Следы ошибок на холсте

      — Ладно, Федя, следующий вопрос, — Коля наносит на холст очередную пару небрежных мазков гуаши, как обычно перебарщивая с водой. Цветные потëки краски оставляют следы на бумаге, отчего его карандашный набросок огурца становится полосатым. — Назови трëх своих любимых художников.       — Блять, ты этот вопрос уже в третий раз задаëшь! — Федя раздражённо подаёт Коле сухую кисть, чтобы тот убрал лишнюю влагу с полотна, и у его «шедевра» был хоть какой-то шанс на спасение. Хотя этому разноцветному месиву, кажется, уже даже Бог не поможет. Кувшин на рисунке отливал лиловым, коралловым и даже, сука, ярко-красным, а на бликах и вовсе переходил в персиковый. И всё это при том, что настоящий кувшин на постановке тëмно-синий.       — Я спрашивал про философов, — Ромадов признательно принимает этот жест доброты от Игнатьева и благополучно ещё больше размазывает краску, отчего этот несчастный рисованный огурец становится чуть ли не клетчатым.       Позади них за мольбертом сидит Руслан и, смеясь с шедевра мировой культуры авторства Ромадова, подслушивает разговор. Рисующий Коля — горе луковое: и как он только не отлетел в первые же недели в художке? Да и тем более смог осилить программу вплоть до последнего года обучения. С его-то способностями. Хотя этот огурец своим принтом напоминает типичный белорусский трикотаж. Для такой кривой мазни тоже особый талант требуется. Вероятно, оценки Коле ставят за красивые глазки, да и только. А может, администрации просто нужно на что-то жить и они берут всех подряд.       — Да иди ты нахуй! — Федя втыкает наушник в ухо и сосредотачивается на своей картине, ибо слушать, как Коля доказывает, что у него нет проблем с памятью — удовольствие крайне сомнительное.       Тушенцов даже рад такому раскладу событий. А то сейчас бы опять началось — да, опять, Коля всё же и вправду уже задавал вопрос про любимых художников — это «блять, да Айвазовский — для быдла. Вот тебе в шесть лет нравился Айвазовский, но сейчас-то тебе не шесть уже». Зато теперь у Ромадова особо нет выбора, с кем разговаривать. Из вариантов разве что: девчонки, залипающие в телефоны прямо на уроке; Илья, Макс и Даня, пытающиеся поделить поровну пачку кириешек; ничего не слышащий Федя; рисующая Лера; учитель, Шизоид Парфентич, тоже занят безумно важным делом — разгадыванием кроссвордов и распитием кофе из модной чашечки с надписью «самый лучший дед», и, собственно, сам Руслан.       По словам Коли, ему очень нравится Лера. Только вот заговорить с ней — не вариант. Девушка изящно водит кистью, тихонько улыбаясь своей работе: наверняка мысленно хвалит себя за аккуратность и относительную продуктивность. Слишком увлечена рисованием, и, наверное, отвлекать еë не стоит.       А по словам Руслана, ему очень нравится Коля. Признался по глупости. Конечно, в художественных школах — сплошные геи да лесбиянки. Всем известный факт. Как можно будучи парнем отказать другому парню в чувствах? Они ведь в художке! Но, к сожалению, стереотипы далеко не всегда верны.       Всё было бы славно, если бы Руслан не продолжал активно проявлять любовь, а Коля не динамил бы его. Но, на радость обоим, в их общении всё же доминируют дружеские нотки.       Ромадов как ни в чëм не бывало обращается к Тушенцову:       — Русь, с каким смешариком ты себя ассоциируешь?       Вот так легко переключается с одного собеседника на другого. Неважно с кем, лишь бы поболтать. И нет бы последовать примеру Феди и надеть на башку висящие на шее наушники, из которых на всю громкость орëт его любимая музыка — Mindless Self Indulgence вперемешку с Красной Плесенью. Нет, он естественно будет всем подряд задавать вопросы жизненной важности.       Это Руслану и нравится. Абсолютно непринуждённое отношение ко всему, к чему только можно.       — Я, наверное, что-то между Крошем и Кар Карычем.       — Крош, потому что голубой?       Тушенцов закатывает глаза — просто поражает, как Коля может сказать любой бред, пришедший в голову, и это будет забавно. Даже если шутка больше напоминает реплику из беседы с детсадовцем.       — А ты-то, блять, Нюша, что ли? — возможность поязвить Руслан не упускает даже в разговоре с Колей. Симпатия симпатией, но больно много он языком чешет.       Ответ намекал на то, как часто Коля менял цвет волос. Уже около года он ходит со своим родным светло-рыжим, но до этого каким он только не был: от чëрного и блонда до всех цветов радуги. После последней покраски он был розовым, как Нюша. Однако «как Нюша» — это ещё мягко сказано. Если Нюша, несмотря на развратную натуру, выглядит ещë более-менее прилично со своим светло-вишнëвым цветом, то Коля с кислотно-малиновым — смахивал на текстовыделитель с трассы.       — Конечно, Нюша, блять. Та ещё свинья.       Ромадов смотрит на свои перепачканные зелëной гуашью руки и одежду. Он рассеянно улыбается и переводит взгляд на Руслана, которому эта краска кажется подозрительно яркой. Яркой до такой степени, будто поражённой чернобыльской радиацией. Измазанный в ней, Коля выглядит как рабочий после аварии на тархуновом заводе.       В глаза бросается его рисунок на мольберте: преимущественно розовый кувшин; ромашки, больше смахивающие на васильки; и, сука, огурец. Ярко-, прямо-таки ядерно-зелëный огурец, обведённый чëрным по контуру. И контур этот, кажется, даже толще, чем их отсутствующий в данный момент одногруппник Ваня Марголдин.       В ту же секунду Тушенцов от смеха падает на пол вместе со стулом, опрокидывая банку с водой и кистями. Громкий хохот раздаётся по всей аудитории, приковывая к Руслану чужие негодующие взгляды.       — Да ну что ты ржëшь, дура дурная? — вслед за ним неловко смеëтся и Коля, осматривая свою работу и искренне не понимая, в чëм дело.       — Так! Ну-ка потише! Что у вас там случилось? — учитель встаëт с места и направляется к словившим смешинки парням. Только смешинка Руслана его явно не щадит — он уже во второй раз ударяется головой об пол, отчего смех становится всё громче. Взглянув на Колин рисунок, Шизоид Парфентич испуганно перекрестился. — Господи, Коля, это что? Господи, какой неживой огурец! Господи. Исправляй, — он, держась за сердце, выходит из класса, только успевая сказать: — Я пойду умоюсь. Довели, боже…       Реакция преподавателя, несмотря на свою обыденность, вгоняет Руслана в ещё большую истерику, пока Коля недовольно разводит руками, спрашивая «хули ему не нравится?» и «да блять, Руся, чë смешного?»       Руслан всë так же весело валяется на полу, а Коля в свою очередь продолжает разводить драму.       — Почему неживой-то? Ещë как живой!       — Живее всех живых нахуй. Я бы даже сказал, чересчур живой, — под конец предложения не сдерживается и снова смеëтся.       — Довольны, блять? Повешусь на верëвке, сука, из шнурков, — на этой фразе он показывает на кроксы на своих ногах. Шнурков, конечно, хоть отбавляй. — В окно, блять, выйду, неценители вы искусства ëбаные!       — Ага, третью мировую начнëшь. Чëлка до Китая у тебя уже есть, осталось только усы уебанские отрастить.       Ромадов усмехается себе под нос и продолжает:       — Да пошли вы нахуй, фашисты ебучие! — он подходит к окну и открывает нараспашку, в кабинете сразу веет холодом. Коля запрыгивает на подоконник и снова толкает речи: — В рот вас всех ебал! Преподу тоже это передайте.       Удивительным образом Шизоид Парфентич возвращается в класс именно в тот момент, когда Ромадов делает шаг навстречу вечности. Драматичный прыжок из окна первого этажа — вечность. Непоколебимый и бескрайний долбоебизм. А Тушенцову-то уже и не так смешно. На улице двадцатиградусный мороз и снегопад, что неудивительно для конца февраля. А сам Коля тем временем выбегает на улицу, понятное дело, без куртки и шапки, так ещё и в кроксах, заменяющих ему сменную обувь.       