В треугольнике кошмаров

Среди безумных сам становишься безумным. И более того, начинаешь находить в безумии некую прелесть. Кажется, именно так было написано в одной из немногочисленных книг в нашей семейной библиотеке. Нельзя сказать, чтобы я был большим любителем литературы — в детстве я предпочитал проводить гораздо больше времени на улице в окружении друзей, нежели сидеть за пыльными книжками. Но со смертью мамы очень многое изменилось. Мне больше не доставляло удовольствия лазать по крышам и стрелять в голубей из самодельных рогаток. Во многом потому, что после подобных игр остальные мальчишки бежали домой, где их ждали любящие матери, стакан тёплого молока и ласковые объятия перед сном. Меня же дома не ждал никто. Отец безвылазно пропадал в участке, а в редкие выходные часами торчал в гараже, копаясь в недрах проржавевшего старого пикапа и поминутно прикладываясь к бутылке. Несколько раз он допивался до такого невменяемого состояния, что мне приходилось тащить его до дивана на собственных плечах. Вдрызг пьяный Донован едва переставлял ноги, но при этом ему вполне хватало сил, чтобы отвесить мне подзатыльник. Не то чтобы я совсем не заслуживал — я регулярно прогуливал уроки, бесцельно слоняясь по улицам Джерико, периодически ввязывался в драки с ребятами постарше и однажды даже разбил витрину антикварного магазина… Но я делал всё это без злого умысла. Я был всего лишь ребёнком, отчаянно нуждавшимся в элементарной родительской заботе, которая всем остальным детям была доступна по умолчанию. Но получал лишь упрёки и тумаки. Годам к пятнадцати отношения с отцом обострились до такой степени, что после очередного семейного скандала, в ходе которого он снова поднял на меня руку, я решил сбежать из дома. Наспех побросал в рюкзак первые попавшиеся вещи и на попутках добрался до железнодорожной станции в Берлингтоне — в нескольких часах езды от штата Вермонт жила моя бабушка по матери. Я не видел её с самого детства, но отчаянно надеялся, что миссис Нельсон не прогонит единственного внука. Вот только я даже не успел сесть на поезд. Донован был откровенно дерьмовым отцом, но довольно неплохим копом — и потому успел выследить меня на платформе и отвезти обратно. Я просидел под домашним арестом больше месяца, вяло слоняясь из комнаты в комнату и уныло размышляя, в какой момент этот дом успел стать для меня совершенно чужим. Тогда-то я и прочитал несколько книг из скудной семейной библиотеки, лишь бы только убить время, тянущееся как жвачка. — Хорошо, Тайлер. Очень хорошо, — Валери одобрительно кивает, не сводя с меня цепкого взгляда небесно-голубых глаз. — Я очень рада, что наши сеансы понемногу приносят плоды, и ты начинаешь мне открываться. Будь добр, расскажи, что ещё ты помнишь о своей матери? Я невольно вздыхаю, потупив голову и отстранённо разглядывая начищенный до блеска ламинат в кабинете ублюдочного мудака Штерна. Последние две встречи с белобрысой докторшей прошли по совершенно иному сценарию — по каким-то причинам она больше не прибегала к гипнотерапии, предпочитая скрупулёзно копаться в моём детстве, выуживая из глубин сознания далеко не самые приятные воспоминания. Словно пыталась выявить закономерность между моим нахождением в психушке и дерьмовыми отношениями с отцом. Как по мне, это просто чушь собачья. Можно подумать, я тронулся мозгами не потому, что семейка поехавших психопатов два месяца удерживала меня против воли, а потому, что мой старик скверно со мной обращался. — Мама была очень доброй, — равнодушно сообщаю я, опасаясь, что Кинботт может расценить длительное молчание как дурной знак. Лучше не давать мозгоправам дополнительного повода увеличить и без того конскую дозу препаратов. — Ещё она любила петь. Постоянно напевала что-то себе под нос, пока возилась на кухне. И она хорошо готовила. Вряд ли такие незначительные подробности смогут помочь моему лечению, но ничего другого я рассказать попросту не могу. Ну в самом деле, не сообщать же белобрысой докторше, что Франсуаза Галпин обращалась в сюрреалистичного монстра, а я, по всей видимости, унаследовал это генетическое проклятье. Валери явно сочтёт подобную информацию полнейшим бредом воспалённого сознания и непременно запишет новый диагноз в мою медицинскую карту. Вдобавок я и сам не уверен, что это правда. Нельзя исключать вероятность, что грёбаный наркоман Торп всё выдумал, находясь под кайфом. — Хорошо. Тогда скажи, какие отношения были у твоих родителей? Как ты считаешь, они любили друг друга? — мой персональный мозгоправ продолжает свой допрос, изредка делая пометки в лежащем перед ней блокноте. — Наверное, — равнодушно пожимаю плечами, ощущая неуклонно нарастающий дискомфорт. Те семь лет моего детства, пока мама была жива, кардинально отличались от последующих, а потому вспоминать об этом нелегко. После её безвременной кончины между мной и отцом словно разверзлась бездонная пропасть, которая расширялась с каждым годом. Но если напрячь затуманенный разум, перед глазами моментально возникали идиллические картинки далёкого прошлого. Счастливая беззаботная мать в цветастом длинном платье, держащая меня за руку. Улыбающийся отец, обнимающий жену и треплющий меня по отросшим кудряшкам. После её смерти я почти никогда не видел, чтобы Донован улыбался — за считанные месяцы он навсегда превратился в бесчувственного сухаря, безуспешно ищущего потерянный смысл жизни на дне пивной банки. — Зачем вы об этом спрашиваете? — я резко вскидываю голову, встречаясь взглядом с Валери. — Какое это имеет значение? На лице той нет ни единой живой эмоции, только стандартное выражение наигранного участия. Как будто ей не наплевать. Как будто ей действительно интересно сидеть в этом кабинете и слушать рассказы чокнутого психа с длинным списком диагнозов. Нет. Не верю. Я вновь задаюсь мысленным вопросом, каким образом белобрысая докторша вообще оказалась в этой убогой лечебнице, но предпочитаю промолчать. Какой смысл? Она ведь всё равно не скажет правду. — Пару недель назад я подняла архивы и подробно изучила историю твоей семьи. И нашла одну занимательную деталь, — Кинботт откладывает в сторону блокнот с ручкой и кладёт на стол сцепленные в замок ладони, не сводя с меня хирургически пристального взгляда. Всё ясно. Я понимаю, о чём пойдёт речь ровно за секунду того, как докторша озвучивает это вслух. — Тайлер, твоя мать числилась пациенткой психиатрической больницы Уиллоу Хилл. Там же она и умерла. Ты ведь знал об этом, верно? — И что?! — грубо огрызаюсь я, моментально ощутив внезапный прилив жгучей злости и разом утратив всякое самообладание. Кажется, меня даже начинает колотить мелкая