Мы встретимся на Танабату в лимонной роще…

Ты сделана из огня,

Ты соткана из цветов,

Ты создана для меня из самых светлых снов.

Ты спрятана за дождём,

Украдена темнотой,

Но солнечным ясным днём мы встретимся с тобой…

…мы встретимся с тобой.

«Ты сделана из огня», автор текста Карен Кавалерян

      По пути в Танзаку снег несколько раз переходит в дождь и обратно. Дороги размыты, но огромные, независимые друг от друга колёса ролехода справляются со слякостью без труда. Водитель Инузука ругается, но, как говорится, везёт нас по высшему разряду: ход машины плавный и никакой болтанки и в помине нет.       Танзаку изменился, теперь он похож не на курортный городок с игорными домами, который наводнили пришлые шиноби, а на военную заставу. Сады, аллеи, витые ограды — это осталось от туристических отелей, где и по сей день останавливаются желающие полюбоваться на старинный самурайский дворец. Оборонительные укрепления, камеры наблюдения, сетки и ворота полигонов — это свидетельства военного уклада Скрытой Деревни. Резиденция и вовсе напоминает что-то среднее между крепостью и усадьбой. Большое трёхэтажное здание из крепких брёвен и каменной кладки с резьбой охранных фуин, трубы чернеют над многоярусной черепичной крышей, и дым поднимается в небо, низкое и пасмурное, а оно в ответ сыплет мелкий снег, бахромой укрывающий ближайшую рощу. От пейзажа так и веет надёжностью и свежим умиротворяющим покоем. Хм… наверное, мне это даже нравится.       Зал приёма гостей оказывается такой же помесью изысканности и практичности шинобского зимовья. С одной стороны оружие вдоль стен, медвежья шкура вместо ковра, отблески от электрического камина на полированных деревянных панелях. С другой — изогнутые полосатые диванчики с позолоченной окантовкой, гравюры на стенах, хрустальная люстра под лепным алебастровым потолком, где исправно горят все светодиоды. Это-то от какого стиля?       Из гостей только мы с Тонери, хотя Тонери никто не звал. Нас сопровождает Мицуки, а на подходе к резиденции присоединяются ещё два шиноби. Волосы одного собраны в высокий хвост, что характерно для клана Нара, второй косит в нашу сторону белые глаза с сиреневым отблеском, получается, мой родственник из Хьюга. Должностные лица? Конвой? Но они не могут не понимать, что в случае чего их силы — нам не помеха.       Первая, кого я вижу в зале — Ремон Сарутоби. Жалко-маленькая в кресле-каталке, совсем седая и морщинистая, едва держит голову на слабой шее. На забавной беретке красуется неизменная заколка с красным цветком. Светло-карие глаза выцвели, и единственное, что в Ремон осталось неизменным — родинка под губой.       Подслеповато щурится в мою сторону и шамкает:       — Бору… Борушики-сама! — голос дребезжащий, голова и руки мелко трясутся. Словно вся её красота и жизненная сила были отданы детям, внукам, целому поколению Сарутоби, которое она оставит после себя.       — Ремон-сан! — вежливо кланяюсь я, и из уважения к старости кланяется и Тонери.       Каталку держит за ручки женщина слегка за тридцать, пышное тёмное каре и легкомысленное зелёное трико выдают уроженку клана Ли, но я чувствую, как поле сверхчастиц вокруг неё распадается на мелкие независимые фрагменты. И на щеке в виде экзотической мушки сидит жук. Как так вышло, что смешалась кровь Ли и Абураме?       — Приветствую у нас дома, — Ремон откидывает голову на спинку кресла. — Гостям мы рады. А где ж… где ж наша деточка? Наша Сарада-тян? Совсем уж невестушка…       Ли-Абураме наклоняется к Ремон и громко говорит на ухо:       — Тренируется!       — А? — не слышит та.       