В треугольнике кошмаров

Иногда отец рассказывал мне о своей работе. Но не о рутинных случаях, когда у какой-нибудь зазевавшейся дамы дёрнули сумочку в подземном переходе или очередной незадачливый подросток стащил пару шоколадных плиток с полки в супермаркете, а о самых настоящих преступлениях — например, о серийных маньяках, которые искренне наслаждаются мучениями жертвы в процессе убийства. Нарочно оттягивают роковой удар, предпочитая наносить кучу других травм, способных причинить нечеловеческие страдания, но не ведущих к смерти. В такие моменты Донован нередко упоминал о болевом шоке — состоянии, когда градус ощущаемой боли настолько высок, что организм задействует все ресурсы, чтобы поскорее отключиться. Обычно я слушал его болтовню вполуха, вяло ковыряясь в тарелке с остывшим ужином и одновременно копаясь в телефоне, чтобы скоротать время за просмотром пёстрой ленты соцсетей. И никогда даже не мог вообразить, что однажды сам окажусь на месте истерзанной жертвы, отчаянно мечтающей поскорее потерять сознание… Лишь бы. Ничего. Больше. Не чувствовать. Я не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как Уэнсдэй приложила меня бутылкой по голове и каким-то образом перетащила в мастерскую своего поехавшего благоверного. Ощущение времени окончательно испарилось в ту мучительную секунду, когда она решила, что нескольких разрядов электрошокера недостаточно и взялась за молоток. Несмотря на хрупкую внешнюю комплекцию, грёбаная Аддамс обладала поистине нечеловеческой силой — и раздробила мне коленную чашечку с первого же удара. Наверное, даже хорошо, что плотная джинсовая ткань надёжно скрывала повреждённое колено от моих глаз. Иначе бы содержимое моего желудка наверняка оказалось бы на полу в ту же секунду. — Уэнс… Остановись, — хрен знает, зачем я это говорю. Вернее, хрипло шепчу сквозь стоящий в горле колючий комок и сквозь океан жгучей пульсирующей боли, что волнами разливается по всему телу. Бесконечно. Безнадёжно. — Пожалуйста, Уэнс… Она нисколько не реагирует на жалкие мольбы о пощаде, которые бесконтрольно срываются с пересохших губ — только кружит вокруг меня как стервятник над добычей, игриво постукивая клином молотка по своей ладони. Этот негромкий звук от соприкосновения твёрдого металла с мягкой человеческой кожей вкручивается в мозг подобно грёбаному шуруповёрту, не позволяя абстрагироваться от происходящего и впасть в блаженное полузабытье. Травмированное колено буквально горит огнём и нещадно пульсирует, словно всю правую ногу окатили крутым кипятком. По сравнению с этим ноющие синяки от электродов шокера кажутся ничтожным детским лепетом. Стук. Стук. Стук. Никогда не считал себя верующим человеком, но сейчас я готов молиться всем богам и чертям, лишь бы это закончилось — о свободе я уже не мечтаю. Только об избавлении. Господи, пожалуйста, я просто хочу закрыть глаза и потерять сознание, чтобы хотя бы ненадолго перестать чувствовать. Пожалуйста. Пожалуйста. Но всё без толку. Если посреди облаков и вправду сидит чёртов бородатый старик, вершащий судьбы простых смертных, то ему явно тотально насрать на мои красноречивые молитвы. Равно как и моему персональному инквизитору в вызывающе коротком халате из чёрного шёлка. — Ну же, Тайлер. Не огорчай меня, — психопатка обходит стул и останавливается напротив, глядя сверху вниз своими блядскими чернильными глазами, в которых сейчас нет абсолютно ничего человеческого. Этот жуткий паранормально-немигающий взгляд не принадлежит разумному существу, это взгляд дикого зверя, учуявшего кровь. Уэнсдэй подаётся немного вперёд, обхватив мой подбородок двумя пальцами и заговорщически шепчет прямо в губы. — Обратись и подчинись мне. И тогда всё закончится, я обещаю. Я больше не трону тебя. Меня разрывают противоречия. С одной стороны, я и сам чертовски хочу, чтобы дремлющее внутри чудовище наконец-то вырвалось наружу, тем самым прекратив мои невыносимые мучения. Но с другой… Я совершенно не чувствую в себе никакой двойственной сущности, никакого уродливого когтистого монстра, вообще ничего. И я больше ей не верю. Свободная рука Аддамс по-прежнему крепко сжимает деревянную рукоять молотка — а потому нет никакой гарантии, что после моего обращения она не продолжит дробить мне кости тяжёлым острым клином. А послушный ручной монстр наверняка станет смиренно принимать удар за ударом, будучи не в силах противостоять воле новообретенной хозяйки. — Я… Я не могу, — отрицательно мотаю головой, заглядывая в лихорадочно горящие, абсолютно чёрные глаза. — Я правда не могу. Вы… Вы просто ошиблись. Отпусти меня, Уэнс, пожалуйста… Я никому не скажу, я не пойду в полицию, я просто исчезну и… — Нет, — коротко и хлёстко, словно удар кнутом со всего размаху. Не знаю, на какую из моих спутанных сбивчивых реплик она отвечает. Наверное, сразу на все. Нет, ты можешь. Нет, мы не ошиблись. Нет, я тебя не отпущу. Никогда и никуда. А мгновением позже Уэнсдэй слегка отстраняется и резко кладёт свободную от молотка руку на моё опухшее пульсирующее колено. Даже такое незначительное прикосновение моментально отзывается мощным болезненным импульсом — жгучая вспышка боли прошибает всё тело и заставляет меня взвыть сквозь плотно стиснутые зубы. Я рефлекторно дергаюсь, безуспешно пытаясь отстраниться, но толстые цепи держат слишком крепко. Аддамс хищно облизывает свои блядские губы, плотоядно усмехается, а потом вдруг сжимает мою ногу сильнее, вдавливая мертвецки бледные пальцы в травмированную коленную чашечку. Мелкие осколки раздробленной кости смещаются, нанося ещё больше повреждений, липкая горячая кровь окрашивает её ладонь в алый, а разом возросшая боль становится совсем уж нестерпимой… Я больше не могу сдерживаться — и ору во весь голос, срывая горло до саднящей хрипоты. Истошный надрывный вопль эхом отражается от пустых бетонных стен, распространяется по всему дому и наверняка за его пределами. — Тебя никто не услышит, — Уэнсдэй немного повышает голос, чтобы перебить мои крики и милостиво ослабляет давление на колено, позволяя мне вдохнуть полной грудью. Я и сам это знаю. Нет смысла кричать, нет смысла умолять о пощаде, нет смысла пытаться сбежать — на многие километры вокруг ни единой живой души, а стоящая стеной снежная буря надёжно глушит все звуки, доносящиеся из одинокого дома в богом забытой глуши. Я угодил в капкан, из которого нет выхода. Даже если я отгрызу себе травмированную ногу, как это делают дикие лисицы, путь к свободе полностью отрезан. — Ты ведь можешь это прекратить… — шепчет она тоном змея-искусителя, а испачканные в моей же крови пальцы почти с нежностью отводят с моего лба взмокшие кудрявые пряди. Длинный ноготь в форме стилета, больше напоминающий коготь смертоносного монстра с психоделических картин, вальяжно скользит по моей щеке, опускается на шею, легко оцарапывает ключицу. Совсем недавно я отчаянно жаждал прикосновений Аддамс на своём теле. Теперь я больше всего на свете мечтаю оказаться как можно дальше от этих