лихорадочная дрожь. Все эти годы я слишком сильно лелеял глубоко внутри воспоминания о матери, чтобы покорно позволить чужому человеку посягнуть на мою личную святыню. — Что с того? У неё было обычное биполярное расстройство! — Тайлер, не нужно кричать. Пойми, не стоит видеть во мне врага, — и хотя Валери едва заметно дёргается от моего повышенного тона, выражение её лица остаётся абсолютно непроницаемым. А потом блондинка мягко улыбается и начинает говорить своим коронным вкрадчивым голосом, словно зачитывая привычную мантру для погружения в искусственный сон, — Я всего лишь хочу тебе помочь. Видишь ли, подобные заболевания часто передаются по наследству… Возможно, твой первоначальный диагноз в виде посттравматического синдрома был не совсем верен, и на самом деле твой мозг просто сгенерировал воспоминания, которых не было. Всё нормально, такое случается. Воспоминания? Что?! Грёбаное дерьмо, о чём она вообще говорит?! Ведь я ни разу не признался, что сеансы гипноза принесли закономерные плоды. Ни разу не сказал, что вспомнил очень многие события из тех двух месяцев, что провёл в плену у психопатов. Блять. Блять. Блять. Внезапное осознание ударяет меня обухом по голове, резко вышибая из груди весь воздух и сметая ко всем чертям жалкие остатки самоконтроля — и я мгновенно совершаю роковую ошибку. Озвучиваю свои мысли вслух, даже не успев всё обдумать: — Вас наняла не полиция. Вы всё время мне лгали. Вы не хотите мне помочь… Вы хотите помочь им. Хотите скрыть чужое преступление, так ведь? — по-хорошему, мне следовало было немедленно заткнуться, но прямо сейчас я совершенно не в состоянии контролировать поток рвущихся наружу слов. Словно кран с водой развернули на полную мощность. Словно разом прорвало бетонную плотину. — Копы не стали бы раскошеливаться на такого дорогого психотерапевта. Вас наняли они. Чтобы вы узнали, что именно я помню… А потом убедили меня, что ничего не было, что это всё просто галлюцинации… Грёбаное дерьмо, каким наивным идиотом я был, раз не сумел сразу сложить дважды два. Долгие восемь месяцев легавым было тотально насрать на мои провалы в памяти, а потом они якобы снова заинтересовались моим делом. По телу прокатывается волна лихорадочной дрожи, взгляд туманит красная пелена слепой злости, руки самопроизвольно сжимаются в кулаки… Я снова чувствую, что теряю контроль над собственным телом и разумом. Но больше не хочу с этим бороться. Если мудак Торп не соврал, и в мою цепочку ДНК действительно встроены гены смертоносного чудовища, то неплохо бы обратиться прямо сейчас — чтобы разодрать в клочья хорошенькое личико этой лживой суки, которая так ловко втёрлась ко мне в доверие. Подкармливала меня бургерами как цепного пса, медленно подбираясь всё ближе. Ездила мне по ушам своими сладкими речами, пытаясь убедить, что ей не насрать. А сама всё это время работала на моих похитителей. — Тайлер, я совершенно не понимаю, о чём ты говоришь. Очевидно, ты бредишь, — твёрдо отрезает Кинботт, и фальшивая маска участия разом слетает с её безупречного лица, оставляя после себя абсолютно ледяное выражение. Вот она, её истинная сущность. — Будь добр, вернись на диван и продолжим сеанс. Только сейчас я понимаю, что в какой-то момент взвился на ноги и даже успел сделать несколько шагов к столу. Невольно окидываю самого себя долгим растерянным взглядом, будто силясь отыскать логическое объяснение минутному помутнению рассудка. Впрочем, насрать. В моей медицинской карте чёрным по белому прописано, что я псих, верно? Значит, нет смысла пытаться понять, что именно толкает меня на импульсивные поступки — спящий внутри монстр или неизлечимо больные мозги. Однако возвращаться обратно на диван и повиноваться ей, словно дрессированная собачонка, я категорически не намерен. Я должен добиться от белобрысой сучки честного ответа. — Кто вас нанял? — с нажимом повторяю я, по миллиметру сокращая расстояние между нами. И тут же с внутренним ликованием замечаю, что Валери напрягается всем телом, опасливо покосившись на дверь, за которой караулят санитары. Кажется, я почти физически ощущаю запах чужого страха, и этот терпкий аромат становится всё сильнее с каждой секундой. Сомнений нет — она знает, кто я. И она меня боится. Это осознание придаёт мне смелости и побуждает продолжать говорить. — Вы появились словно из ниоткуда. Даже сумели добиться, чтобы вас пустили в карцер. Не слишком ли много усилий для специалиста, которому платят гроши из бюджета полицейского управления? Несмотря на клокочущую в грудной клетке злость, мой голос звучит абсолютно спокойно, даже равнодушно — кажется, именно этот факт больше всего настораживает докторшу. Она явно привыкла к вспышкам агрессии, но не к бесстрастному вкрадчивому тону. Не могу удержаться от глубокого вдоха — слишком уж приятно ощущать концентрированный привкус чужого страха. Это опьяняет похлеще любого пойла и любой дури, которые когда-либо производили в этом грёбаном мире. — Тайлер, ты можешь усугубить своё положение. Не совершай необдуманных поступков, — предупреждает Валери и машинально откидывается на спинку крутящегося кресла, словно инстинктивно пытается оказаться как можно дальше от меня. Но это вряд ли ей поможет. В тесном пространстве кабинета совершенно некуда бежать. Тем более, что я уже стою напротив стола, с триумфом взирая сверху вниз на заметно побледневшую женщину. Нас разделяет не более полуметра — совершенно незначительное расстояние, которое я могу преодолеть ровно за секунду одним стремительным рывком. Могу вцепиться пальцами в тонкое горло, скрытое высоким воротником тёплого бежевого платья. Могу сжать стальной хваткой, полностью перекрывая доступ кислорода. Могу надавить изо всех сил, чтобы моментально свернуть шею этой поганой лживой суке… Но грёбаная Кинботт успевает сыграть на опережение. — Охрана! — она подскакивает на ноги ровно в тот момент, когда я резко подаюсь вперёд. Мои пальцы хватают лишь воздух. А секунду спустя дверь позади распахивается с оглушительным грохотом, и я внезапно оказываюсь лежащим ничком на холодном полу с заломленными за спину руками. В ушах шумит кровь, сердце стучит так громко, что я едва слышу разговоры санитаров — а потом один из них с размаху вгоняет шприц мне в бедро. Мимолётная вспышка боли очень быстро сменяется оцепенением в конечностях, потяжелевшие веки безвольно опускаются, и меня почти моментально накрывает глубоким медикаментозным забытьем. Едва успеваю подумать, что долгожданная правда была так близко — но на этом всё. Спутанное сознание обволакивает кромешная темнота. А когда я просыпаюсь, то обнаруживаю себя лежащим на кровати в смирительной