Через время, всегда

      Рассвет пробирается в просторное помещение — пастельно-розовыми тонами через полупрозрачные двери, ярко-рыжими — сквозь приоткрытые ставни. Птички, наряду с другой живностью, пробуждаются ото сна, начиная бодро чирикать и хаотично летать по округе, дабы набрать побольше съестного. Люди, впрочем, в такой час по обыкновению спят, однако в комнате — той самой, обуреваемой дымкой восходящего солнца — сидят в молчании двое. Широкоплечий юноша — аристократичного вида, тихий и невероятно спокойный, будто эмоции никогда не посещают его строгий лик — и девушка, разодетая в какие-то неуклюже висящие на ней одежды, что смотрит с опаской и неподдельным ужасом.       — Спой мне, — не просит, нет, приказывает.       — Д-да, господин, — тихонько отвечает служанка: напряжённая и, кажется, с трудом поддерживающая в хиленьком тельце остатки сознания — настолько ей сейчас боязно. Но что поделать? Воля хозяйки — закон.       «Сакура, глупая девка!.. Ублажишь, как того попросит… Не справишься — голову с плеч тебе», — недавние угрозы всё ещё щекочут задворки разума, отвлекая и не позволяя сосредоточиться на задуманном.       — Что-то не так, — не спрашивает, утверждает. Одного мимолётного движения чёрных очей достаточно, чтобы девица тут же постарела на пару лет.       — Н-нет, господин Учиха, я-я просто… — а голосок дрожит, вгоняя несчастную в ещё большую безнадёгу. Не сможет выполнить просьбу высокопоставленного воина, решившего остановиться во владениях её госпожи, — погибнет.       — Тогда пой, — угрозы, впрочем, от него не исходит, но Сакура не может этого понять, в голове уж разрисовав собственную казнь.       Собрав всю возможную решимость, девушка всё же начинает свою мелодию: сначала нерешительно, будто стыдливо, постепенно усиливая нажим и захватывая всё более высокие ноты. Она повествует о жившей много веков назад высокопоставленной леди, что потеряла возлюбленного, отчего отдалась беспросветной печали, точно утопающий — бушующему морю. Сакура звучит мягко, временами — надрывно, но в то же время очень печально. Из её уст переживания вымышленной героини ощущаются слишком настоящими, слишком близкими, а потому вызывают в душе Саске необъяснимую тоску. Будто бы это он — тот самый вельможа, что оставил бедную даму сердца в одиночестве.       — Достаточно.       Нет, он не способен слушать эту тоскливую повесть более ни минуты.       — Д-да, господин.       «Прелюдия закончилась, а, значит, сейчас…» — бедняжка пытается упомнить все премудрости, которыми в шутку делились с ней другие девки со двора. Кто бы знал, что эти познания понадобятся столь скоро? Она уже представляет, как сейчас юноша подойдёт ближе, заставит раздеться догола, а дальше… А что — дальше?       — Можешь идти.       Такого подарка судьбы Сакура явно не ожидала, но и переспросить у неё не хватило дерзости.       — Я сказал: иди, — повторяет воин уже настойчивее, желая как можно быстрее остаться в одиночестве. Служанка склоняется до самого пола, после чего бесшумно покидает покои Учихи.       В то утро ему неспокойно, и даже сладострастная дева, пришедшая на замену пугливой певичке, не способна утолить гложущее чувство одиночества.