обманчиво хрупких рук. Машинально зажмуриваюсь, чтобы не видеть блядски красивого лица безжалостной фарфоровой куклы. Но от её бесстрастного вкрадчивого голоса всё равно никуда не деться. — Просто сделай это. Обратись в Хайда. Для меня и для себя. Когда-то Торп сказал мне одну фразу, на которую я по глупости не обратил никакого внимания: «Не сопротивляйся. Дай Уэнсдэй то, чего она хочет». Блять, каким же я был кретином… Ведь с самого начала было абсолютно очевидно, что балом безумия заправляет именно она, а не поехавший от наркоты и одержимой любви Ксавье. Это всё время была только она… Она обманывала его также как и меня, утаивая истинные мотивы похищения. Она виртуозно манипулировала нами обоими, ловко дёргая за ниточки, словно кукловод, и заставляя плясать под свою дудку. Она привязала к себе нас обоих грёбаными несокрушимыми цепями. Но если чокнутый ублюдок безнадёжно увяз в болоте своих больных чувств и давно не способен адекватно оценивать прогрессирующее безумие собственной жены, то я однозначно не намерен разделять его печальную участь. — В этой комнате только один монстр, — внезапно накатившая злость неожиданно придаёт мне сил, и я обретаю способность говорить ровным тоном, почти не корчась от мучительной боли в ноге. — И это ты. — Монстры скрываются в каждом из нас, — невозмутимо отзывается Уэнсдэй, словно мы находимся не в подвале, а на сраном занятии по философии. Тряхнув пряно пахнущими локонами, она отходит к стеллажу, оставляет на нём молоток и любовно оглаживает подушечками окровавленных пальцев длинную толстую иглу с зазубренным концом. — Вот только твоего внутреннего монстра можно выпустить на прогулку. Сердце мгновенно обрушивается в пятки, пока я наблюдаю, как Аддамс будто бы в замедленной съёмке поднимает иголку на уровень глаз и оборачивается ко мне. Затем переводит жуткий немигающий взгляд на свою испачканную в крови ладонь — и подносит к губам, слизывая кончиком языка багряные подтёки. От такого зрелища меня мгновенно начинает мутить, к горлу подступает мерзкая тошнота, и я едва сдерживаюсь, чтобы не выплюнуть обратно всё недавно выпитое вино. Блядские губы Уэнсдэй окрашиваются в кроваво-алый, отчего я сразу вспоминаю ту самую картину Торпа — белое на чёрном, красное на белом… И теперь мне совсем нетрудно поверить, что эта безумная женщина действительно убила человека. Она подходит ко мне. Совершенно спокойно, абсолютно бесшумно, издевательски медленно — наверное, именно так смертоносная пантера подкрадывается к ни о чём не подозревающей газели. Вот только под фасадом тотального равнодушия кипит неконтролируемое безумие, готовое вот-вот вырваться наружу. Хищники всегда очень быстро сатанеют от запаха крови, а грёбаная психопатка Аддамс уже успела попробовать солоноватую алую жидкость на вкус. И от вида её кровавых губ последняя ниточка моего самообладания лопается с оглушительным треском. — Не подходи ко мне! Не прикасайся! — ору я, хаотично дёргая всеми конечностями сразу в бесплодных попытках сбросить стальные оковы. — Слышишь, не подходи! Пошла нахуй, чокнутая ты дрянь! Не трогай меня! Выражение лица Уэнсдэй моментально меняется. Фарфоровая маска наигранного спокойствия мгновенно слетает, обнажая её истинную сущность — скулы заостряются, окровавленные губы сжимаются в тонкую линию, чернильно-чёрные глаза широко распахиваются, окончательно делая её похожей на буйно помешанную. Ровно за одну секунду безумная фурия подскакивает ко мне и со всего размаху бьёт кулаком в челюсть. Удар выходит не по-женски сильным, голова запрокидывается назад до хруста в шейных позвонках, а во рту появляется острый металлический привкус. Ледяные пальцы с длинными стилетами острых ногтей вцепляются мне в волосы и дёргают на себя, больно оттягивая кожу головы и заставляя посмотреть Аддамс в глаза. — Если ты продолжишь верещать как сопливая девчонка, я возьму кусачки и вырву тебе все зубы по одному, — шипит она похлеще разъярённой гадюки, приставив остриё огромной иглы к моему горлу. Мне чертовски хочется набрать побольше слюны вперемешку с кровью и плюнуть в это безупречно красивое лицо, искажённое гримасой сумасшествия… Но я слишком боюсь, что в таком случае психопатка насквозь проткнёт мне глотку. Очевидно, я непроходимый кретин, но не самоубийца. И всё ещё лелею робкую надежду выйти отсюда живым. Не дождавшись ответа, Уэнсдэй раздражённо скрипит зубами и грубо встряхивает мою голову. — Ты меня понял, Тайлер? Отвечай, когда я спрашиваю. Однако беспрекословно подчиняться её приказам словно дрессированная шавка я категорически не намерен. Поэтому упрямо молчу, впившись в блядские чернильные глаза красноречивым прямым взглядом, полным кипучей злости. — Надо же. А ты оказался куда более стойким, чем я думала, — ядовито усмехается Аддамс и ослабляет железную хватку на моих волосах, проводя раскрытой ладонью по спутанным вьющимся прядям. — Но упрямство тебе не поможет. Я всегда добиваюсь своего. Блять, как же унизительно. Как будто ненормальная стерва гладит верного цепного пса в знак похвалы. Я брезгливо морщусь и отворачиваюсь, впившись пристальным взглядом в раздираемое болью колено. Судя по тому, как сильно опухла травмированная нога, дела обстоят на редкость погано. Я нихрена не смыслю в медицине — но даже с такими скудными познаниями вполне очевидно, что мне как можно скорее нужно к врачу, если перспектива остаться инвалидом на всю оставшуюся жизнь — не моя конечная цель. Впрочем, такими темпами вся оставшаяся жизнь будет очень короткой. — Тайлер, давай не будем отвлекаться от нашей главной задачи, — с живым энтузиазмом заявляет Уэнсдэй и отступает на шаг назад, машинально проводя кончиком языка по губам и слизывая оставшиеся капли крови. — Боюсь, у нас с тобой очень плотный график. — Пошла нахуй, больная сука, — огрызаюсь я. Грёбаное острие странной иголки больше не впивается мне в глотку, и теперь я могу свободно говорить всё, что думаю. По крайней мере, ближайшие несколько секунд. Она цокает языком, словно молча укоряя меня за сказанную грубость, а потом внезапно садится передо стулом на корточки и крепко обхватывает мертвецки холодными пальцами моё запястье. Я инстинктивно вздрагиваю всем телом и резко дёргаю здоровой ногой, пытаясь пнуть поехавшую дрянь как можно сильнее — но ничего не выходит, ведь мои конечности туго стянуты цепями. Аддамс сокрушенно вздыхает с таким видом, как будто мои бесполезные попытки сопротивления жутко её утомляют. Железная хватка на запястье многократно усиливается, так резко контрастируя с внешней миниатюрностью психопатки, а в следующую секунду Уэнсдэй прищуривается и приставляет зазубренное остриё иглы к моему указательному пальцу — аккурат между подушечкой и ногтевой пластиной. И лишь сейчас, холодея от разом накатившего ужаса, я наконец понимаю истинное предназначение этой толстой длинной иголки. Боль зарождается медленно — по мере того, как зубчатый край вспарывает тонкую кожу и проходит глубже в мягкую плоть, нервные