рубашке. Безуспешно пытаюсь пошевелиться, но руки надёжно стянуты за спиной, и даже перевернуться на спину не представляется возможным. Невольно издав вымученный стон сквозь плотно стиснутые зубы, я зажмуриваюсь, больше всего на свете мечтая оказаться как можно дальше отсюда. Вдохнуть полной грудью свежий уличный воздух, прикоснуться кончиками пальцев к мягкой траве, кожей ощутить тепло осеннего солнца… Просто стать свободным человеком и никогда больше не вспоминать о пережитом кошмаре. Но воспоминания приходят сами по себе. Так внезапно, словно в голове вдруг полностью рассеивается туман последних восьми месяцев. Виски взрывает адской пульсирующей болью, сердце заходится в грудной клетке в бешеном тахикардичном ритме — и я наконец вспоминаю и понимаю абсолютно всё. Я не был пленником. Разве что в самом начале. Всё остальное время я оставался рядом с ними добровольно, словно грёбаная психопатка Уэнсдэй Аддамс навеки приковала меня к себе невидимой, но несокрушимой цепью. И я действительно этого хотел. После инцидента с передозом Торпа я получил практически полную свободу действий — меня больше не держали в запертой комнате, позволив перемещаться по дому. Я готовил еду на их кухне, принимал душ в их ванной, смотрел телевизор в их гостиной. Единственной недоступной для меня комнатой оставалась их супружеская спальня, запираемая изнутри всякий раз, когда семейке психопатов приспичивало побыть наедине. А это случалось с завидной регулярностью. Они приходили ко мне практически каждый вечер, и дальше всё развивалось по стандартному сценарию: поехавший ублюдок Торп выкладывал на столе белые кристаллические дорожки, пока я самозабвенно трахал его жену на гладком шёлке чёрных простыней. Срывая голос от оглушительно громких стонов, Уэнсдэй впивалась в мою спину длинными острыми ногтями в форме стилетов, раздирая кожу до кровавых царапин. А я исступленно покрывал поцелуями каждый миллиметр её блядски идеального тела и отчаянно мечтал, что однажды мы останемся здесь только вдвоём. Пусть случится Апокалипсис, пусть разверзнется Геенна огненная, пусть вся планета безвозвратно канет в пучину хаоса — да наплевать, лишь бы только рядом была она. Каменные стены вокруг нас больше не казались мне тюрьмой. Совсем наоборот. Они охраняли наш маленький рай от всего остального мира — и здесь Уэнсдэй принадлежала мне целиком и полностью. Вернее, мне хотелось так думать. Потому что после продолжительного наблюдения за нами ублюдок Торп вальяжно поднимался из своего кожаного кресла и нарочито медленно приближался к кровати, на ходу сбрасывая одежду. Аддамс мгновенно переключалась на него, а мне оставалось только смотреть со стороны, с каким упоением она раздвигала перед муженьком длинные стройные ноги. И отчаянно жалеть о том, что я — не он. Они любили друг друга. Правда любили. Ненормальной, аморальной, но безумно сильной любовью. Мне не хотелось этого признавать, но я своими глазами видел эту нерушимую связь между двумя людьми. Они словно были единым целым — даже двигались практически синхронно. Стоило Уэнсдэй сделать совсем крохотный шаг в сторону, как чокнутый наркоман следовал за ней словно прикованный. Будто между ними и вправду протянулись крепкие нити, которые невозможно было разорвать никакими усилиями. И в этой связке каким-то непостижимым образом оказался я. Когда всё заканчивалось, и они покидали мою комнату, я оставался лежать на смятых чёрных простынях, навсегда впитавших восхитительный запах её тела. Густой пряный аромат намертво въелся не только в постель — он проник ко мне под кожу, расплавил сердце и превратил мозги в вязкое желе, безвозвратно отняв способность рассуждать здраво. Весь мой мир схлопнулся, сжался до размеров атома, и единственным смыслом жизни стало неконтролируемое желание находиться рядом с Уэнсдэй. Трахать её до умопомрачения, прижимать к себе хрупкое гибкое тело, жадно вдыхать концентрированный аромат парфюма, быть для неё кем угодно — жалкой марионеткой на ниточках, послушным цепным псом, ручным монстром с наркоманских картин Торпа… Блять, да кем угодно. Лишь бы она нуждалась во мне также сильно, как нуждался в ней я. А когда за окном окончательно темнело, огромный дом снова заполняли звуки протяжных стонов, которые эхом отдавались от стен — вот только мне уже не было места в их совместной постели. Ночь всегда принадлежала только им двоим, в то время как я утыкался лицом в прохладные простыни, тщетно зажимал уши руками и бесконечно жалел о том, что я — не он. Поразительно, как у этих двоих хватало сил трахаться ночи напролёт без сна и отдыха. Вероятно, всему виной была конская доза дури, которую регулярно принимал грёбаный наркоман Торп. Я и сам довольно плотно подсел на белые метамфетаминовые дорожки и уже не отказывался от очередной дозы. Наркота дарила призрачное ощущение чистейшего блаженства, и в те минуты, когда я был под кайфом, мне казалось, что я могу свернуть горы. Могу сделать что угодно. Могу даже добиться, чтобы Аддамс наконец ответила мне взаимностью. Но очень скоро эйфория растворялась без следа, оставляя после себя мерзкое гнетущее чувство безысходности — и мучительно болезненное осознание, что прямо в эту минуту Уэнсдэй не со мной. Она там, за надёжно запертой дверью супружеской спальни, в его собственнических объятиях, под его губами и его руками — вроде бы совсем близко, но одновременно бесконечно далеко. И пока грёбаный ублюдок Торп жив, она никогда не будет принадлежать мне целиком и полностью. Впрочем, иногда их бесконечный бесконтрольный трах перемещался в мастерскую. И тогда я мог осторожно спуститься в подвал, тихонько подкрасться к неплотно прикрытой двери и как последний извращенец наблюдать, как поехавший мудак имеет распластанную на столе Аддамс сзади, одновременно размазывая краску по холсту. Вероятно, это была квинтэссенция его безумной одержимости, подарившая миру малопонятные картины без смысла и сюжета, которые по ошибке назывались искусством. Однако люди скупали его мазню пачками — Уэнсдэй как-то вскользь упоминала, якобы её благоверный настолько известен, что его полотна выставляют даже в Европе. Как по мне, это было полным абсурдом. Но серой массе явно нравилось тратить бешеные деньги на подобную херню. Наверное, я полностью тронулся мозгами и окончательно пробил дно, оказавшись намного ниже грёбаной Марианской впадины. Но мне действительно нравилось за ними наблюдать, стоя за приоткрытой дверью и чувствуя, как член в штанах стремительно наливается кровью. Слишком уж маняще Аддамс кусала пухлые багряные губы, приподнимала упругую задницу и подавалась бёдрами навстречу каждому размашистому