свои дела и приехать. Он бы хотел остаться тут навсегда с Чанбином и Джисоном, но не мог. Так нельзя. — Почему ты меня оставил! Почему! — Чанбин кричал в свои колени, а Минхо в ответ молчал. Тут не нужны были слова, Чанбин знал ответ, но признавать все никак не хотел. — Рано или поздно тебе придется принять и отпустить. — Я хочу, чтобы ты вернулся! Почему все это не может оказаться сраной шуткой?! — Потому что так уже случилось. — Почему я все еще люблю тебя, но и ненавижу тоже?! — Потому что ты человек, а людям свойственно испытывать противоречивые друг другу чувства, — и снова молчание, нарушаемое лишь криком души, что просила помощи у всего, чего только могла.

***

25 октября ни Со Чанбин, ни Хан Джисон на уроках не появились. Минхо в этот день был с Джисоном, который уже почти сутки был рядом. Они вместе встретили закат прошлым вечером и провели всю ночь бок о бок, греясь под теплой кожаной курткой Минхо. Джисон предложил ему послушать музыку, позабыв, что наушники работают лишь на одно ухо, но Минхо все равно отказался, напомнив, что звуки ночи куда прекраснее любой музыки. Было уже прохладно на улице, и Джисона удивляло, что Ли никогда не меняет свою одежду. Наверно, он тоже из бедной семьи. Джисон успел подремать на плече Минхо перед тем как Солнце убило ясную Ночь. От нее остались багровые пятна, сгорающие в голубизне дня, и вновь те плюшевые подушки озарили небо, они очищались с каждой минутой, возвращаясь в прежний облик. Последний солнечный день осени был сегодня, так сказали по телевизору в прогнозе погоды. На самом деле так решили три сломанных юноши связанные одной лентой: Ли Минхо, Со Чанбин и Хан Джисон. Но о том, что именно они так решили, знал только Минхо, он им навязал это событие. — Тебе нравится рассвет? — спросил Ли у Хана, который наблюдал за небом с раскрытым ртом. — Да, невероятно. Он такой плюшевый. Так сказочно. С днем рождения, Минхо-хён! — Джисон обернулся на Минхо и ярко улыбнулся, как не улыбался никогда. — У тебя на куртке сердечко в углу вышито, и кроссовки грязные. Только сейчас заметил. Но знаешь, Хан Джисон, я любым тебя люблю. — Правда? Ты правда любишь меня? — Да, очень, уже давно. — Я тебя недавно знаю, но тоже люблю тебя, я уверен в этом, потому что раньше никого не доводилось любить. — Я знаю. Я все знаю. — Минхо, я хотел попросить тебя, чтобы ты покрасил мне волосы, даже краску купил, розовую. — Я не могу, прости. Попроси Чанбина, он за тем холмом, где ивы. А потом возвращайся, пожалуйста, я хочу еще с тобой побыть. Джисон кивнул и спрыгнул с крыши. Его не волновало сейчас, что все было странным. Что в такое раннее утро Чанбин где-то за холмом, где расположено кладбище, сидит среди ив. Что Минхо не может сам почему-то покрасить волосы Джисону. Что он бежит на встречу к Чанбину, который уже много лет обижает его, задирает и бьет. Ему было все равно на странности, его сердце трепетало. Оно впервые билось, а не пыталось сдохнуть, как замерзшая муха. В отличии от сердца Чанбина, что умирало уже больше двух лет. Джисону пришлось пробежать все кладбище, спускаясь вниз по холму к красивому озеру, у которого росли пышные ивы. Чанбин и правда был там, он сидел у одинокой могилки, поросшей красивым зеленым мхом. Джисон остановился в двух шагах, заметив фотографию и дату на надгробии. — Мне сон приснился, что ты придешь, — сказал Чанбин, не поворачиваясь. — Минхо сказал, что ты поможешь мне волосы покрасить, — Джисон растерянно сел рядом с обидчиком на скамейку. — Ты знаешь, Хан Джисон, мы ведь с Минхо встречались несколько лет. Мои родители были против, поэтому приходилось скрываться. А еще я тебя обижал сначала ради любви родителей, а потом не смог остановиться. Минхо просил меня перестать, а я не слушал, мне казалось, что если я перестану, то меня никто не будет любить, даже Минхо. Только вот он все равно перестал меня любить, но из-за того, что я не перестал над тобой издеваться. И мы поругались, и он сказал, что полюбил тебя, и нам пришлось расстаться. В твой день рождения. Это мой самый нелюбимый день. Тогда его не стало. Он один меня