Опять этот дурачок заболеет, а Руслану потом сидеть с ним дома, заботливо заваривать ему чай с мëдом и распыляться на сомнительные развлечения вроде просмотра фильмов. И снова терпеть то, что положить голову на колени — для него не значит ни-че-го. А может быть и значит, однако делает он это нарочно, лишь бы вывести Руслана из себя.       И у него это получается. Тушенцов отшучивается, порой даже действительно обидно. А как иначе, если Коля внаглую ложится к нему на колени и при этом банально не даëт гладить свои волосы?       В предвкушении очередных уютных посиделок под пледом в обнимку с Колей и его кагоцелом, Руслан глубоко вздыхает и переводит взгляд в сторону, на Леру. Девушка, смотря на окно, с отторжением закатывает глаза и продолжает рисовать. Всë-таки чересчур она интеллигентная и правильная; и что только Коля в ней нашёл?       Руслан оглядывается дальше: банка и лужа разноцветной воды, растëкшаяся по полу прямо рядом с ним; абсолютно равнодушные к происходящему одноклассники; продолжающий залетать в класс снег; застывший в полном замешательстве учитель.       Шизоид Парфентич, снова нарушая правило «не упоминай Господа без надобности», ругается себе под нос и звонит Колиной матери.       От такого развития событий Тушенцов изрядно прихуел, понимая, что по приходе домой Ромадову крышка. Тот как раз-таки заходит в кабинет, обойдя стоящего в проходе преподавателя и оставляя за собой следы от грязного талого снега на обуви, и приглуповато улыбается. По крайней мере, он ни о чём не жалеет. Пока что.       — Пиздец там холодно, — проговаривает он шёпотом, но всё же ничуть не боясь, что его услышит препод.       Уставший смеяться, Руслан принимает тщетные попытки встать с пола. Коля любезно подаёт ему руку помощи. Руку, почти полностью перепачканную неоновой зелëной краской. Он еле видно ухмыляется и, благодаря Коле, поднимается на ноги. Отряхнувшись, Руслан снимает с себя чëрное худи с начёсом и протягивает Коле, потому что то, какими холодными стали его руки за те пару мгновений, что он был на улице, — это, конечно, устрашает. Случайно Руслан замечает, что его собственная рука теперь тоже наполовину зелëная.       Тем временем Шизоид Парфентич кладëт трубку, шëпотом на выдохе произнося очередное «господи…», и с укором смотрит на Ромадова. В ту же секунду телефон последнего вибрирует от пришедшего уведомления — сообщение от мамы с текстом «Домой можешь не возвращаться».       С одной стороны, Коля, конечно, та ещё дура дурная, шестнадцать лет — ума нет. Но с другой — не слишком ли жëстко? Тушенцов, заглянув в чужой телефон, ожидает реакции.       Коля непринуждённо нажимает на кнопку выключения и, положа телефон в карман, с некой наивной усмешкой произносит:       — Пойдëшь гулять сегодня?       — Почему бы нет… — Руслан отвечает, немного помедлив. Неужели ему до такой степени безразлично? Зная Руслана, он бы в такой ситуации уже точно на кого-нибудь наорал. Или ещё чего похуже. Ну, гулять так гулять. Всë равно никаких планов, как и всегда, не было.       Коле-то, естественно, теперь и вправду было стрëмновато идти домой. Смех — лишь защитная реакция, а прогулка — лишь способ скоротать время и вернуться из художки позже.       Звенит звонок. Это был последний, третий урок. Все сдают работы, ставят на место мольберты и ворчат, почему их снова не предупредили, что вот-вот закончится урок, и им уже стоит начать собираться. А лоху Руслану нужно ещё и пол за собой вымыть, ибо нечего воду разливать. Хотя он, пока смеялся, повалялся знатно и явно помыл собой чуть ли не полкабинета. Коля забирает у Руслана номерок и направляется к гардеробной.