движению. Слишком уж соблазнительно выглядели красноватые отметины от чужих пальцев на её мертвецки бледной коже, когда Торп властно удерживал жену на месте. И слишком уж сладко звучали исступленные протяжные стоны, срывающиеся на крик в момент наиболее глубоких толчков. Среди безумных сам становишься безумным... Да, именно это со мной и произошло. Но разве могло безумство быть проклятьем, когда оно оказалось таким восхитительным? А наутро после этого… инцидента Ксавье тщательно упаковал новую картину в плотную крафтовую бумагу, аккуратно обмотал холст тонкой бечёвкой и торопливо уехал в город, даже не притронувшись к завтраку. Мы с Уэнсдэй остались вдвоём на кухне — и моё настроение стремительно взлетело до небес от предвкушения целого дня, который нам предстоит провести наедине. Подобный шанс выпадал совсем нечасто, и я хотел воспользоваться подвернувшейся возможностью как можно эффективнее. Однако у Аддамс были другие планы. — У меня скоро начнётся писательский час. Так что постарайся соблюдать тишину, — она небрежным жестом отодвигает тарелку с недоеденным омлетом и поднимается из-за стола, чтобы направиться на второй этаж в свою спальню. Вторая причина, по которой Уэнсдэй часто оказывалась за запертой дверью недоступной мне комнаты — тот самый писательский час, иногда растягивающийся на полдня, а то и дольше. Я не знал, что именно она пишет, и насколько востребованными являются плоды её литературного творчества, но попросту не мог допустить, чтобы она отгородилась от меня в тот редкий день, когда рядом не трётся грёбаный наркоман. — Подожди, — рефлекторно тянусь к ней, но моментально отдёргиваю руку, напоровшись на колючий взгляд исподлобья. Ничего необычного. По утрам моя восхитительная психопатка обычно бывает не в духе. Но сдаваться так легко я категорически не намерен. — Ты могла бы писать в моей комнате. Я не буду мешать. Честно. Наверное, это звучит убого и жалко. Но даже призрачная возможность побыть рядом с Уэнсдэй беспощадно уничтожает жалкие остатки моей гордости. Возможно, они не так уж неправы в суждениях, что из меня получится отличный ручной монстр. Аддамс едва заметно поджимает губы и сводит брови на переносице, словно раздумывая над моим предложением. — Пожалуйста, — я почти умоляю, чувствуя себя полнейшим ничтожеством. Но именно этот раболепный тон становится последней каплей, склонившей чашу весов в нужную мне сторону. Цель оправдывает средства, верно? — Ладно, — она коротко кивает, и сердце в моей груди тут же делает головокружительный кульбит. — Пошли, поможешь мне перенести печатную машинку. Я покорно следую за Уэнсдэй по высокой лестнице, ведущей на второй этаж — и не могу отказать себе в удовольствии пялиться на её соблазнительную задницу, скрытую тканью короткого шёлкового халата. Терпкий аромат цитрусово-пряных духов, исходящий от распущенных иссиня-чёрных волос, приятно щекочет ноздри и отдаётся недвусмысленной тяжестью в паху. Сегодня я ощущаю небывалый прилив уверенности в себе — я буквально готов расшибиться в лепёшку, лишь бы только Аддамс позволила себя трахнуть без неусыпного контроля её грёбаного благоверного. Вопреки моему воображению, успевшему нарисовать самые порочные фантазии, их супружеская спальня оказывается совершенно обычной на вид — никаких цепей, плёток или других приспособлений для извращённого секса. Стандартная комната, отделанная преимущественно в тёмных тонах с редкими вставками из дерева. Аккуратно заправленная просторная кровать с мягким изголовьем, пара шкафов до потолка с зеркальными дверцами и массивный письменный стол со стоящей на нём антикварной печатной машинкой. Уэнсдэй небрежным взмахом руки указывает на монструозный пережиток прошлого века, а сама подходит к одному из зеркал и принимается тщательно расчёсывать чуть волнистые волосы, доходящие до поясницы. Невольно замираю на месте как каменный истукан, залюбовавшись плавными движениями её тонких рук. Грёбаное дерьмо, какая же она охрененно красивая. — Тайлер, — она произносит моё имя таким твёрдым тоном, словно отдаёт команду. Ах, да, печатная машинка. Тряхнув головой, чтобы сбросить блядское наваждение, я подхожу к столу и забираю оттуда лакированное чёрное устройство, оказавшееся довольно тяжёлым. От близости Аддамс у меня предательски потеют ладони, но уронить печатную машинку ни в коем случае нельзя — поэтому быстрым шагом покидаю спальню и направляюсь вниз по лестнице, чтобы как можно скорее дотащить драгоценную ношу до своей комнаты. Уэнсдэй спускается минут через десять. За это время я успеваю несколько раз передвинуть печатную машинку поближе к краю столешницы, приставить к столу кожаное кресло и одёрнуть тёмно-серую футболку, милостиво отданную мне из гардероба поехавшего наркомана. Я волнуюсь словно школьник в пубертатном периоде, которому предстоит первое в жизни свидание с симпатичной девчонкой. Вот только я давно уже не подросток, да и Аддамс мало похожа на популярную милашку из группы поддержки. Вряд ли нашу странную историю можно вписать в каноны сопливого ромкома. — Сядь на кровать и не мозоль мне глаза, — колко заявляет Уэнсдэй, даже не взглянув в мою сторону. Она аккуратно подцепляет длинным острым ноготком упаковку бумаги и вставляет плотный лист в печатную машинку. А затем с ногами забирается в огромное уютное кресло и принимается барабанить по клавишам с бешеной скоростью. Покорно исполняю ранее озвученную просьбу, по интонации больше напоминающую приказ — ложусь на кровать, закинув руки за голову и ни на минуту не сводя с Уэнсдэй пристального жадного взгляда. Она выглядит настолько сосредоточенной и погруженной в процесс, словно абсолютно не замечает ничего и никого вокруг себя. Это охеренно великолепное зрелище завораживает настолько, что я почти перестаю дышать. Аддамс то и дело сдувает длинную чёлку с высокого лба, напряжённо сводит на переносице чётко очерченные брови и одними губами проговаривает про себя только что придуманный текст. Взгляд чернильных глаз, в которых нереально различить границу между радужкой и зрачком, плавно скользит по напечатанным строчкам, внимательно вчитываясь в каждое слово. Очевидно, результат её не удовлетворяет — нахмурившись чуть сильнее, Уэнсдэй вытягивает из механизма машинки наполовину заполненный лист, безжалостно комкает его и щелчком пальцев отправляет в мусорную корзину под столом. Мельком замечаю, что за незашторенным бронированным окном начинает бушевать непогода — небо затягивается низкими свинцовыми тучами, а шквалистый ветер качает кроны высоких деревьев, срывая с них остатки сухих коричневатых листьев. Относительно неподвижными остаются только