Через время, всегда

      Сакуре три. Она единственная дочь левого министра, которой пророчат прекрасное будущее. Но пока розововласое чудо слишком далеко от придворных интриг и прочей шелухи: её волнует только волчок, на основание которого маленькие пальчики никак не могут нацепить верёвку.       — Ну же, ещё чуть-чуть, — как ни пытается малышка, жгут не поддаётся. Не зацепишь — не сможешь крутить юлу. — Братик же показывал… — ручка старается сложить смутно знакомую комбинацию, но тщетно.       Время проходит: солнце всё так же нещадно палит, цикады — стрекочут, а противная игрушка не желает поддаваться. Лоб девочки уже покрылся испариной от невыносимой жары и негодования, медленно закипающего внутри.       — Ва-а-а! — разрыдалась вдруг она, яростно отбрасывая нерадивый волчок в сторону, принявшись растирать слёзы рукавами кимоно: нянечка, наверняка, потом будет гневаться за это.       — Здравствуй, малышка. Что с тобой?       Напротив возникает лицо мальчика: с виду на пару лет старше, с бледной кожей, слишком миловидным для будущего мужчины личиком, чёрными волосами и глубокими-глубокими тёмными глазами, в которых с трудом можно различить границу зрачка. Облачён неизвестный в тёмно-фиолетовые одежды — значит, тоже из благородных. Широкая улыбка его, однако, совсем не соответствует статусу будущего строгого вельможи.       — В-волчок, он… Ва-а-а… Он… — девочка перемежает всхлипы с неуклюжими попытками объясниться с незнакомцем.       — Дай-ка погляжу.       Малыш подбирает с земли упавшую игрушку и — не успевает Сакура ничего толком понять — протягивает девочке уже пригодную для использования вещицу. Крохотное создание начинает в неверии рассматривать цветастую жёлто-рыжую часть юлы, а затем — обмотанный вокруг ножки канатик. Делает всё это она с особой осторожностью, дабы усилия мальчика не пропали даром.       — Спасибо! — большие зелёные глазки искрятся радостью и неподдельным восторгом. Она уж хочет предложить поиграть вместе, как взрослый голос окликает мальчика:       — Саске, где ты? Уже пора!       — Да, иду, нянечка! — обернувшись отвечает он, а затем прощается с Сакурой. — Ещё увидимся, маленькая принцесса.       «Так, значит, его зовут Саске», — думается тогда девочке.

***

      Сакуре Харуно десять. Она уже не тщедушная малявка, а почти взрослая леди: остаётся только чуть-чуть подрасти. Сегодня мама позволила ей присутствовать на «сопоставлении ракушек». Десятки, если не сотни — они казались почти бесконечными — морских раковин, что с внутренней стороны украшены золотыми и различными другими яркими красками, с изящно выведенными мастером иероглифами и знаками азбуки. Харуно уже могла прочитать написанное и даже знала некоторые наиболее примечательные литературные шедевры, но в одиночку браться за подобное развлечение не рискнула бы, а потому оставалась лишь безмолвным наблюдателем.       — Если, расставшись, услышу       «Жду» — твой зов в шелесте сосен,       Растущих на горе Инаба.       Читает одна из дам начало, а затем искусно, будто бы играючи, подбирает подходящее продолжение среди множества возможных вариантов.       — Ни медля ни мига,       В обратный путь я пущусь.       Сакура завороженно глядит на женщину, словно та — богиня, сошедшая с картины. После чего переводит взгляд на мать, которой достаётся следующий ход. «Когда-нибудь я тоже так смогу», — думает девочка, усиленно запоминая фразы и отрывки, чтобы потом найти их в оригинальных антологиях. В неспешной и эстетично-одухотворённой атмосфере проходит ещё какое-то время, как двери-сёдзи раскрываются и снаружи доносится мальчишеский голос:       — Матушка, отец заждался Вас.       — Прошу меня простить, — женщина коротко кланяется и удаляется прочь из комнаты: только исходивший от неё слабый аромат цветов невесомо повисает в воздухе.       Родительница Сакуры что-то говорит дочурке, но та не внимает речам, а лишь мечтательно взирает на проём, в котором ещё мгновение назад виднелась тёмная макушка.       «А ты вырос, Саске».

***

      Сакуре четырнадцать. Она ото всех скрывает свою тайную увлечённость сыном вельможи Учихи. Изредка пересекается с ним и жадно запоминает каждый взгляд, каждое нечаянно брошенное слово, чтобы потом записать всё в дневнике, который таит в изголовье.       Учиха Саске не любит сладкие моти.       — Обидно, а я вот очень люблю, — бубнит Сакура, перекручивая их между пальцами.       Учиха Саске любит кошек.       — Я тоже, тоже! — задорно повторяет она, любовно, почти сокровенно выписывая слово «кот» на страницах тайной летописи.       Любимый цветок Учихи Саске — робкое соцветие вишни, что цветёт лишь раз в году.       — Не пионы или гортензии, а сакура. Я тоже — Сакура… — расплывается девчушка в блаженной улыбке, так и засыпая с заветным листочком в обнимку.

***

      Сакуре шестнадцать. Она днями напролёт обменивается письмами с Учихой Саске: посланиями не обычными, а стихотворными, такими, какими и полагается им быть в столь возвышенную эпоху. Отец не одобряет их связи: Харуно Сакура — будущая императрица, негоже ей крутить интрижки. Мать же тайно даёт разрешение на переписку, но никогда — на свидания, дабы совсем уж не идти наперекор воле супруга.       — Госпожа, Вам прислали в подарок бумагу, — коротко сообщает служанка, кланяясь и почтительно-осторожно входя в покои.       — Ах, чудесно, мне как раз она была нужна, — о том, что девушка продолжает вести свой юношеский дневник не знает никто, а об обмене посланиями с Учихой — лишь одна поверенная и ведает. Однако мало ли для чего даме могут понадобиться новенькие листы? Может, поэзию какую сочинить, дабы усладить слух императора?       Жестом Сакура приказывает прислуге выйти, а сама небрежно кладёт голову на низкий столик, мыслями и душой устремляясь куда-то далеко — туда, где её возлюбленный сейчас выполняет ответственное задание от правителя.       «Если Саске справится, то император обязательно даст добро на наш брак, и даже отец не посмеет выступить против», — утешает себя девушка, пока серебряный свет луны красивыми бликами ложится на её длинные — почти до самого пола — локоны. «Осталось только подождать, чуть-чуть», — с этой надеждой она проваливается в сладкую дрёму, в которой вновь увидит его.       — Госпожа! — служанка врывается за полночь: растрёпанная, взволнованная и бледная, точно та самая луна на небосводе.       — Что стряслось? — Сакура негодует из-за распущенности девчонки, уж собираясь отчитать ту. — Почему ты?.. — однако даму ещё более непочтительно прерывают:       — Учиха-доно погиб!       — Что?.. — в неверии шепчет девушка, стараясь сдержать подступающие слёзы, слишком быстро накатившие и застлавшие собою очи. Такого не может быть, они же только недавно сообщали друг другу последние новости.       — Учиха Саске-доно погиб!       Фраза неприятно впивается в сердце, точно обхватывая его острыми шипами. Невозможно. Слишком жестоко. Несправедливо. Мир нежной любящей девушки окрашивается тёмными красками — такого же оттенка, какого были бездонные и манящие глаза её возлюбленного…       Вскоре Харуно Сакура становится императрицей.