***

      — Ну чë там?       — Идëт.       Парни стоят на остановке уже порядка двадцати минут, и за всё это время мимо не прошло ни единого трамвая. Коля от холода продолжает переминаться с ноги на ногу, только теперь, завидев трамвай, — уже более радостно. Все двадцать минут Руслан ругал Колю за ношение кроссовок и джинсов зимой. Самому-то в тëплых носках, ботинках и подштанниках было вполне себе уютно и тепло. И было бы уютнее, надень он своё худи, в котором сейчас греется мамкин модник Ромадов. Из-под капюшона торчит кудрявая чёлка — шапку он тоже не надел, а вместо шарфа на шее — наушники. Как говорится: зато красиво.       Двери остановившегося трамвая открываются с характерным звуком. Время позднее, люди едут с работы, и мест в общественном транспорте практически не найти. Зайдя в переднюю дверь первым, Руслан усаживается на единственное свободное место возле окна. Зашедший вслед за ним Коля, оглядевшись, негодующе ухмыляется, проговаривая себе под нос недовольное «да ну блять».       Тушенцов — эгоистичная мразь. Уступить не может ни своей любовной любови, ни усталым бабушкам. Ехидно улыбается, развалившись в сидении. Трамвай тронулся с места, а Ромадов тронулся умом, причём уже давно. С невероятной лëгкостью он бесцеремонно усаживается Руслану на колени, заставляя охнуть всех рядом стоящих бабулек. Те, конечно же, начинают креститься, ибо мальчик на коленках у мальчика — негоже. Правда, как они поняли, что Коля — не девочка, кажется, так и останется загадкой.       Смущëнный, Руслан не смотрит Коле в глаза, однако всё равно чувствует его взгляд на себе. Издевательски-невинный и при этом насмешливый. Тушенцов тяжело вздыхает и всё же решается установить зрительный контакт. В глазах так и читается: «А что такое, Руслан? Довыëбывался?» Конечно, довыëбывался — терпи. Только вот в случае чего стояк придëтся терпеть Коле.       Руслан крепко обнимает Колю, прижимая его к себе. Ромадов застенчиво смеëтся, пытаясь отстраниться, но Тушенцов, понятное дело, не даёт ему вырваться. Ко всему хорошему, что замечает Руслан в Коле, относится ещë и то, что он — до чëртиков хитрая сволочь, и к тому же вредина. Руслан привык быть в центре внимания и считаться самым остроумным (читать «токсичным») человеком в любой компании, высказывания которого уж точно не оставят никого равнодушным. Однако Коля выражается излишне странно, что даже до абсурда доходит. Часто после сказанных им слов хочется подойти к окну, закурить и долго плакать… от смеха с примесью непонимания. Порой единственная цель Тушенцова при взаимодействии с Ромадовым — это переиграть и уничтожить, но всем известный факт, что закончится это всё, как обычно, словами «что ты только что, блять, сказал?», «да ты заебал!» или просто-напросто широкой улыбкой, ибо слов нет — одни эмоции.       — Долбоëб, отпусти меня, — так легко и мило смеëтся Коля, оглядываясь на Руслана.       — Нет, иди нахуй, — тот, конечно, предпочитает не нежничать, хотя очень уж хочется. — Тебе ж холодно было, сиди грейся, придурошный.       В ответ Коля лишь недовольно фыркает, а Руслан всё же продолжает:       — Я тебя люблю.       Слыша эти слова в сотый раз, Коля кротко улыбается и ласково, одними губами произносит:       — Соболезную.       Руслан с усмешкой вздыхает и поджимает губы, не скрывая всей боли. Больно оттого, что это всё шутки и не более. Он не брыкается, когда его обнимают, он не противится, когда слышит подкаты в свою сторону, иногда он даже сам гонит ситуацию в романтичную гомо-шизу. Но всë это в шутку.       