окончания постепенно вспыхивают огнём. Сначала это почти терпимо, и первое время мне удаётся сдерживать рвущийся наружу крик, изо всех сил сжав зубы. Нет, я не позволю Аддамс наслаждаться своими страданиями, не доставлю ей такого удовольствия, не доставлю, не доставлю… А пару секунд спустя под ноготь впивается первая кривая зазубрина, отчего боль прошибает меня грёбаным резким импульсом — и возможность стойко вытерпеть эту пытку разлетается на осколки. Я снова начинаю орать во всю силу лёгких, не помня себя от адской боли, содрогаюсь всем телом, лихорадочно бьюсь в оковах как выброшенная на берег рыба. Господи, пожалуйста, пусть это прекратится. Пусть случится что угодно, пусть прямо сейчас начнётся апокалипсис, пусть с неба рухнет атомная бомба, пусть чёртова Луна столкнётся с Землёй… Блять, да насрать, что именно. Лишь бы я наконец перестал чувствовать, как невыносимо медленно остриё иголки отделяет ногтевую пластину от указательного пальца. От этого кошмара невозможно абстрагироваться, нереально отключиться, нет ни единого шанса спастись. Кажется, часть своих сумбурных мыслей я выкрикиваю вслух… Не знаю. Попросту не могу сосредоточиться ни на чём другом — прямо сейчас существует только нескончаемая дикая боль. И нечеловечески крепкая хватка Уэнсдэй, которая сжимает моё запястье, не позволяя пошевелить рукой. Каким-то непостижимым образом мне всё-таки удаётся пнуть психопатку. Очевидно, пока я хаотично метался словно на электрическом стуле, одна из цепей на моей здоровой ноге немного ослабла — не настолько, чтобы освободиться, но достаточно, чтобы обрести незначительную свободу движений. И хотя грёбаная иголка по-прежнему торчит из-под ногтя, а по пальцам струится горячая липкая кровь, мне становится чуточку легче. Совсем немного, но в нынешнем положении это кажется самым настоящим избавлением. Повалившись на задницу и уперевшись руками в пол позади себя, Уэнсдэй сдувает со лба растрепавшуюся чёлку и пялится исподлобья со странной смесью гнева и обиды. — Ты плохо закрепил цепи, — укоризненно констатирует она, и эта фраза явно предназначена не мне. Вот только в мастерской кроме нас никого. Кажется, поехавшая дрянь сбрендила окончательно и болтает сама с собой. Почему-то в мужском роде. Наверное, у неё раздвоение личности или вроде того. — Немедленно исправь. Но мгновением позже в полупустом помещении раздаётся странный посторонний звук — как будто кто-то барабанит пальцами по бетонному полу. И хотя мучительная пульсирующая боль в пальце и в колене напрочь отбивает интерес ко всему остальному, я всё же начинаю озираться по сторонам в поисках источника звука. А когда нахожу, мне сразу начинает казаться, что я тронулся мозгами на пару с Уэнсдэй. Чем ещё объяснить, что я явственно вижу, как по полу движется человеческая рука без тела? Грёбаное дерьмо, я точно рехнулся. Ведь такого попросту не бывает. Однако Аддамс тоже это видит — взгляд безумных чёрных глаз перемещается на паранормальное существо, которое торопливо семенит по полу и останавливается перед моим стулом. — Не трогай меня! Иди нахуй! Блять, не приближайся ко мне! — холодея от первобытного ужаса, я предпринимаю инстинктивную попытку снова дёрнуть ногой и посильнее пнуть бестелесную кисть, но жуткое создание проворно отскакивает в сторону, перебирая пальцами. Грёбаное дерьмо, да что это за тварь?! Как оно вообще может существовать отдельно от тела?! Как оно может двигаться и даже понимать слова Уэнсдэй, не имея ушей, глаз и мозга?! Нет, это просто бред воспалённого сознания, кошмарная паранормальная галлюцинация. Такого не бывает в реальности. Не бывает же, правда? — Если ты снова подведёшь меня, я запру тебя в ящике до конца года, — холодно заявляет Аддамс, медленно поднявшись на ноги и заодно наградив тварь уничижительным взглядом. И существо отвечает ей. Грёбаное блядство, оно действительно ей отвечает — активно жестикулирует пальцами на безмолвном дактильном языке. На несколько секунд я даже забываю об адской боли в покалеченных конечностях, уставившись на живую руку широко распахнутыми глазами. — Поверь мне, Вещь, я нисколько не буду жалеть о твоём заслуженном наказании, — сурово чеканит Уэнсдэй, запахивая на груди разъехавшиеся в стороны полы коротенького халатика. — Даже если до конца года мне придётся питаться в университетской столовой. Поэтому живо прекрати пререкаться и займись делом. Вещь — вроде бы, это имя, если у бестелесной руки вообще может быть имя — мигом прекращает жестикулировать и подскакивает к ножке стула, принимаясь звенеть цепями. Теперь существо из жутких ночных кошмаров находится вне зоны видимости, зато я прекрасно чувствую, что натяжение оков усиливается, сдавив грудную клетку и тем самым отобрав у меня возможность нормально дышать. И шевелиться. Окинув результат действий своего домашнего питомца внимательным долгим взглядом и окончательно убедившись в моей неспособности оказать хоть минимальное сопротивление, Аддамс удовлетворённо кивает. — Как поживаешь, Тайлер? — деловито осведомляется она, снова оборачиваясь к стеллажу с пыточными инструментами. Блять, кажется, чокнутая психопатка выбирает новую игрушку. Моё сердце пропускает удар уже в сотый раз за эту бесконечную ночь. — Ещё не передумал упрямиться? Помни, что ты всегда можешь прекратить наш маленький перформанс. — Да чтоб ты сдохла, — злобно выплёвываю я, уже не стараясь сдерживаться. Насрать. Абсолютно. Тотально. В конце концов, что мне терять? Я уже одной ногой в могиле. — Не подозревала, что ты такой грубиян, — Уэнсдэй издевательски усмехается, с интересом покосившись в мою сторону и одновременно потянувшись за огромными садовыми ножницами. — Возможно, стоило бы вырвать тебе язык, вот только такую травму трансформация в Хайда вряд ли излечит. Кстати, я не говорила? Когда ты обратишься, перелом на ноге заживёт. Поэтому на твоём месте я бы с этим не затягивала. Очередной поток нецензурной брани застревает у меня в горле — я молча хлопаю глазами как немая рыба, силясь переварить услышанное. Если наглухо отбитая стерва не блефует, и превращение в монстра действительно поможет мне залечить полученные травмы, поможет избавиться от невыносимой жгучей боли… Может быть, стоит попробовать? — Подожди! — выпаливаю я, толком не успев подумать. Ведь Аддамс уже поднимает со столешницы садовые ножницы, и я чертовски боюсь представить, как именно она решила их применить. — Не надо! Я… Я попробую! — Вот так бы сразу, — плотоядная усмешка на багряных губах становится чуть шире, а блядские чернильные глаза загораются предвкушающим блеском. Но это неважно. Важно то, что Уэнсдэй возвращает ножницы на прежнее место и оборачивается ко мне, выжидательно скрестив руки на груди. — Вытащи иголку… Пожалуйста, — острая боль от зазубренного конца иглы мешает мне сосредоточиться на превращении, поэтому я снова унижаюсь жалкой мольбой. — Ни в коем случае. Это будет твоей мотивацией, — бескомпромиссно отрезает мой личный инквизитор, выразительно изогнув