исполинские вековые сосны. Похоже, с минуты на минуту разразится настоящая снежная буря. Но крепкие стены нашего крохотного мирка надёжно берегут нас от зимнего ненастья — и я вдруг ощущаю давно забытый, почти ностальгический уют. Совсем как в детстве, когда мы с мамой с головой забирались под тёплое одеяло, и она наизусть рассказывала мне сказки под завывания ледяного ветра. Так проходит несколько часов. На улице уже давно крупными хлопьями валит снег, окрашивая унылый пейзаж раннего декабря в ослепительно белый цвет. Аддамс с педантичной аккуратностью складывает в единую стопку свеженапечатанные листы, а я продолжаю лежать посреди кровати, испытывая странную щемящую нежность к этому хрупкому созданию. Сейчас она совсем не похожа на экзальтированную психопатку, которая якобы расправилась с отцом своего поехавшего благоверного, а потом хладнокровно похитила живого человека — сейчас она просто молодая красивая женщина, полностью увлечённая своим хобби. — Тайлер. Мне нужен твой совет, — внезапно говорит Уэнсдэй, и мои глаза моментально округляется от неожиданности. — Прочитай это и скажи, что думаешь. Затаив дыхание, я неверяще наблюдаю, как она поднимается из-за стола, подхватив парочку листов, и решительным шагом направляется к моей постели. Устроившись на самом краю кровати, Аддамс слегка прикусывает нижнюю губу и протягивает мне бумаги. Всё ещё до конца не веря, что она всерьёз интересуется моим мнением, я забираю листы и принимаюсь внимательно вчитываться в мелко напечатанные строчки. По всей видимости, это отрывок из романа о девушке по имени Вайпер — и я невольно усмехаюсь про себя, вспомнив, что именно этим именем Уэнсдэй представилась при нашей первой встрече. Мог ли я тогда представить, чем всё обернётся? — Все издатели в один голос утверждают, что моим персонажам недостаёт человечности, — очень тихо сообщает она, словно сомневаясь, стоит ли посвящать меня в такие подробности. Но секунду спустя сокрушенно вздыхает и продолжает. — Меня не волнует их мнение, но… они наотрез отказываются публиковать мои романы. — Они просто дураки, — и хотя отчасти я согласен с позицией издателей насчёт недостатка человечности, мне чертовски хочется выразить поддержку. Наглядно продемонстрировать, что я очень ценю оказанное доверие. Убедить, что буду рядом, даже если против нас будет целый мир. Поэтому стараюсь читать как можно более вдумчиво, чтобы тщательно проанализировать поведение героев — коротенький отрывок повествует о встрече Вайпер с родителями на праздничном ужине в честь дня благодарения. Непохоже, что сама Аддамс слишком уж часто посещала подобные мероприятия. Несмотря на умело подобранные речевые обороты и безукоризненный слог, сцена семейного воссоединения кажется слишком натянутой и оставляет немного неприятный осадок. — По правде сказать, мне далеко до литературного критика… — осторожно начинаю я, опасаясь, что слишком категоричное неодобрение может разрушить ту хрупкую связь, что начала образовываться между нами, как только Торп покинул дом. — Говори как есть, — нетерпеливо перебивает Уэнсдэй и подползает поближе ко мне, склоняясь над бумагами. Теперь она совсем рядом — настолько, что волнистые пряди распущенных волос почти касаются моего плеча. От такой крышесносной близости у меня разом перехватывает дыхание, а мысли в голове неизбежно начинают плавиться в огне стремительно растущего возбуждения. Поистине титаническим усилием воли я заставляю себя отвести взгляд от Аддамс и сосредоточиться на сюжете о Вайпер. — Смотри, тут сформулировано слишком… ну, заумно. Обычно люди так не говорят, — я указываю пальцем на нужный кусок текста, тщетно стараясь абстрагироваться от концентрированного аромата женских духов, дурманящего моё сознание. — Ладно, — с неожиданной покорностью соглашается Уэнсдэй и подскакивает с кровати, чтобы взять со стола карандаш. Вернувшись назад, она плюхается на живот рядом со мной и принимается вычёркивать некоторые фразы, сосредоточенно закусив нижнюю губу. Короткий шёлковый халатик слегка задирается на её бёдрах, частично обнажая упругие ягодицы и тонкую полоску кружевного нижнего белья. Грёбаное блядство. Мне требуются все силы мира, чтобы удержать себя от порыва протянуть к ней руку и коснуться кончиками пальцев прохладной бархатистой кожи. — А как бы ты сформулировал? — Аддамс поднимает на меня свои блядские бездонные глаза, и взбудораженное воображение мгновенно подсовывает адски горячие фантазии. Она ведь могла бы смотреть на меня снизу вверх точно таким же взглядом, вбирая соблазнительными губами мой член по самое основание. Могла бы задыхаться от глубины проникновения, пока я терял бы рассудок от влажного жара её умелого язычка… Дерьмо. Нельзя об этом думать. Пока ещё рано. Я рискую всё испортить, если наброшусь на неё прямо сейчас. Но член давно стоит колом, болезненно упираясь в дурацкие тесные джинсы, и Уэнсдэй не замечает очевидного свидетельства моего возбуждения лишь потому, что смотрит мне прямо в глаза. — Ну… — приходится прокашляться, чтобы голос прозвучал более-менее ровно. — Думаю, им стоит сначала поговорить о более обыденных вещах. Например… Но озвучить вслух свои хаотично скачущие мысли я не успеваю. В следующую секунду одновременно происходит сразу два неожиданных события — телефон Аддамс на столе разражается трелью входящего сообщения, а лампа под потолком внезапно гаснет, погружая комнату в полумрак. — Cazzo, — с досадой выплёвывает Уэнсдэй, резко принимая сидячее положение и озираясь на бушующую за окном непогоду. — Видимо, генератор накрылся из-за бури. — Я могу взглянуть, — тут же предлагаю я, совсем не будучи уверенным, что она позволит мне выйти на улицу. Хотя любые опасения в данном случае абсолютно беспочвенны. Я не собираюсь никуда сбегать — и дело совсем не в том, что в такую погоду мне не продержаться вне дома и пары часов. Просто я не настолько глуп, чтобы добровольно просрать шанс подольше побыть с Аддамс наедине. — Не нужно. Ксавье скоро вернётся, и всё починит, — упоминание о грёбаном наркомане в мгновение ока разрушает нашу непродолжительную идиллию, и я сразу вспоминаю, кто именно надел на её безымянный палец обручальное кольцо. Блять. Блять. Блять. Я бы отдал все сокровища мира, чтобы поехавший мудак бесследно растворился в воздухе и навсегда оставил нас только вдвоём. Но, разумеется, мне не может так сказочно повезти. Надо было позволить ему подохнуть, когда был шанс. Уэнсдэй сползает с кровати, одёрнув блядски короткий халат, и направляется к столу за телефоном. Я стискиваю зубы до боли в челюсти, чтобы не начать вслух поливать Торпа дерьмом — по всей видимости, сообщение