Тушенцов кладëт подбородок на плечо Ромадову, на что тот снова чему-то тихонько улыбается, поворачивает голову к окну — количество разводов на стекле превышает статистику разводов в России — и с невероятно умным выражением ебала произносит:       — Пятëрочка…       — Что «Пятëрочка»?       — Ну, вон, «Пятëрочка» написано, — он показал рукой на вид за окном. Магазины и дома сменяются один за другим, а та Пятëрочка не была чем-либо примечательна.       — И нахуй ты это прочитал?       — Просто.       Руслан недоумëнно хмурится, медленно расплываясь в непонимающей улыбке. Пока он пытается сообразить, что опять происходит, Коля снова выдаёт:       — Аптека…       — Ты еблан?       — Нет, я ночь, улица, фонарь.       Не взирая на то, что они сейчас в общественном месте и могут кому-то помешать, Тушенцов смеëтся в голос, а вслед за ним и Ромадов, смеющийся лишь потому, что Руслана разносит с такого тупого юмора.       Казалось бы, Коля и Руслан сидят вместе за партой с первого класса — пусть и не в школе, но всё же, — должно же ощущаться некое родство? О тотальной ментальной связи и речи нет, они для этого слишком разные. Если с Русланом чаще всего всё предельно ясно, его шутки обычно строятся на оскорблении окружающих (хоть иногда он и выдаёт нечто, наподобие съëмок фильма «Брат 3», упоминаемых в разговоре с кучкой пьяных в ноль бомжей), то Коля — это просто Шайтан-машина, пиздец непредсказуемый. Только он придумывает авторские анекдоты о классической музыке или деятелях искусства, так буквально через две минуты он уже во всю хихикает над словом «пенис». Разные, и обоих это устраивает.       Идиллию двух звонко смеющихся подростков нарушает внезапно подошедшая старушка:       — Ох, внученьки, у меня так болит спина! Старая я уже… не могли вы уступить мне место?       «Внученьки» в момент перестают угорать на весь трамвай и в замешательстве переглядываются. С одной стороны, уступить надо, а то как-то некрасиво получается, они же воспитанные люди… воспитаные интернетом, обществом дегенератов и постиронистов. С другой — а ведь так хорошо сидят. Коле в объятиях Руслана и вправду невероятно тепло и удобно. Даже жалко теперь вставать.       Тем не менее, Ромадов подрывается с места, Тушенцов даже не заметил, как он вырвался из его крепкой хватки. А Руслан-то как сидел, так и сидит. Пригласительным жестом Коля указывает на самое комфортное место во всём трамвае, откуда он только что встал: сиденье с подогревом и обнимашками, так ещё и со стояком, упирающимся в задницу, в подарок! Мечта, а не место — табличку «место не занимать», сейчас висящую над местом кондуктора, нужно перевесить именно сюда.       — Садитесь! — проговаривает Коля с чересчур доброжелательной улыбкой, пытаясь не заржать, чтобы бедная бабушка, над которой он без стеснения решил поиздеваться, не испортила себе настроение и не прокляла всю его семью на долгие годы вперëд.       Руслан прикрывает рот рукой, пряча широченную улыбку, и смотрит в окно.       Бабушка глядит то на одного, то на другого, и глядит как на полных идиотов. Одним взглядом она явно навела порчу на обоих.       — Господи, что за дети пошли! Беспредел какой-то… — она уходит в другой конец трамвая, ворча себе под нос нечто неразборчивое.       Парни вновь дают волю смеху. По приходе домой они, может, и начнут испытывать угрызения совести, но точно не сейчас. Да даже и дома: Коля будет думать, что делать и говорить, чтоб его насмерть не убили до смерти за прыжки в окно; Руслан будет думать о Коле, представляя его в самых разных позах, прокручивая в голове моменты, когда он по случайности ëрзал, сидя у него на коленях сегодня. А карга эта им даже и не вспомнится.       — Чë стоишь-то? Садись, — Руслан с ухмылкой хлопает себя по коленям.       — Так мы приехали уже почти.       