смоляную бровь. — Если ничего не выйдет через десять минут, я загоню тебе под ноготь вторую. Время уже пошло. Блять. Блять. Блять. Я зажмуриваюсь, стараясь отвлечься от нескончаемых болезненных ощущений и сконцентрироваться на… Да хрен знает, на чём. Увы, в старшей школе Джерико не преподавали практические основы трансформации в монстра, поэтому я абсолютно не имею представления, каким образом полагается действовать. Пытаюсь воскресить в памяти образ чудовища с наркоманской картины Торпа, но ничего особенного не происходит. Я чувствую себя абсолютно обычно, если не учитывать, что правое колено раздулось до размеров слоновьей лапы, а указательный палец нещадно пульсирует и горит огнём. Блять, да даже если моя покойная мать и вправду была Хайдом, нет никакой гарантии, что я унаследовал эту генетическую аномалию. Я не ощущаю внутри себя никакой посторонней монстроподобной сущности — и не ощущал никогда. Это же бред. — Тик-так, — чёртова Аддамс постукивает по своему запястью без часов, недвусмысленно намекая, что выделенное время на исходе. Судя по тому, как она жадно облизывает губы, чокнутая дрянь мечтает поскорее схватиться за очередное пыточное орудие. Грёбаное блядство, я в полном дерьме. Она ведь убьёт меня. Прикончит самым медленным и мучительным способом, не забыв вдоволь насладиться чужими страданиями. И её никто не остановит — бестелесная рука по кличке Вещь беспрекословно подчиняется её приказам, а мудак Торп застрял на заснеженной дороге за многие километры отсюда. Даже если он успеет вернуться домой до момента моей бесславной кончины, толку от него явно будет маловато. Вряд ли ублюдочный наркоман станет противиться воле своей свихнувшейся жены. Раз он позволил Уэнсдэй хладнокровно расправиться с родным отцом, на мою участь ему тем более насрать. Моментально накатывает гнетущая безысходность, обрушивается на плечи непосильным многотонным грузом. Мне ни за что не выбраться из этого смертоносного капкана… Есть лишь призрачный шанс, что смерть наступит быстро. Но вряд ли мне так сказочно повезёт. — Время вышло, Тайлер, — и эти слова звучат как окончательный приговор. Обжалованию не подлежит, апелляции не принимаются, в праве на последнее желание отказано. — Ты очень огорчаешь меня. Недостаточно мотивации, полагаю? Не волнуйся, мы это исправим. Уэнсдэй снова берётся за ножницы и приближается ко мне вальяжной походкой, склонив голову набок — словно внимательно изучает, выискивает наиболее слабое место для сокрушительного удара. Животный страх ползёт мурашками по позвоночнику, сердце загнанно колотится в туго скованной грудной клетке, и всё внутри сжимается от нечеловеческого ужаса. Даже мучительная боль как будто отходит на второй план, уступая место парализующему первобытному страху. Бойтесь своих желаний. Ведь ещё совсем недавно я отчаянно мечтал, что однажды мы с Аддамс останемся в этом доме только вдвоём. И мечты воплотились в реальность — мы действительно остались вдвоём. Только я и она. Жертва и палач. — Ты грубил мне и не заслужил права выбора, но я позволю тебе выбрать, — вкрадчиво шепчет она, подобравшись совсем близко. Густой аромат цитрусово-пряного парфюма ударяет мне в нос. Но сейчас этот запах уже не кажется драгоценным кислородом — это блядский ядовитый газ, оседающий в лёгких противной вязкой субстанцией. Уэнсдэй слабо усмехается уголками губ и с фальшивой нежностью проводит тыльной стороной ладони по моей щеке. Но её вечно прохладная кожа тоже больше не кажется мне одуряюще приятным бархатом — это холод безжизненного трупа или могильного камня. И даже безукоризненно идеальное лицо теперь не впечатляет поразительной кукольной красотой — это всего лишь маска, таящая под собой концентрированное безумие. Она всегда была ненормальной. Но я не хотел этого замечать. И теперь жестоко поплатился за собственную глупость. — Я позволю тебе выбрать, — бесцветным голосом повторяет Аддамс и склоняется к моему уху, задевая мочку ледяными кровавыми губами. — Выбирай же, Тайлер. Какой из твоих пальцев я должна сломать первым? И в ту же секунду на заднем плане негромко хлопает входная дверь. Уэнсдэй резко отстраняется, словно разом забыв о моём существовании и переводит горящий безумием взгляд мне за спину — она всегда становится такой безучастной ко всему прочему, когда на горизонте появляется её богатенький ублюдок… Но прямо сейчас я впервые в жизни чертовски рад, что мудак Торп не подох от наркотического передоза. Кто бы мог подумать, что его присутствие в этом доме однажды станет не досадной помехой, но последней защитной баррикадой между мной и наглухо поехавшей психопаткой. Бойтесь своих желаний, верно? — Чёрт, что тут происходит? — Ксавье останавливается на пороге мастерской, отряхивая снег с подошвы ботинок о дверной косяк, и переводит непонимающий взгляд с обезумевшей жены на меня. Сегодня его зрачки нормального размера, значит, чокнутый наркоман ещё не успел принять очередную дозу мета вместо утреннего кофе. Почти что уникальный случай. Почти что чудо. — Уэнс, зачем? Мы ведь с тобой договаривались, что прибегнем к таким радикальным мерам только в самом крайнем случае. По плану сейчас… — К чёрту план, — безапелляционным тоном отрезает Аддамс. Она тяжело дышит, отчего грудь, скрытая лишь тонкой тканью халата, часто-часто вздымается. — Он должен обратиться прямо сейчас. — Почему? Зачем такая спешка? — к моему великому облегчению, Торп не разделяет категоричного мнения жены, и слабая надежда на спасение робко поднимает голову. Возможно, ему удастся её остановить, удастся убедить, что никакой нужды в пытках нет, удастся выиграть для меня хоть немного времени… И тогда я смогу сбежать отсюда при первой же возможности. Стараюсь не думать о том, что у меня вряд ли получится далеко уйти с раздробленным коленом — главное, прекратить мучительную экзекуцию, а дальше я непременно отыщу лазейку из грёбаного смертоносного капкана. — Это необходимо именно сейчас, — уклончиво отзывается Уэнсдэй, по-птичьи склонив голову к левому плечу, с которого немного сполз блядский чёрный халатик. — Ксавье, ты должен мне поверить. Она снова лжёт ему. Снова утаивает от обожаемого благоверного истинные мотивы своих поступков — и после секундных размышлений я внезапно решаюсь достать из рукава единственный имеющийся козырь. В конце концов, терять мне уже нечего... Так почему бы не рискнуть, пойдя ва-банк? Ставки сделаны. Ставок больше нет. — Потому что она врала тебе! — выпаливаю шокирующую правду на одном дыхании, буквально ору во всю силу лёгких, опасаясь, что Аддамс не позволит мне договорить. — Врала всё это время! Она видела, как тебя убивает монстр и ничего не сказала! И с затаённой мстительной радостью вижу, как сквозь фасад равнодушия психопатки пробиваются искренние эмоции — паника искажает её безупречно красивое лицо, лихорадочно блестящие глаза широко распахиваются, окровавленные губы приоткрываются на выдохе, мертвецки бледные скулы вспыхивают нездоровым румянцем… Она