любил. — Тебя Хван любит, я случайно узнал, он мне кинул записку, что ты собираешься меня побить, а на оборотной стороне стих был, очень красивый, про тебя, — Джисон взглянул на Чанбина и заметил улыбку на его лице. — Я буду теперь его тоже любить. Так, говоришь, волосы покрасить? Пойдем к озеру, том удобнее будет. Они вместе пошли к озеру, Чанбин что-то стал рассказывать Джисону и начал смеяться, искренне и красиво. Джисон подумал, что теперь у него есть второй друг, что их вражда с богачом Со Чанбином окончена. И это была правда. Они сели на песчаном берегу и долго болтали, пока Чанбин красил волосы Джисона в малиновый. Джисон смотрел на гладь воды и смеялся с каждой шутки, которую рассказывал его друг-враг. За час с небольшим он узнал, что Со Чанбин — музыкант, занимается танцами и стесняется своей внешности. Оказалось, душа Чанбина такая же израненная нелюбовью родителей, господам Со не нужен был ребенок с такой же силой, что и господам Хан. Они поделились рассказами о своих жизнях, обидах, зарубили топор войны в мягком песке недалеко от камышей. А потом Чанбин смывал с волос Джисона краску ледяной водой из озера и умолял его после этого убегать домой, чтобы не простудиться. — Можно я посмотрю в твои глаза? — Можно. — Это в последний раз, ты знаешь? — Почему? — Я чувствую. Убегай домой скорее. Прощай, увидимся во снах. — Чанбин убежал, оставив Джисона одного. Он побежал в дом семьи Хан, зная наперед, что Джисон туда не пойдет. Его сон оказался вещим, это все Минхо подстроил, чтобы Чанбин наконец начал жить настоящим, а не прошлым. Минхо стоял на крыше и улыбался пришедшему Джисону. Они крепко обнялись, как только Хан поравнялся с Ли. И стояли так долго, пока в ушах не зазвенело от настигающего холода. Солнце начало скрываться за пушистыми облаками. Минхо молча отпустил Джисона и подвел его к самому краю, крепко держа за руку. Он увидел в глазах друга решимость и толкнул его вниз, туда, где торчали арматурины. Два года, один месяц и одиннадцать дней назад туда свалился Ли Минхо, поскользнувшись на мокрой черепице старой крыши. Четырнадцатого сентября он горько плакал в одиночестве, боясь потерять единственного друга, единственного близкого человека, которого так разочаровал из-за своего дурацкого сердца. Ли Минхо был одиноким мальчиком, он рос в приюте и друзей у него не было. С Чанбином он случайно познакомился, в травмпункте, куда он попал после падения с дерева, а Чанбина туда привели, когда он вывихнул руку после драки. Как-то у них и завязался диалог ни о чем, а потом они подружились. Когда Ли Минхо погиб, Чанбин умолял родителей похоронить Минхо в низине под ивами, чуть поодаль от кладбища. Минхо часто говорил, что хотел бы после смерти жить именно в этом месте. Так и случилось. Хан Джисона нашли в ночь на двадцать шестое октября спустя два года после смерти Минхо: он наткнулся на те же арматурины, и с крыши упал в той же позе, что и Минхо, только одно отличие в них было — лицо Минхо было заплакано, Джисон же улыбался. Его похоронили рядом с Минхо. Чанбин посчитал это символичным: два семнадцатилетних юноши, их даты рождения были датами смерти, они оба нуждались в любви и жили как брошенные ободранные коты, и к ним обоим Чанбин испытывал два сильнейших чувства, которые, как оказалось, неотделимы друг от друга. В любви всегда есть ненависть, так и наоборот. Они как инь и янь. Наверно, Чанбин хотел и Джисона любить, но боялся, а потому ненавидел, хорошо, что в последний день жизни Хана, он все же понял, что и его любил, не так как Ли Минхо или, в последствии, Хван Хёнджина, но любил. Когда вся похоронная процессия ушла, Чанбин поставил у надгробий две баночки вишневой колы и сел на лавочку под ивами, смотря на фотографии друзей. В день рождения Минхо и в день смерти Джисона Чанбин переродился: его сердце остановилось и заново пошло, в новом ритме. Он больше не держал Минхо в мире, где ему не нужно было оставаться, и Хан не мозолил ему глаза. Его серый мир стал обретать цвета, ведь Со Чанбин наконец увидел счастье и свободу. Свободу от прошлого и счастье от настоящего.