***

      Минуло несколько лет. Сакура повзрослела достаточно, чтобы её сосватали одному из местных крестьян: она дорабатывала последние дни в качестве прислуги, чтобы вскоре уйти от жестокой госпожи и заняться своим домом.       Это случилось на исходе осени: зимние холода ещё не настигли сей край, но золотая и алая листва с деревьев успела опасть и рассыпаться пылью. Учиха Саске вновь остановился в том же доме, почему-то истребовав ту же неказистую девку.       — Проходи, Сакура.       Служанка была ошарашена пуще прежнего, а потому даже не обратила должного внимания на то, что аристократ выспросил и запомнил её имя, которое ему было абсолютно без надобности. Вместо этого бедная девушка вся погрузилась во внутренние терзания. «Я же вот-вот выйду замуж, за что же хозяйка так со мной? Отдать другому прямо накануне свадьбы, да где же такое видано?» — а ноги продолжали упорно следовать к юноше. Безвольно. Покорно. Обречённо.       — На всё Ваша милость, господин, — нагнулась к самым половицам, в душе молясь, чтобы гость и на сей раз ограничился одним лишь эстетическим наслаждением.       — Пой, — приказал он: так же, как и тогда.       И Сакура начала: не зная толком других песен, способных усладить слух аристократа, вновь исполнила историю о несчастных влюблённых. Натужно, грустно, но так, что пробирало до дрожи на кончиках пальцев… Не выдержав начавшейся внутри бури, юноша поднялся, подошёл к девушке — та даже не заметила, увлечённая мелодией, — и грубо повалил ту на пол.       Служанка обомлела, тут же забыла о дивных нотах и принялась судорожно искать пути к отступлению. Но их не было: только чарующие очи, что взирали на неё неотрывно.       — Г-господин Учиха… — она не смела возразить благородному, не имела власти высказать своё нежелание: девушке оставалось лишь безропотно следовать воле Учихи. Но слёзы, падающие со светлых ресниц на освещённую светом свечи кожу, были вне её воли.       — Почему? — он провёл ладонью по скуле, затем остановился на обветренных губах, скользнул по подбородку и дальше — к шее.       — Г-господин.       Юноша наклонился, вновь оглядывая взволнованную девушку, а затем припал губами к выступу на ключицах, что столь соблазнительно открывали почти распахнувшиеся одежды. Поцеловал, грубо укусил, чтобы потом зализать небольшую ранку.       — Г-господин, — она не могла сказать «нет», так что оставалось только жалобно скулить и надеяться на скорейшее окончание кошмара. Нелепый писк, впрочем, увёл юношу в другую крайность.       — Почему? — повторил Саске, смахивая влажную каплю, катившуюся по её виску. — Почему когда смотрю на тебя, мне становится так невыносимо?       Поражённая его словами, служанка распахнула очи. Какая горечь застыла на его лице! Учиха мучился, страдал, снедаемый неведомыми переживаниями. Казалось, ещё немного и он сам заплачет. Но чтобы грозный воин — и падал столь низко, отдавался низменным эмоциям?       «Что с Вами?» — хотела вопросить Сакура, но не нашла в себе смелости. Потому так и осталась лежать неподвижно, зачарованно рассматривая юношу. Более он не прикоснулся к ней в ту ночь.

***

       — Мэй, осторожнее там! — кричит женщина: розовые пряди её выбились из туго завязанной косынки, а одежда местами вымокла, потому как Сакура только возвращается с речки, где полоскала бельё.       Она умиротворённо наблюдает за дочуркой, что уже с малых лет ходит помогать: прямо сейчас пышущая энергией малышка так и норовит споткнуться о какой-нибудь незаметный камушек или поскользнуться на траве, а потому Сакура следит за ней крайне внимательно. Однако семейную идиллию прерывает прибежавшая соседка: взбудораженная и зашуганная.              — Сакура, Сакура! Беда приключилась!       — В чём дело? По какому поводу крики? — женщина старается сохранять хладнокровие, однако почему-то с каждой секундой сердце её бьётся всё быстрее, точно предчувствуя беду.       — К нам… в деревню, прибыл генерал с отрядом. Раненый, кровью истекает! Послали за знахаркой в соседнее селение, да вот, боюсь, не дотянет он.       — А мне-то какое до этого дело? — мало ли в деревне других крестьянок: помоложе да покрасивее.       — Тебя зовёт. Говорит, приведите Сакуру. А слово благородного, сама понимаешь, закон…       Дальнейшее женщина уже не слушает. «Он снова пришёл за мной», — она не знает, что за странные переживания копятся внутри, разрастаются с каждым шагом, который непослушные ноги делают по направлению к одному из домишек. Внутри — тот самый Учиха — уже возмужавший, ставший крупнее, крепче и не единожды испытавший боль от клинка и от потери товарища.       — Ты пришла… — не говорит, практически сипит раненый: алые следы на его форме столь некстати портят момент долгожданной встречи.       — Господин, — она глядит на него как-то сочувственно, горестно и проникновенно: будто бы все те годы разлуки не значили ничего. Сакура и сама не может объяснить подобное сердоболие, но, в конце-то концов, он же не сделал с ней ничего дурного, так с чего не любить его?       — Сакура… — глаза его уже подёрнулись мутной поволокой: он почти не различает предметы вокруг, но держится, упиваясь этим нежным розовым пятном.       — Господин… — всё же, он слишком молод, чтобы умирать. В груди женщины что-то неприятно скребётся, заставляя дотронуться до широкой ладони и мягко обхватить её.       — Спой… мне.       И Сакура заливается дивной песней, точно соловей по утру: сказ о благородной даме и вельможе, что слишком рано оставил её. Генерал отдаётся смерти с улыбкой на устах.