теряется ровно на одну секунду, но этого времени оказывается достаточно, чтобы ублюдок успел переварить услышанное. А в следующее мгновение миниатюрный женский кулак со всего размаху врезается мне в челюсть — я снова ощущаю тупую боль и солоноватый привкус крови от разбитой губы, но сейчас это совершенно неважно. Важно то, что Торп в несколько широких шагов приближается к жене и ловко перехватывает тонкую руку, не позволяя ей нанести второй удар. — Уэнсдэй, о чём он говорит? — поехавший наркоман рывком разворачивает Аддамс к себе, напряжённо вглядываясь в искажённое сумасшествием лицо. — Это правда? — Я… — она начинает говорить, но моментально осекается под пристальным взглядом благоверного. Несколько раз моргает, нервно сглатывает комок в горле, бегает глазами по мастерской словно в поисках поддержки — и всё это гораздо красноречивее любых слов. Однако уже спустя пару секунд психопатка возвращает себе ненадолго утраченное самообладание и проводит свободной рукой по щеке муженька, вкладывая в этот жест всю свою обманчивую нежность. Лживая дрянь. — Разумеется, это неправда. Тайлер специально так говорит, чтобы вбить между нами клинья… Он ведь только об этом и мечтает, всё время надеется, что мы поссоримся. Какая трогательная наивность, правда? Вот только очередная сладкая ложь не оказывает должного эффекта — я наблюдаю за разыгравшейся сценой краем глаза и явственно вижу, что Торп нисколько не купился. Похоже, ему ещё не окончательно отшибло мозги от нескончаемой дури и близости пошлой бессердечной суки. Тряхнув головой, он сбрасывает со своего лица хрупкую женскую руку и снова окидывает меня внимательным взглядом, задержавшись на безобразно опухшем колене. — Уэнс, нам нужно поговорить, — заявляет мудак после непродолжительных размышлений и твёрдо добавляет. — Наедине. Чёртова Аддамс пытается возражать, но он абсолютно её не слушает — крепче стиснув тонкое запястье, практически силком выволакивает жену из мастерской, плотно прикрыв за собой дверь. Я наконец-то остаюсь в полном одиночестве и сразу же принимаюсь хаотично дёргать конечностями, пытаясь ослабить стальные оковы. Пока семейка психопатов занята друг другом, а жуткая бестелесная рука слоняется где-то по дому, у меня есть призрачный шанс освободиться. Один из тысячи, но попробовать стоит — ведь на кону стоит моя собственная жизнь. Вот только ничего не выходит. Похоже, на этот раз Вещь затянул цепи на совесть. Вдобавок от даже самого незначительного движения повреждённая нога взрывается адской пульсирующей болью, ограничивая мои возможности до минимума. Мне не остаётся ничего, кроме как бестолково дёргаться всем телом, многократно усиливая мучительные ощущения в раздробленном колене. Выть сквозь плотно стиснутые зубы от невыносимой боли и гнетущей безысходности. И с бесконечным отчаянием жалеть о том, что я — не он. Ведь грёбаный мудак Торп может уйти отсюда, когда захочет. Тем временем из коридора начинают доноситься обрывки их диалога. Отдельные слова разобрать нереально, но разговор явно происходит на повышенных тонах. До моего слуха долетают некоторые обрывки фраз Ксавье — преимущественно экспрессивные восклицания, перемежаемые нецензурной бранью. Кажется, речь идёт о неоправданном доверии. Орёт в основном он, голоса Уэнсдэй практически не слышно. Но от их бурного семейного скандала мне нет никакого толку — потому что уже через несколько минут бесплодных попыток ослабить давление цепей становится совершенно очевидно, что мне не освободиться. Чем бы ни закончилось их эмоциональное выяснение отношений, я по-прежнему останусь безвольным пленником, скованным по рукам и ногам. Грёбаное блядство. — Я делала это исключительно ради тебя! — Уэнсдэй вихрем влетает обратно в мастерскую, на ходу запахивая на груди постоянно разъезжающиеся полы халата. — Ради меня?! — чокнутый мудак заскакивает следом, багровея от гнева. Уже не пытаясь сдерживаться, он кричит на жену во весь голос, в порыве эмоций сметая со стеллажа сваленные в кучу наброски. — Ради меня ты притащила в наш дом того, кто должен меня прикончить?! Ты, блять, серьёзно?! — Ты не хуже меня знаешь, как работают видения! Будущее слишком непредсказуемо! — не глядя в сторону благоверного, она принимается торопливо обшаривать длинные полки вдоль стен, беспорядочно скидывая на пол всё, что попадается под руку. — Я не могла тебе рассказать, иначе всё могло обернуться ещё дерьмовее! — Да куда уж дерьмовее… — выплёвывает Торп с нервным смешком, а секунду спустя запускает руку в карман пальто и извлекает оттуда привычный пакетик с белым кристаллическим порошком. — Дай мне, — Аддамс мгновенно подлетает к своему обожаемому наркоману и решительно вырывает у него дурь. Тот лишь сокрушенно качает головой, запуская ладонь в волосы и взъерошив уже растрёпанный пучок на затылке. Пока чокнутая психопатка наспех сооружает две длинных дорожки прямо рядом с пыточными инструментами, Ксавье молча взирает на неё с нечитаемым выражением лица. Они снова игнорируют моё присутствие в комнате, словно я являюсь одним из предметов дорогой дизайнерской мебели — но впервые в жизни я этому искренне рад. Лучше уж так, нежели опять оказаться пушечным мясом. — Я делала всё возможное, чтобы защитить нашу семью. И буду поступать так всегда, несмотря ни на что, — торжественно объявляет Уэнсдэй, а потом аккуратно отрывает уголок от валяющегося на полу наброска, сворачивает листок в трубочку и склоняется над наркотой, зажав пальцами одну ноздрю. После чего выпрямляется, тыльной стороной ладони утирая кристаллы химической пыли из-под носа и впивается в благоверного своим коронным немигающим взглядом исподлобья. — Потому что мы всегда будем вдвоём против целого мира. А в следующую секунду я понимаю, что влип окончательно — вместо того, чтобы урезонить буйно помешанную жену, грёбаный мудак победоносно усмехается. Словно это не он рассказывал мне совсем недавно, что Уэнсдэй категорически противопоказана любая дурь. И словно это не он истерично орал на неё всего лишь пару минут назад. Блять. Блять. Блять. Каким кретином я был, когда понадеялся на его помощь… Совершенно очевидно, что многолетнее употребление наркоты всех сортов полностью разъело его мозги, превратив в точно такого же отбитого сумасшедшего, каковой является Аддамс. Торп вальяжной походкой приближается к стеллажу с оставшейся дорожкой, на ходу стягивая драповое пальто. Даже с расстояния в несколько шагов я отчётливо вижу, как от одного только предвкушения очередной убойной дозы его зрачки медленно расширяются, затапливая кромешной чернотой всю зелень радужки. Не сводя с него глаз, Аддамс порочно проводит кончиком языка по губам с засохшими каплями моей крови — и я почти физически ощущаю, как между парочкой законченных психов наэлектризовывается воздух. Мне хочется выть от боли, но я сдерживаюсь титаническим усилием воли, до жути боясь привлечь к себе внимание. Хрен знает, на что я надеюсь. Что после очередного грязного траха на моих глазах они