отправил именно он, чтобы оповестить жену о скором возвращении. Однако, когда Аддамс смахивает экран блокировки большим пальцем, выражение её кукольного лица становится немного растерянным. — Ксавье сегодня не приедет, — негромко сообщает она, и я чувствую себя так, будто пропустил ступеньку, спускаясь с крутой лестницы. Сердце предательски замирает, чтобы через секунду зайтись в нечеловеческом ритме. Осознание, что поехавшего ублюдка не будет здесь остаток дня и целую ночь, моментально вызывает ощущение такой блаженной эйфории, как будто я принял хорошую дозу метамфетамина. Я даже практически не слышу голоса Уэнсдэй, которая зачем-то объясняет причины отсутствия благоверного. — Дорогу замело снегом, а другого пути сюда нет. — Тогда… продолжим редактировать твой роман? — слышу свой собственный голос словно сквозь плотный слой ваты, но всеми силами стараюсь сохранять видимое безразличие. Словно эта новость не стала для меня самой лучшей за последние несколько месяцев, если не лет. Словно это не у меня в висках бешено стучит кровь, а внутри всё сжимается от предвкушения. — Конечно, — бесстрастно отзывается Уэнсдэй после непродолжительных раздумий, немного растерянно покосившись на заблокированный экран телефона. Наверняка она ждёт нового сообщения, в котором чокнутый ублюдок напишет, что нанял частный вертолёт или вроде того. Но пару минут спустя она наконец откладывает айфон в сторону, окончательно примирившись с мыслью, что Торпа сегодня можно не ждать. Мы перемещаемся в гостиную, где Аддамс умело разжигает камин — трещащие за решёткой поленья и рыжеватые отблески пламени создают необыкновенно уютную атмосферу. Я усаживаюсь прямо на коврик, подозрительно напоминающий шкуру дикого животного, а Уэнсдэй продолжает священнодействовать возле камина, подбрасывая в огонь какие-то засушенные веточки. В считанные секунды просторную комнату заполняет тонкий аромат лаванды и чабреца — я с упоением вдыхаю полной грудью, ощущая себя абсолютно счастливым. Несмотря на относительно ранний час, на улице становится совсем темно. Низкие тучи тёмно-свинцового цвета не пропускают ни единого солнечного луча, а падающий с неба снег кажется непроглядной белой стеной. Как будто весь остальной мир перестал существовать, а мы остались заперты в этом доме, точно в эпицентре бури. Закончив колдовать возле камина, Аддамс ненадолго уходит на кухню — и возвращается с бутылкой красного вина и двумя бокалами. — Транквилизаторы уже подсыпала? — беззлобно поддеваю я, неотрывно глядя на то, как она по очереди наполняет бокалы рубиновой жидкостью с терпким ароматом. — Разумеется, — Уэнсдэй едва заметно усмехается самыми уголками багряных губ и первой делает глоток. Правок романа мы больше не касаемся. Убийственное сочетание её близости и крепости красного сухого безнадёжно дурманят разум, развязывают язык, и я принимаюсь несдержанно болтать обо всём на свете — рассказываю ей всякую чушь вроде того, как в шестилетнем возрасте свалился с лошади на дедушкином ранчо в Техасе и сломал руку в двух местах. Или как в тринадцать угнал с друзьями отцовский пикап и разбил правую фару об дерево. Или как в пятнадцать провёл всё лето в исправительном лагере, больше напоминающем колонию для несовершеннолетних. Аддамс больше слушает, нежели говорит. Но она отнюдь не выглядит привычно отстранённой и бесстрастной, скорее даже наоборот — в чернильных глазах отражаются блики яркого пламени и смутно угадывается искренний интерес к моим незамысловатым рассказам. Именно это в конечном итоге подталкивает меня проявить инициативу. Когда её бокал в очередной раз пустеет, и Уэнсдэй тянется к бутылке, я решительно перехватываю тонкую женскую руку. Провожу кончиками пальцев по хрупким бледным костяшкам, медленно подношу к губам и оставляю невесомый поцелуй на внутренней стороне запястья. Прохладный бархат её кожи одуряюще пахнет горьким цитрусом и терпкими пряностями, название которых мне неизвестно. Наверное, так пахнет сама похоть, которой я больше не могу и не хочу противиться. Будь что будет. Но мы подаёмся навстречу друг другу абсолютно синхронно. Рвано выдохнув, Аддамс порывисто перебирается ко мне на колени, оседлав мои бёдра своими. От такого резкого движения халат на её груди бесстыдно распахивается — и я буквально задыхаюсь от крышесносного осознания, что всё это время на ней не было никакого белья, кроме трусиков. Грёбаное блядство, как же она охеренно хороша... А самое лучшее — тот факт, что сегодняшняя ночь будет безраздельно принадлежать лишь нам двоим. Мои ладони стискивают тонкую талию, скользят по изящному изгибу спины, собственнически сжимают упругие ягодицы, задирают вверх тонкую шёлковую ткань. Уэнсдэй вздрагивает всем телом и принимается несдержанно ёрзать на моих бёдрах, распаляя и без того сильное возбуждение. От настолько развратных манипуляций член моментально твердеет, а в моей голове не остаётся никаких мыслей и желаний, кроме одного — повалить её прямо на ковёр, пошире раздвинуть стройные ноги и одним мощным толчком войти в разгорячённое тело по самое основание. Трахать до тех пор, пока её голос не сядет от протяжных стонов, пока тугие влажные мышцы не начнут пульсировать и сжиматься вокруг моего члена… пока она окончательно не забудет о существовании своего грёбаного муженька. Но сначала я хочу довести Аддамс до исступления — добиться того, чтобы она хотела меня также сильно, как хочу её я. Поэтому упорно борюсь с собственными эгоистичными желаниями, стараясь сосредоточиться на самом главном. Провожу ладонями по широко разведённым бёдрам, наслаждаясь мягкостью нежной кожи, а затем запускаю правую руку под полы короткого халата, нащупывая большим пальцем чувствительный клитор. Грёбаное блядство. Она уже влажная. Тонкая ткань белья вымокла насквозь. Из-за меня. Для меня. Когда я медленно отодвигаю в сторону кружевную полоску, с приоткрытых губ Уэнсдэй срывается первый тихий стон, который она безуспешно пытается заглушить, уткнувшись мне в шею. Её маленькие ладошки резко взлетают вверх и вцепляются в мои плечи, острые стилеты ногтей причиняют довольно сильную боль даже сквозь футболку. Но эта боль только усиливает возбуждение — и я принимаюсь ласкать набухший клитор плавными круговыми движениями, размазывая липкую горячую влагу. Аддамс вздрагивает всем телом, а её зубы незамедлительно впиваются мне в шею, заставляя зашипеть от остроты ощущений. Блять, как же невероятно хорошо... А ведь это только начало. У нас впереди целая ночь. Самая прекрасная ночь в моей жизни. Кажется, она уже близка к оргазму. Гибкое тело в моих руках резко напрягается, мелкая лихорадочная дрожь