Устремив взгляд в окно, Тушенцов замечает яркую вывеску цветочного магазина, расположенного всего в сотне метров от их остановки.       Через пару мгновений двери открываются, и парни выбегают на улицу, обратно на холод. Дойдя до пешеходного перехода, они останавливаются на светофоре.       — Ну, получается, мы зайцы, — с усмешкой проговаривает Коля, перебирая в кармане горсть мелочи, подготовленную специально для оплаты за проезд.       — Да ты по жизни заяц, — Руслан ничуть не переживает о том, что они с Колей теперь лютые преступники, раз не заплатили. Злодеи ШУЕ. Волнует его только вопрос: уместно ли будет начать подкатывать в предоставленный момент.       Он аккуратно протягивает руку к покрасневшим кончикам пальцев, едва торчащим из-под длинных рукавов куртки Ромадова. Перчатки Коля, естественно, тоже не взял. Руслан берёт того за руку, продолжая оценивать еë температуру. Ситуация, конечно, плачевная: пальцы его холоднее, чем чувства к Руслану. Коля пытается отдëрнуть руку, но безрезультатно.       — Не сопротивляйся. Будешь знать, как перчатки не носить, — честно, Тушенцов был бы рад, если бы в следующий раз Коля снова забил на морозы и не надел перчатки, ибо взять себя за руку без причины он не разрешит уж точно.       Руслан смотрит на их с Колей руки и самодовольно ухмыляется. Красиво. Хоть фоткай да в сторис в инстаграм выкладывай с подписью «мой пездюк < 3». Ромадов и вправду пиздюк: ниже Руслана сантиметров так на 10 точно, задаëт глупые вопросы и вечно радуется, очаровывая прохожих задорной улыбкой. Ему бы ещё вприпрыжку ходить, так вообще бы был мечтой педофила. Но, к счастью, он — мечта, всего лишь, своего одноклассника из художки, у которого явные проблемы с агрессией и выражением эмоций в целом. Однако впридачу к этому идут ещё и невероятное чувство юмора и умение располагать к себе. И всё же дружба с Русланом охуенна.       Дождавшись зелëного света, они перебегают дорогу, и Коля, естественно, поскальзывается и чуть не падает — ничего нового.       — А если бы я тебя не держал, — он сжимает чужую ладонь сильнее, — ты бы уебался.       — Ага, и ты бы поржал надо мной лишний раз.       Без капли отрицания услышанного, Тушенцов ухмыляется. Ромадов абсолютно прав, так всё и было бы.       Они доходят до ближайшего двора, где гуляют каждый божий день после художки. Даже и неясно, зачем Коля всегда уточняет, пойдёт ли Руслан гулять после уроков. Очевидно, что да. И абсолютно никаких сомнений, куда они пойдут. Этот двор пережил множество бифов Руслана и Коли с маленькими высокомерными девочками, пережил лепку армии снежных гномиков, не пережил, разве что, только Афганскую войну, но и это исправимо, потому что, кто ж знает, что придёт в головы этим двоим, когда они в очередной раз попрутся в этот двор.       А двор этот в их скромной компании из двух человек именуется Питером. Однажды Коля и Руслан по приколу решили отправиться пешком из своей глубинки прямиком в Петербург. Шли, шли, да только устали быстро. Было принято решение назвать двор, где они остановились, Питером, и совсем неважно, что двор этот — буквально соседний от Колиного дома. Традиция называть это место так сохраняется только потому, что смешно наблюдать за реакцией незнающих людей на диалоги, где один невзначай говорит: «Пошли в Питер», а второй без какого-либо непонимания уверенно отвечает: «Пошли».       Руслан присаживается на качель и, одной рукой держась за цепочку, тихонько отталкивается ногами назад. А Коля, вместо того чтобы сесть рядом, ходит возле него кругами, снова пытаясь не замëрзнуть, потому что знает, что, если сядет на качель, то точно в скором времени сдохнет от температуры — упаси господь — 37 и 1. Посидеть в обнимку на лавочке? Боже, что за бред? Лучше же бродить из стороны в сторону и прыгать, пока тепло не станет, ага.       