попросту забудут о моём существовании? Глупо, чертовски глупо. Но мне слишком больно и слишком страшно, чтобы иметь возможность адекватно оценивать обстановку. Поэтому я продолжаю молча сидеть на грёбаном деревянном стуле, закованный в кандалы по рукам и ногам, пока ублюдок Торп отточенным до автоматизма движением вдыхает белую дорожку. Пока он запрокидывает голову и шумно втягивает воздух через нос — а потом протягивает руку к Аддамс и разворачивает её спиной к себе, заставляя прогнуться в пояснице. Уэнсдэй с готовностью упирается обеими ладонями в шероховатую поверхность стеллажа, шире расставляет ноги, бесстыдно подставляя своё блядски идеальное тело под властные собственнические прикосновения мужских рук. С такого ракурса я не могу наблюдать за выражением её лица, но бесчётное количество раз видел его прежде — так что мне не составляет труда представить, как она закатывает глаза в предвкушении эйфории, пошло прикусывает нижнюю губу и окончательно теряет рассудок от накатившего возбуждения. Почти рыча сквозь зубы, поехавший наркоман задирает её тоненький халатик и рывком стягивает по ногам кружевные трусики. Слышится тихий звон пряжки ремня, а секунду спустя Торп резко подаётся бёдрами вперёд и глубоким толчком заполняет её собой. Не имея никаких сил уже в сотый раз становиться невольным свидетелем грязной сцены из дерьмового порно, я моментально зажмуриваюсь. Но с закрытыми глазами становится только хуже — теперь я остаюсь наедине со жгучей болью, пульсирующей в опухшем колене и под ногтем указательного пальца. Невыносимо мучительные импульсы распространяются по всему телу, беспощадно атакуют разум, не позволяя думать ни о чём другом. Есть только я и бескрайний океан боли, накрывающий с головой. И два моих персональных наглухо чокнутых инквизитора, которые бесстыдно трахаются на глазах медленно умирающей жертвы. Продержавшись от силы минут пять, я снова открываю глаза — психи уже успели сменить позу, и теперь Аддамс сидит на столе с широко раздвинутыми ногами, а стоящий ко мне спиной Торп упирается ладонями по обе стороны от её бёдер, остервенело вколачиваясь в податливое тело. Блять, как же я его ненавижу. Нет, не только его. Их обоих. В воздухе ощутимо пахнет сексом, кровью… а ещё смертью. Неотвратимо подступающей гибелью, от которой мне не сбежать и не спрятаться. Совсем скоро всё будет кончено. И закономерные догадки подтверждаются, когда больной ублюдок слегка отстраняется от громко стонущей жены, чтобы обхватить по-паучьи длинными пальцами её подбородок и прошептать прямо в окровавленные губы одну-единственную роковую фразу: — Убьём его. — Да. Самое кошмарное из моих воспоминаний заканчивается так внезапно, словно кто-то тянет меня за шиворот и одним резким рывком выкидывает обратно в реальность. Жадно хватая воздух пересохшими потрескавшимися губами, я упираюсь невидящим взглядом в унылый потолок психиатрической лечебницы, ставшей моей новой тюрьмой взамен роскошной обители двух психопатов. И лишь спустя несколько секунд внезапно понимаю, что меня и впрямь дёрнули за руку, вырвав из полубредового состояния где-то на периферии между прошлым и настоящим. Мой подставной психотерапевт Валери Кинботт стоит напротив узкой больничной койки, пристально взирая на меня своими цепкими глазами цвета безоблачного неба. Как всегда одетая с иголочки, с безупречно уложенными светлыми локонами, с безукоризненным неброским макияжем — очередная лживая сука из мира богатеньких больных ублюдков. — С возвращением, Тайлер. Думаю, настала пора поговорить откровенно, — она наконец-то произносит моё имя без напускного фальшивого сочувствия, но с ледяной неприязнью. Белобрысая докторша осматривается по сторонам с нескрываемой брезгливостью, явно прикидывая, куда можно присесть, чтобы не испачкать бежевое шерстяное платье с высоким воротником. Презрительно скривившись, она устраивается на самом краю моей койки. Должно быть, семейка психопатов-извращенцев выписала для неё чек на кругленькую сумму, раз Кинботт покорно согласилась изображать кроткую заботливую овечку и регулярно таскаться в это убогое место. Кипучая ненависть к сообщнице ублюдков моментально дурманит разум, и я инстинктивно дёргаю рукой, отчаянно желая вцепиться ей в глотку — и тут же запоздало вспоминаю, что санитары бросили меня в одиночную палату лишь после того, как туго стянули конечности смирительной рубашкой. Грёбаное блядство. Это слишком похоже на только что всплывшую сцену из моего кошмарного прошлого… Воспоминания о стальных цепях и мучительной боли совсем свежи — поэтому мне моментально становиться страшно. Хотя умом я прекрасно понимаю, что Валери попросту не сможет причинить мне вред в лечебнице, до отказа забитой пациентами и персоналом, но инстинкты берут верх над разумом. Мурашки ползут по позвоночнику, а всё внутри предательски сжимается под гнётом животного ужаса. — Ты ведь умный мальчик, верно? — Кинботт дёргает губами в слабом подобии улыбки, но выражение лица остаётся абсолютно холодным. Совсем как у Уэнсдэй. — Подумай хорошенько о своём будущем. У тебя всего два варианта. Ты можешь выложить копам всю правду о том, что произошло на самом деле, дело возобновят, но суд обязательно запросит заключение психотерапевта о твоей вменяемости. Она выдерживает короткую паузу, словно милостиво позволяет мне переварить услышанное и сделать главный закономерный вывод. Если я попытаюсь добиться справедливого возмездия, белобрысая дрянь подсунет судье липовую бумажку со множеством тяжёлых диагнозов — и тем самым официально сделает меня неизлечимым психом, не способным отвечать за свои слова. А парочка истинных психопатов наверняка даже не окажется под арестом, откупившись деньгами Торпа-старшего, которого они сами же и прикончили. — Но есть и другой вариант, — продолжает Валери, словно отвечая на мои неозвученные мысли. — Я предлагаю тебе сделку. Подпиши показания о том, что ты никуда не пропадал, а добровольно решил бросить работу. А потом подрался с неизвестными, находясь под действием наркотиков. Копать никто не станет, твоё дело уже отложено в долгий ящик. Я поставлю диагноз биполярное расстройство и выпишу препараты, сдерживающие трансформацию в Хайда. Конечно, сразу добиться выписки не получится, но через полгода-год сможешь выйти отсюда и жить нормальной жизнью. Как бы мне не хотелось этого признавать, но подобная перспектива звучит чертовски заманчиво. Жажда мести двум поехавшим ублюдкам не вернёт мне потерянного времени, но может повлечь за собой пожизненное заключение в этих ненавистных стенах. Если я останусь здесь навсегда, то очень быстро превращусь в кого-нибудь вроде брюзги Джо — и сердобольные медсёстры будут подтирать мне слюни куском серой туалетной бумаги, даже не пытаясь скрыть брезгливого отвращения. Я больше никогда не стану свободным, больше никогда не окажусь за пределами поганой больничной палаты, больше никогда не смогу распоряжаться собственной жизнью. Не вдохну полной грудью свежий