бесконтрольно усиливается, и ей больше не удаётся сдерживать сладкие протяжные стоны. Моя свободная рука скользит вверх по хрупкой женской спине, ощущая каждый трогательно выступающий позвонок — и в конце концов запутывается в длинных локонах цвета воронова крыла. Намотав на кулак шелковистые пряди, я окончательно отпускаю самоконтроль и позволяю себе проявить такую долгожданную грубость. Как же долго я мечтал об этом… Безжалостно тяну назад, принуждая Уэнсдэй запрокинуть голову — и впиваюсь глубоким поцелуем в блядски манящие губы. Она снова вздрагивает всем телом словно от мощного удара током, и я уже успеваю порадоваться, что сумел довести её до оргазма за считанные минуты. Но то, что происходит дальше, мгновенно выбивает меня из колеи. Аддамс резко запрокидывает голову ещё сильнее, неестественно выгибается в спине и обмякает в моих руках как тряпичная марионетка с обрезанными ниточками. Широко распахнутые чернильные глаза невидяще взирают в пространство, но взгляд становится таким расфокусированным, словно Уэнсдэй без сознания. Абсолютно не понимая происходящего, я осторожно встряхиваю её и зову по имени, пытаясь привести в чувство — но ничего не помогает. Она остаётся абсолютно безучастной ко всем манипуляция, как будто её сознание находится где-то бесконечно далеко. Испугавшись не на шутку, я аккуратно кладу безвольное тело на мягкий ковёр и обхватываю обеими ладонями её лицо, тщетно стараясь уловить признаки того, что Аддамс меня слышит. — Уэнсдэй! Уэнс! Твою мать, приди в себя! — я несу какой-то бессвязный бред, а потом принимаюсь лихорадочно озираться вокруг в поисках… Чего? Блять, да я даже не знаю, что должен искать. Что может помочь мне заставить её очнуться? Вроде бы у них в ванной была аптечка. Наверняка там имеется нашатырь или что-то похожее. — Уэнс, подожди минуту… Я сейчас… Потерпи. Понятия не имею, зачем говорю всё это. Совершенно очевидно, что она не воспринимает ничего вокруг и попросту не слышит моего панического бормотания. Если нашатырь не подействует, нужно будет вызвать скорую — вот только своего телефона у меня нет, а на телефоне Аддамс наверняка стоит пароль. Цепенея от неуклонно нарастающего страха за её жизнь, я резко подскакиваю на ноги и бегом бросаюсь в сторону ванной — но останавливаюсь как вкопанный уже на втором шаге, уловив движение боковым зрением. Совершенно спокойная Уэнсдэй приподнимается на локтях, покосившись в мою сторону таким недоумевающим взглядом, будто я совершил несусветную глупость. — Уэнс, как ты себя чувствуешь? — я подскакиваю обратно к ней, настороженно вглядываясь в бесстрастное личико фарфоровой куклы. Она выглядит так равнодушно, словно случившееся абсолютно в порядке вещей, словно не произошло ничего из ряда вон выходящего. Зато я продолжаю отчаянно паниковать и нести бессвязную чушь. — Уэнсдэй, ты меня слышишь? С тобой всё хорошо? Ты сознание потеряла… — Разумеется, всё хорошо, — она довольно грубо отталкивает мою руку и принимает сидячее положение. Странно усмехнувшись собственным мыслям, Аддамс тянется к стоящей неподалёку бутылке и делает большой глоток прямо из горла. А потом переводит на меня парализующий цепкий взгляд чернильных глаз и выдаёт совершенно неясную реплику. — Уже скоро, Тайлер. Это случится совсем скоро. Уже выпал снег. — Что? О чём ты? — чувствую себя полнейшим кретином и растерянно хлопаю глазами. Всего несколько минут назад всё было просто идеально, а теперь… Грёбаное дерьмо, я абсолютно не понимаю, что здесь происходит. Но я очень хочу понять. — Уэнс, ты можешь мне объяснить, в чём дело? Она отвечает далеко не сразу. Молча фыркает со смесью снисхождения и презрения — а затем поднимается на ноги и вальяжно подходит к каминной полке, взяв оттуда пачку сигарет вместе с зажигалкой. Чиркает серебристым колёсиком и глубоко затягивается, дозированно выдыхая клубы сизого дыма. Горький никотиновый аромат заполняет пространство гостиной, заставляя поморщиться — едкий запах сигарет у меня ассоциируется с вечно пьяным отцом и вызывает далеко не самые приятные воспоминания. Вдобавок я никогда прежде не видел, чтобы Аддамс курила. — Уэнсдэй… Пожалуйста, — у меня попросту нет сил оставаться в неведении. — Ладно, — отзывается она таким же тоном, каким согласилась на мои правки в сюжете романа. Но продолжать не торопится. Докуривает сигарету до самого фильтра, выбрасывает её в догорающий камин и слегка прищуривается, отчего немигающий взгляд становится ещё более пристальным. Я внезапно начинаю ощущать смутный дискомфорт, которого никогда раньше не испытывал в её присутствии. Что-то в ней неуловимо меняется, становится пугающе враждебным и чужим… Такую Уэнсдэй Аддамс я совсем не знаю — и не уверен, что хочу знать. — У меня есть занятный дар, — вдруг говорит она и небрежным взмахом руки отбрасывает за спину водопад смоляных локонов. — Меня посещают видения о будущем. Реже — о прошлом. Всякий раз новые… кроме одного-единственного, которое регулярно повторяется вот уже шесть лет. — Что ты видишь? — севшим голосом спрашиваю я, хоть и понимаю, что всё вышесказанное больше напоминает галлюциногенный бред. Впрочем, есть вероятность, что для изгоев это нормально. Понятия не имею. Откуда мне знать? — Хайд, — бесстрастно роняет Аддамс и зябко поводит плечами, словно ей становится холодно даже возле тлеющего камина. — И… Ксавье. Мёртвый. Растерзанный. И хотя её ровные интонации кажутся привычно безэмоциональными, я интуитивно чувствую, что подобные картины действительно пугают Уэнсдэй. Даже призрачная перспектива смерти ублюдочного благоверного заставляет её страшиться будущего. Что ж, теперь я наконец понимаю, что у моего похищения была вполне конкретная цель — она хотела таким образом предотвратить грядущие события. Сыграть на опережение, подчинить себе Хайда прежде, чем он разорвёт Торпа в клочья. — Он знает? — зачем-то спрашиваю я, хотя мне это совершенно неинтересно. — Нет. И ты ему не расскажешь, — безапелляционно чеканит Аддамс, прожигая меня хирургически пристальным взглядом исподлобья. А секунду спустя вдруг резко бросается ко мне и буквально падает рядом, вцепившись хрупкими ладошками в моё запястье. — Я попрошу тебя всего один раз, Тайлер. Помоги мне. Пожалуйста. Я окончательно теряюсь. Чернильно-чёрные глаза горят таким маниакальным блеском, словно она находится под кайфом, а железная хватка обманчиво маленьких пальчиков однозначно оставит синяки на моей руке. Сейчас Уэнсдэй и впрямь выглядит совершенно безумной — и теперь рассказ ублюдочного наркомана об убийстве его отца уже не кажется таким бредовым. Наверное, она и правда сделала это. Пошла на самые радикальные меры, чтобы