На горизонте не виднеются ни чересчур дерзкие шестилетки, ни вдохновение сделать что-либо всратое.       Под бледно-жёлтым светом фонарей видны неспешно кружащиеся снежинки, каждая из которых падает на высокие сугробы, тем самым делая их всё больше.       Подойдя к ближайшему сугробу, Коля рисует улыбающийся смайлик пальцем на снегу.       — Автопортрет? — подмечает Руслан.       — Конечно. Хочешь, тебя нарисую?       — Давай.       Ромадов потирает руки друг о друга, пытаясь избавиться от колючего ощущения холода, и крайне красноречиво выводит на снегу слово «пися».       — Готово.       — Ебать, спасибо.       Снова улыбка трогает губы обоих. Коля продолжает старательно вырисовывать каракули, как вдруг берёт в руки горсть снега и, сформировав шарик, бросает в Руслана со словами:       — Не за что.       Метко попадает в плечо. Тушенцов делано возмущённо набирает снега в руки и кидает снежок в ответ, промахиваясь.       Смеясь и при каждом промахе называя друг друга «лохами», они проиграли так ещë пару минут, пока Руслану не прилетело прямиком в ебало.       — Сука, Коля, мразь, я тебе этот снег щас за шиворот запихаю, — раздражённо он отряхивается и протирает глаза.       — Странные какие-то у тебя фетиши, — Коля улыбается, ничуть не виновато, будто специально целился в лицо. Он суëт руки в карманы и подходит ближе.       — Фетиши? То есть ты себя выебать разрешаешь?       — Я разрешаю тебе проводить меня до дома, потому что у меня пиздец как замёрзли руки, — он уверенно протягивает ладонь сидящему на качели Руслану. Разрешил-таки себя за ручку взять. Пусть у него и есть причины на это, ибо после игры в снежки без перчаток и вправду холодно, Руслан всё равно был рад.       Идти буквально пару десятков метров.       — Не боишься, что тебе пиздец? — интересуется Тушенцов, вспоминая то уведомление о сообщении от матери на экране блокировки телефона Ромадова. Таки не каждый день говорят домой не возвращаться.       — Не-а. Поорут и нормально.       А Коля совершенно спокоен. Ощущение, что даже Руслану эта ситуация менее безразлична. Переживания заставляют сжимать чужую ладонь чуть сильнее.       Остановившись у подъезда, они принялись прощаться.       — Я за тебя помолюсь, — парень затягивает в объятия своего любителя прыгать из окон и получать пизды от родителей. — С Богом.       — С Богом, — с ухмылкой повторяет Коля, обнимая Руслана в ответ.       Тушенцов коротко целует того в щëку и, слыша смущëнный смешок, отстраняется.       — Ну, всё, пока получается.       — Ага, давай.       Руслан направляется в сторону своего дома. Слышит у себя за спиной звук домофона, за ним — громкий хлопок двери. Он достаёт из кармана телефон, дабы посмотреть время, потому что, если уже слишком поздно, влетит ему ничуть не слабже, чем Коле. С яркого экрана взгляд цепляется за потëки кислотно-зелëной краски на пальцах, размытой подтаявшим от тепла рук снегом. Хотя тепло это явно сомнительное. Февральские морозы поражают своим холодом, и сколько бы Руслан не корил Колю за неношение перчаток, сам-то он ничуть не лучше. Зато Коля теперь носит его любимое худи, которое уже вряд ли вернëт.       Наполовину зелëные руки напоминают о том самом вырвиглазном огурце с рисунка Ромадова, что невольно снова заставляет смеяться.       Как бы ни было холодно, рядом с Колей всегда теплее. Тушенцов не винит себя за эти чувства и уж тем более не плачет по ночам от невзаимности. Просто знает, что добьётся своего. Просто уверен, что они будут вместе.