уличный воздух, не прогуляюсь по любимому Центральному парку, даже не почувствую вкуса нормального кофе или приличной еды вместо той отвратительной бурды, которой пичкают несчастных узников этой богадельни… Я останусь живым человеком лишь формально, но жить по-настоящему уже никогда не буду — только влачить жалкое существование под клеймом неизлечимого пациента психушки. Вся моя Вселенная неизбежно схлопнется до размеров этой убогой комнатушки с размазанным по стене тараканом и маленьким огрызком карандаша под твёрдой как камень подушкой. — Если откажешься — я сообщу, что терапия только ухудшила состояние, и ты останешься в лечебнице навсегда, — вкрадчиво добавляет блондинка, вновь попадая в яблочко. Как будто она и впрямь копается в моей голове, методично препарируя хаотично роящиеся мысли. Нет. Нет. Нет. Пусть парочка поехавших извращенцев отняла у меня больше десяти месяцев свободы, я не позволю им посягнуть на свои оставшиеся годы. Я уже делаю глубокий вдох, чтобы озвучить очевидное согласие на сделку — но в ту же секунду виски взрывает резкой болью, и на моё воспалённое сознание сокрушительной лавиной обрушивается финальное воспоминание из той последней роковой ночи, которую я провёл рядом с Уэнсдэй Аддамс. Мерный шум автомобильного двигателя. Темнота ненастной зимней ночи за стеклом. Мучительная агония в изувеченном теле. Когда поехавший мудак Торп кончил с глухим рыком и отстранился от своей безумной жены, окончательно утратившей остатки здравомыслия после убойной дозы метамфетамина и нескольких оргазмов подряд, он сразу же деловито заявил, что убивать меня в доме однозначно нельзя. Якобы останется слишком много улик и вообще его мало вдохновляют воспоминания о трупе в собственной мастерской. Уэнсдэй цеплялась за муженька обеими руками, согласно кивала в ответ на каждое слово, широко и жутко улыбалась — а ещё бесконечно сверлила меня лихорадочно горящими глазами, страстно предвкушая кровавую расправу. Как будто ей напрочь отшибло последние мозги. Впрочем, почему «как будто»? Очевидно, так оно и было. А потом они одновременно приблизились ко мне, воткнули в плечо один из лежащих на столе шприцов, и моё сознание моментально затянуло густым плотным туманом. Вот только от невыносимой боли в покалеченных конечностях это практически не помогло. Дальнейшие события я помнил урывками, короткими кадрами из чёрного-белого диафильма. Вот они волоком тащат меня по девственно белому полотну свежего снега, чтобы загрузить в багажник полностью тонированного внедорожника. Вот за затемнённым стеклом быстро мелькают подсвеченные полной Луной верхушки вековых сосен. Вот мы оказывается посреди голых кирпичных стен неизвестного заброшенного здания, и голубоватый лунный свет робко проникает сквозь выбитые окна. Я осоловело хлопаю глазами, силясь рассмотреть силуэты моих мучителей, но неизвестный препарат дурманит разум и сковывает движения ничем не хуже длинной металлической цепи. Тяжёлых оков на руках и ногах я больше не чувствую, но тело стало совершенно ватным и напрочь отказывается подчиняться — всеми силами пытаюсь принять вертикальное положение, но едва могу перевернуться на живот. Впиваюсь задеревеневшими пальцами в припорошенный снегом бетонный пол, стискиваю зубы и отчаянно стараюсь ползти. Это до жути сложно, постоянно приходится отталкиваться больным коленом и опираться на руку с покалеченным указательным пальцем, но я не сдаюсь. По миллиметру отползаю всё дальше и дальше, пока Аддамс и Торп совещаются о чём-то вполголоса — не могу разобрать ни единого слова, но наверняка психопаты обсуждают, каким образом меня лучше будет прикончить. Где-то вдалеке смутно слышен шум проезжающих автомобилей, и осознание, что я больше не нахожусь так бесконечно далеко от цивилизации, подстёгивает меня продолжать борьбу за жизнь. Возможно, если хорошенько постараться, мне удастся выползти из заброшенного здания поближе к дороге, удастся привлечь внимание других людей, удастся хотя бы закричать… Но из сорванного горла вырывается только сдавленный тихий хрип вместе с клубами пара от низкой температуры воздуха. Перед глазами всё плывёт, чертовски хочется просто зажмуриться и отрубиться, но я упорно соскребаю жалкие остатки сил воедино и продолжаю ползти прочь. Нельзя сдаваться, категорически нельзя… — Далеко собрался? — издевательский тон Аддамс ударяет мне в спину невидимым хлыстом, заставляя испуганно дёрнуться всем телом, а потом замереть. Блять, я ведь даже не заметил, в какой момент она прекратила совещаться с благоверным и оказалась совсем рядом. Я благоразумно не трачу силы, чтобы поднять голову или обернуться, но лопатками ощущаю на себе её паранормальный немигающий взгляд. Грёбаное дерьмо. Слышу хруст снега под подошвой её массивных чёрных ботинок, а в следующую секунду Уэнсдэй обходит меня и останавливается напротив. И хотя совершенно очевидно, что жалкая борьба за выживание заведомо проиграна, какие-то неведомые инстинкты заставляют меня цепляться окоченевшими пальцами за бетонный пол, поочередно отталкиваться ногами и очень-очень медленно двигаться вперёд. — Я никуда тебя не отпущу, Тайлер. И с этими словами грёбаная психопатка Аддамс наступает ногой на мою правую руку, беспощадно вдавливая ладонь в бетонный пол. Изувеченный иголкой палец взрывается нестерпимой болью, но я даже не могу закричать, словно язык стал распухшим и неповоротливым. И даже когда в рассеянном лунном свете блестит лезвие уже печально знакомого кинжала, я почему-то не могу издать ни звука… Могу только безвольно таращиться, как остро заточенная сталь рассекает воздух словно в замедленной съёмке… Наплевать. Уже совсем наплевать. Сейчас всё наконец-то закончится. Но удар обрушивается вовсе не на горло — осатаневшая от запаха крови пантера ещё не наигралась со своей обречённой жертвой. Она отступает на шаг назад, а нож вонзается в мою ладонь, входит словно в мягкое масло, и очередная вспышка боли прошибает всё тело подобно мощному разряду молнии. Сдавленный хриплый стон всё-таки срывается с моих губ, но этот звук настолько тихий, что никто не сможет его услышать. — Уэнс, у нас мало времени, — предупреждает Торп откуда-то сзади. Похоже, мудак не горит желанием марать свои холёные руки в чужой крови, снова предпочитая повесить грязную работу на плечи чокнутой жены. А может, просто милостиво позволяет ей насладиться процессом. — Уже скоро рассвет, а у тебя первой парой зачёт у профессора Уимс. Это звучит настолько абсурдно, что я непременно рассмеялся бы, если бы мог. Грёбаное блядство, они действительно обсуждают настолько обыденные дела, находясь в шаге от убийства? — Ладно, — покорно соглашается Аддамс, резким рывком выдернув остриё кинжала из моей ладони. С лезвия капают брызги крови, окрасившие идеально ровное снежное полотно в насыщенно-алый. Красное на белом, белое на чёрном… Снова. Мне больно. Мне страшно. Мне уже абсолютно всё равно. — Ксавье, подай молоток. Вот и всё. Теперь точно конец. Я прикрываю