защитить своего поехавшего благоверного. И готова повторить это без раздумий. — Помоги мне, Тайлер. Ты ведь можешь это сделать. Обратись в Хайда и подчинись моей воле. Стань моим. И мы всегда будем рядом, все вместе, — сбивчиво тараторит Аддамс, гипнотизируя меня своим паранормальным немигающим взглядом. — Разве ты не хочешь того же? Мы трое, мы все связаны, понимаешь? Разве ты до сих пор этого не почувствовал? Очевидно, она не в себе. Несёт тотальную невразумительную чушь — а самое ужасное, что Уэнсдэй действительно верит в то, что говорит. Мне становится страшно. И омерзительно до отвращения. Блять, как меня вообще угораздило вляпаться в такое жуткое дерьмо? Как меня угораздило оказаться в одном доме с конченым наркоманом и абсолютно сумасшедшей женщиной? Почему я не сбежал, пока была возможность? Почему я по-прежнему здесь и продолжаю слушать бессвязный бред о какой-то там связи между нами троими? Очевидно, я тоже крепко тронулся мозгами. — Я не знаю, как это сделать, Уэнс, — честно признаюсь я, стараясь говорить как можно спокойнее. Хрен знает, какой номер она может выкинуть в таком невменяемом состоянии. Буйно помешанных лучше не злить. — Прости, но я не чувствую никакого монстра внутри. Понимаешь? Совсем ничего. Я обычный человек. Наверное, вы просто ошиблись. — Наверное, ты прав, — кивает она и наконец отпускает моё запястье, на котором уже выступили красноватые следы в форме полумесяцев от её остро подпиленных ногтей. Аддамс соглашается подозрительно легко, но мне хочется верить, что я сумел достучаться до голоса разума в её расплавившихся мозгах. Она ведь может быть нормальной, я точно знаю. Просто у неё случилось небольшое помутнение на фоне эмоционального всплеска. Сейчас она окончательно успокоится — и мы вместе поднимемся в спальню, чтобы хорошенько отвлечься от всего этого бреда… Да, именно так и стоит поступить. А завтра я максимально серьёзно поговорю с Торпом и настоятельно посоветую ему проконсультироваться с врачом насчёт психического здоровья Уэнсдэй. Во всём, что касается жены, мудак обычно проявляет сознательность — уверен, он мне не откажет. — Уэнс, пошли наверх, — решив не тянуть с воплощением намеченного плана, я не без усилия выдавливаю ободряющую улыбку и протягиваю ей руку. И с облегчением замечаю, что напряжённые черты лица постепенно разглаживаются, а маниакальный блеск в глубине бездонных глаз потихоньку угасает. Аддамс дёргает уголками губ в слабом подобии улыбки и поправляет распахнувшийся на груди халат — при виде хрупких ключиц и изящной ложбинки между ними я снова начинаю ощущать нарастающее возбуждение. Всё хорошо. Всё в порядке. Это снова моя Уэнс, и очень скоро она станет моей окончательно. А если внутри меня и вправду дремлет сюрреалистичный монстр, которому суждено растерзать её благоверного — что ж, так будет даже лучше. Мёртвый Торп уже не сможет помешать нам всегда быть вместе. Уэнсдэй первой поднимается на ноги и аккуратно обходит меня, чтобы прихватить в спальню недопитую бутылку красного сухого. Невольно улыбаясь в предвкушении предстоящей ночи, я тянусь за опустевшими бокалами — впрочем, они вряд ли нам сегодня понадобятся. У меня совершенно иные планы на её соблазнительный ротик. Возможно, мы допьём вино под утро, когда уже не останется сил самозабвенно наслаждаться друг другом. А долю секунды спустя на мой затылок обрушивается мощный удар. Острая вспышка резкой боли на мгновение ослепляет, но у меня хватает времени, чтобы обернуться через плечо — и мимолётно увидеть, как Аддамс с плотоядной усмешкой заносит бутылку для второго удара. Я прихожу в себя от ощущения, будто лицо окатили ледяной водой. Очевидно, так оно и произошло — футболка на груди совсем мокрая, а с растрёпанных волос падают крохотные капли. В висках нещадно пульсирует, перед глазами всё плывет, а желудок сводит противным тошнотворным спазмом. Кажется, у меня сотрясение или вроде того. Грёбаное блядство, да что вообще происходит?! Приходится несколько раз моргнуть, чтобы сфокусировать затуманенный осоловевший взгляд. Я сижу на стуле в мастерской Торпа. Вот только подвальное помещение выглядит несколько иначе, чем я привык видеть — все мольберты сдвинуты к противоположной стене, а на низких широких полках больше нет картин. Зато есть несколько предметов, невольно наталкивающих на очень нехорошие подозрения: большие садовые ножницы, увесистый молоток с деревянной ручкой, чёрный матовый электрошокер, набор странных длинных игл с зубчатыми концами и пара шприцов с непонятными препаратами. Воспоминания о случившемся возвращаются постепенно, мелькая перед глазами как картинки в калейдоскопе — кажется, мы с Уэнсдэй пили вино в гостиной, потом она потеряла сознание, а когда очнулась, начала нести полнейший бред… А потом внезапно приложила меня бутылкой по затылку. Блять. Блять. Блять. Очевидно, теперь я в ещё большем дерьме, чем когда бы то ни было. Неужели она… намерена меня пытать? Нет. Быть такого не может. Моя Уэнс так бы не поступила. Не поступила бы, правда же? Я пытаюсь подняться на ноги и запоздало обнаруживаю, что абсолютно не могу пошевелиться — мои конечности обмотаны длинной цепью с крупными звеньями, плотно стягивающей грудью и заканчивающейся где-то за спинкой деревянного стула. И тогда мне становится по-настоящему страшно. Первобытный животный ужас ползёт вверх по позвоночнику ледяной волной, парализуя спутанное сознание и заставляя позорно трястись от жуткой неизвестности. Один Бог знает, что меня ждёт дальше — и повезёт ли мне вообще пережить сегодняшнюю ночь. — С возвращением, Тайлер, — позади раздаётся ровный голос Аддамс, и арктическая холодность в её тоне отзывается во мне новым всплеском страха. Когда я впервые очнулся в их доме два месяца назад, она сказала ровно то же самое. Но на этот раз поехавшая психопатка не ограничивается одной-единственной фразой. Продолжает говорить медленно и обстоятельно, смакуя каждое слово. Я не могу обернуться, чтобы посмотреть на неё, зато почти физически чувствую, как Уэнсдэй приближается ко мне словно смертоносная кобра к беззащитной добыче. — Я очень старалась обращаться с тобой как можно мягче. Видишь ли, для пробуждения Хайда необходимо мощное воздействие извне. Гипноз, специальные препараты… Или просто очень сильный стресс. Метамфетамин не помог. Стресса в виде похищения тоже оказалось недостаточно. К сожалению, ты оказался слишком упрямым, Тайлер. И ты вынуждаешь меня применить более радикальные меры. А потом Аддамс оказывается совсем близко. Склоняется к моему уху, практически задевая губами мочку и опаляя кожу горячим дыханием. — Нас с тобой ждёт очень долгая ночь.