глаза, окончательно сдавшись парализующему действию неизвестной инъекции. Струящийся по моим венам препарат наконец-то начинает работать в полную силу — нескончаемая мучительная боль постепенно отступает на задний план, становясь фоновой и почти терпимой. Снова слышится хруст снега. Вяло приоткрыв один глаз, я вижу, как поехавший наркоман приближается к Уэнсдэй, держа в правой руке молоток. Но потом почему-то проходит мимо жены, так и не отдав ей будущее орудие убийства. — Нет, Уэнс. Я сделаю это сам. Так будет правильнее. В конце концов, он должен был убить именно меня, — непоколебимо заявляет Торп, очевидно, отвечая на какое-то возражение со стороны Аддамс. Услышанное не вызывает во мне абсолютно никакой реакции. Мне уже тотально насрать, кто именно из семейки психопатов станет моим палачом — главное, чтобы это случилось как можно скорее и без лишних мучений. Я попросту больше не могу. К счастью, боли от удара я практически не чувствую. Только совсем смутно ощущаю, как затылок заливает чем-то горячим и липким, а перед глазами сгущается кромешная темнота вечного забытья. Голоса моих похитителей, а теперь и убийц, доносятся словно сквозь плотную толщу воды — звенящий шум в ушах неуклонно нарастает, позволяя разобрать только обрывки отдельных фраз. — Уэнс, мне кажется, тут кто-то есть… — Наплевать. Проверь его… — Нет, с ним покончено… — Надо проверить… Давай я… — Нет. Поехали. Живо. А может, они и вовсе ничего не говорили. Может, я умер мгновенно — и это были всего лишь остаточные импульсы нейронных связей перед тем, как мозг отключится навсегда. Кажется, я слышал тяжёлые шаги третьего человека и даже явственно видел заросшее щетиной лицо уличного бродяги, спугнувшего моих беспощадных мучителей. Кажется, он даже шарил у меня по карманам, но напрочь проигнорировал беззвучную мольбу о помощи. Кажется, я и вправду умер той ночью. Зато вместо меня прежнего родилось дремлющее раньше чудовище. Жестокость порождает ещё большую жестокость, не правда ли? Теперь я точно знаю, что да. — Тайлер? — взволнованный голос белобрысой докторши доносится откуда-то издалека. Но я уже её не слышу. Последнее воспоминание наконец-то стало тем самым спусковым крючком, которым не смогли стать химическая дурь, бесконтрольный грязный секс на грани с насилием и ужасающие своей жестокостью пытки. Катализатор запускает реакцию, тикающий долгие годы механизм останавливается с тихим щелчком, и встроенная в мою цепочку ДНК бомба замедленного действия неизбежно взрывается. Мышцы наливаются нечеловеческой силой, позвоночник изгибается с громким хрустом, конечности увеличиваются в размерах, ногти удлиняются и превращаются в острые стилеты когтей — а смирительная рубашка лопается с жалобным треском. Кинботт истошно верещит и стремглав бросается к двери, но животные охотничьи инстинкты порождают во мне самое главное желание. Единственное желание. Догнать. Поймать. Растерзать в клочья. Догнать и поймать её совсем несложно. Хрупкое и медлительное человеческое тело не способно тягаться с моим новым обличьем высшего хищника — и я легко отшвыриваю докторшу к противоположной стене как маленькую игрушечную куклу. Она охает от боли, неловко согнувшись пополам. Но всё же находит в себе силы подняться на ноги и даже завопить во всю глотку: «Охрана!» Это так забавно, что мне хочется расхохотаться. Не вижу смысла отказывать себе в этом маленьком удовольствии — но вместо заливистого смеха из моего горла вырывается только утробное звериное рычание. В палату врывается двухметровый амбал с дубинкой наперевес, но моментально замирает как вкопанный. Стоит обернуться на него через плечо, как здоровенный санитар роняет своё жалкое оружие и пулей вылетает обратно в коридор. Я его не останавливаю. Наплевать. Убью кретина потом, если вздумает путаться под ногами. Сейчас он мне не нужен. Моя первая важная цель здесь — испуганно жмётся в угол палаты, втягивая голову в плечи и заливаясь слезами. Даже жаль, что в облике сюрреалистичного монстра я не способен говорить. Иначе обязательно бы поведал Валери, как сильно меня раздражала её показушная идеальность и бесконечные попытки забраться мне в голову. Впрочем, теперь белобрысая сучка уже не выглядит так безупречно — щёки перемазаны в подтёках туши, а тщательно уложенные локоны растрепались и превратились в воронье гнездо. Вдобавок она жалобно хнычет и резко падает на колени, красноречиво умоляя о пощаде. Блять, неужели идиотка Кинботт действительно надеется, что я позволю ей выйти отсюда живой после того, как она бессовестно шантажировала меня свободой? После того, как она несколько недель пудрила мне мозги? После того, как она оказалась напрямую причастна к моим лишениям? Если да, то ей стоит подтереть задницу своим дипломом психотерапевта. Живым из этой палаты выйдет только один. И это точно не она. Ведь теперь настала моя очередь выносить смертный приговор. Одним мощным прыжком я оказываюсь рядом с истошно рыдающей Валери, пару секунд с упоением разглядываю её зарёванное раскрасневшееся лицо — очевидно, в обличье Хайда моё зрение многократно обострилось. Даже в тусклом свете одинокой лампочки я отчётливо вижу сетку мимических морщин, замазанных плотным слоем тонального крема, вижу серебристые нити первой седины в платиновых волосах, вижу самые мелкие недостатки, тщательно скрываемые за фасадом фальшивой идеальности... Блять, какая же она жалкая. Немолодая женщина, бесконечно жадная до больших денег и готовая пойти на сокрытие преступления ради наживы. Убивать её скучно. Белобрысая дрянь нисколько не сопротивляется и не пытается сдвинуться с места, когда я медленно заношу над ней увенчанную когтями лапу. Зато я могу в полной мере оценить мощь данного природой оружия — когти входят в её грудную клетку также легко, как столовый нож разрезает мягкое масло. Тёплая алая кровь с приятным металлическим ароматом брызжет во все стороны, из горла рухнувшей на пол Валери вырывается булькающий звук, а я наношу удар за ударом и лениво думаю, что неплохо было бы выпить чашку крепкого капучино, когда всё закончится. А когда Кинботт совсем затихает, я одним небрежным рывком срываю дверь палаты с петель — и санитары в коридоре разбегаются во все стороны как жалкие тараканы от внезапно включённого света. Их я практически не трогаю, только отшвыриваю с дороги наиболее смелых, решивших преградить мне путь к долгожданной свободе. Зато с двумя охранниками приходится быстро расправиться — не то чтобы я действительно хотел тратить время на их убийство, но они начали стрелять, и одна пуля царапнула мне плечо. Впрочем, боль оказалась совсем незначительной, словно от укуса осы. Но невезучий стрелок всё равно поплатился жизнью за собственную меткость. А потом я наконец выбегаю на улицу. Сразу сворачиваю в лес, с упоением вдыхаю полной грудью свежий воздух безлунной осенней ночи, ощущаю под испачканными кровью когтями мягкость омытой дождём почвы… И точно знаю одно — я найду Уэнсдэй Аддамс, где бы она ни была.