У меня сердце сжимается от грусти. Почему-то очень больно видеть немощь, вкупе со смертью на пороге, тех, кого я застал молодыми и полными сил. Если бы я старел одновременно с ними, если бы каждый день видел мимолётные изменения, то привык бы, не шокировался так…       — Са-ра-да-тян тре-ни-ру-ет-ся с Сас-ке-саном! — громко повторяет Ли. — С утра ещё ушли!       Меня словно окунает в прошлое. Непонимающе поворачиваюсь к Мицуки.       — Именно с Саске, — улыбается тот.       — Мицуки, хватит этой лжи!       — Хорошо, хорошо, Саске Сарутоби — её приёмный брат. Я создал Сараду, это так, но не я её воспитывал. Воспитывали Конохамару-сенсей, Ремон-сан, их семья.       Саске — в честь легендарного отца Третьего Хокаге?       — Мне следовало бы догадаться. Не представляю тебя в роли чьего-то родителя.       — Признаю, возиться с детьми — не моё. Я слишком ценю свой опыт, чтобы им делиться. Вероятно, я застыл в стазисе, как и ты. Главное в вечной жизни — найти себе отдушину, пламенную страсть, и жить, гореть ею. И я сейчас не о женщинах, женщину может отнять злой рок. И тогда ты обречён хранить верность ушедшему образу. Нецелесообразно.       Я невольно задумываюсь, обо мне он или о самом себе? За долгие годы у Мицуки наверняка накопился свой багаж потерь. Возникший искусственно, назло всем богам и природам, непонятый, отличающийся, держащийся особняком — его дом всегда с краю чужого счастья. Мицуки был преданной тенью нашей пары с Сарадой. Кем он стал теперь?       — Следует найти что-то, что никто у тебя не отнимет, — делится Мицуки.       Жить чем-то, что нельзя отнять…       — Что-то я раньше не замечал за тобой тяги к науке или искусству, — и невольно вспоминаю Химу.       — Моё призвание — обеспечить безопасность Страны Огня.       Нара и Хьюга на это кивают. Похвальная приверженность.       — Взаимовыгодное сотрудничество со Страной Земли — наша общая заслуга, — Мицуки говорит «наша», включая в круг своих подчинённых, но я расшифровываю это как «моя». — Создание буферной зоны — Страны Дерева — между нами и пустыней осуществлено благодаря нашему проекту.       — Старой мозгоклюйке Йодо всё неймётся, — поддакивает Нара.       — Давно бы разобрались с ней, — замечаю я, пока Тонери играет в привычную молчанку.       — Зачем? — пожимает плечами Мицуки. — Мы в достаточной степени изучили, что это за зверёк и что от неё ждать. В какой-то мере она прикормленная. А убери мы её, и кто займёт освободившееся место? Насколько адекватный лидер? И пока мы будет его отрабатывать, что успеет натворить Братство Песка?       Мицуки как всегда мудрый, хоть и гордый до снобизма. И ещё не особо искренний, но я с высоты нынешнего опыта считаю это правильным — быть искренним перед незнакомцами, а мы сейчас именно такие — признак либо глупости, либо самоуверенности, что такая же глупость по сути. Но держится он отменно, неискренность компенсирует даже не лестью, это было бы слишком низко, а умелой заинтересованностью в собеседнике.       — А Страну Дерева устраивает положение буфера? — спрашиваю я.       — Власть там делят потомки Ямато-сана и Сая Яманака. Их, как лучших АНБУ, отрядили руководить этим неспокойным приграничьем. Ну а ты, помнится, сорок шесть лет назад обещал мне дезактивацию Скрытого Облака. До сих пор жду. Территория стратегически выгодна, опять же, выход к морю нам не помешал бы, учитывая возрастающую мощь Страны Воды. Но ты и дорогу на Землю забыл, пришлось исхитриться, чтобы вызвать тебя сюда.       — А вы, жених, любите нашу Сараду-тян? — подаёт голосок Ремон, которая в перипетии политических игр не вникает.       Все молчат, и никто не спешит мне на выручку.       — Это всего лишь омиай, — кашлянув, произношу я. — Встреча. Ещё ничего не решено.       — Она ж наша доченька.       Это ясно.       Дверь распахивается, и, опираясь на клюку, появляется… сначала я думаю, что Третий Хокаге, материализовавшийся из учебника истории. Но вошедший выше ростом, чуть сгорбленный, без извечной трубки, а глаза — синие.       — Братюня Конохамару… — вырывается у меня с какой-то непонятной радостью. Поневоле застываю по стойке смирно. Эмоции сумбурные, и их слишком много.       Он смотрит на меня цепко и слегка устало. После кивает, и, стуча палкой, проходит и усаживается рядом с женой.       — Давненько не виделись, коре, — голос у него слабый, и приходится вслушиваться, чтобы разобрать слова.       — Давненько, — киваю я. Не знаю, чего мне больше хочется. Обнять? Сыграть в прежнего Боруто? Корчить безразличие Ооцуцуки? Замирать от жалости?       — Совсем не изменился, прохвост.       — Ты… вы тоже, — вру я.       — Да уж куда мне, — еле слышно смеётся он. — Совсем сдал.       — Что ты... вы на себя наговариваете! Вы ещё молодцом, всех нас переживёте!       — На покой хочу, — он кивает жене, и та в ответ прикрывает глаза. — Назначу вместо себя Шикамуру. А, Шикамура?       — Не-е, не-е, я лучше секретарём! — отмахивается Нара. — Зачем мне лишний мозговынос? Вон Мицуки-сан продуманный, сколько ему предлагали, а он в отказную. Лучше Харуку назначьте!       Хьюга на это выразительно качает головой. Значит, если Нара — секретарь, то непредставленный Хьюга, вероятно, также высшее должностное лицо. Глава АНБУ?       — Я бы с вашего позволения познакомился с будущим Десятым Хокаге, — подаёт голос Тонери. — Как я понимаю, нам с ним придётся иметь дело при следующем сборе урожая?       — Ох, — трёт виски Шикамура. — У меня заранее башка трещит… Ну что ж, сперва я обговорил бы точные сроки и место встречи, — лень в его голосе уступает место собранности. — Если мы будем иметь на руках прейскурант ваших требований, подготовка пройдёт быстро, в срок, и накладок не возникнет.       — Говорю ж, справится, — хмыкает Конохамару. — Что скажешь, Ремон-сан?       Та уже спит. Сиделка, или кто она там, наклоняется к Ремон, потом вполголоса объявляет, что они уходят. Я смотрю, как она уверенно выкатывает госпожу из общего зала.       — Хорошая, наверное, телохранительница, — подмечаю я.       — Главное — отличный медик, — отвечает Мицуки.       Ирьёниндзюцу-то у неё откуда? Что за кровь в ней намешана? И как я отстал от жизни Деревни, раз всё вокруг непривычное и словно вывернутое наизнанку!       Но они живут. Неплохо живут. Страна Огня по-прежнему в лидерах этого мира. Не считая мелких стычек, обстановка спокойная, а конфликты решаются на полях дипломатии. Может, на этих саммитах всё насквозь гнилое и ведутся грязные подковёрные игры, но худой мир лучше доброй войны, не так ли?       — Боруто, братишка, — строго обращается Конохамару, — ты серьёзен по отношению к Сараде-тян?       Поворачиваюсь к, мать его, накодо Мицуки, вопросительно вскинув бровь. Что он им наврал? Что я, узнав о здешней Сараде, сам прискакал свататься?       Если честно, я до сих пор не знаю, зачем я в Танзаку. Увижу девушку, как две капли воды похожую на неё. По сути сестру-близнеца. Но это совсем другая личность. И что дальше я намерен делать?       А что самое поразительное, на эту самую встречу я и не тороплюсь. Всё оттягиваю и оттягиваю момент. Как в детстве, дорвавшись до лимитированной игры, не запускаю сразу, а любуюсь на упаковку, смакую предвкушение, зная, что желанное уже у меня в руках, и теперь можно подольше насладиться самим фактом обладания.       — Давайте считать, что я навещаю родные края. Все решения будут приниматься позже, — и ловлю себя на том, что повторяю первоначальные наставления Юишики.       — Если поиграешься с ней… разобьёшь ей сердце…       — Господин Восьмой, у меня нет цели заводить отношения. Я уже не в том возрасте. Если вы настаиваете, я даже не заговорю с ней, обещаю.       — Ну так и я не заставлю её ничего делать против воли, — соглашается Конохамару. — Не очень верю в выгоды этого политического союза. Сынки, давайте все выскажутся, взвесим за и против этого омиай, только скоренько, в темпе. Мицуки, надеюсь, ты обещал гостям праздничный обед? Хорошо. Домашний лимонад готов, и дочка уже напекла наш фирменный расенган.       Вид у меня, наверное, совсем поражённый.       — Печенье с корицей в форме завитушки, — подсказывает Мицуки и хитро жмурится. Греется у камина как сытый разомлевший змей.       Конохамару заходится в сухом кашле. Тонери припоминает, что его просили предоставить прейскурант того, какое пособничество пригодится нам в жатве, Шикамура, зевнув, включается в обсуждение. Второй ниндзя, до боли напоминающий родню со стороны матери, говорит редко, но метко. А я чувствую себя лишним. Можно подумать, что их разлюбезная Сарада-тян выходит замуж не за меня, а за прейскуранты, договоры с Ооцуцуки, требования Тонери, а также за мечты Юишики о джоганах и риннешаринганах. Моим мнением не интересуются, и, скорее всего, моя роль в этом балагане уже определена.       Конохамару происходящее не по душе, если он растил Сараду-тян как родную, он явно не желает ей такой судьбы. Если только не удостоверится, что у нас реальные чувства. Но даже тогда я не дам ему гарантий её безопасности. Ремон чисто по-женски переживает. Тонери категорически против, его больше занимает будущее сотрудничество с Шикамурой. Чего добивается Мицуки — знает лишь он сам.       Я незаметно открываю внутри самого себя червоточину и просачиваюсь в неё, оставляя на своём месте клона. Лучше пройдусь по окрестностям, подышу свежим воздухом.       Дождь завершился, и тёмные тучи ушли за гору Танзаку. Солнце сверкает в разрывах облаков, сначала свет приглушённый, похожий на отблеск далёкого костра в ночи, но небо быстро наливается синью, и вскоре лучи слепят глаза, а выпавший снег стекает с черепичных крыш сосульками. Отовсюду стучит задорная капель. Зимы в Танзаку мягкие, хоть и не настолько, как в Конохе моего детства, и холод здесь надолго не задерживается. Многие деревья даже не скинули листву, и душа почему-то наполняется весной. Солнце, тепло, птичьи трели...       Миную здание с баннером «Высший Университет Шиноби». Это ещё что такое? Вокруг гурьба молодёжи, гул голосов, приветственные крики, объятия девчат. Пробираюсь между шумных стаек, накинув хенге какого-то парня, и сам заражаюсь их юностью и жаждой жизни.       На соседней улице гудят машины, воздух пронизан волнами мобильной связи, слева подростки снимают на видео кульбиты на скейтах, справа по тротуару чинно вышагивают две женщины с цветастыми бумажными пакетами. На скамейке старик читает газету и что-то обсуждает с вороном, у которого на шее повязана косынка. Призывная птица?       Сворачиваю с главной дороги, ухожу выше, по ступенькам, петляющим между дворами, мимо припаркованных велосипедов, на миг вздрагивая, когда надо мной по воздушным путям метрополитена проносится поезд на магнитной подушке. Всё совсем другое. Я окончательно заблудился, потому что нет той дороги, которая вела от главного храма к дому Сарады. А вот сам храм есть. И самурайский замок на склоне горы — тоже, вижу у него вереницу автобусов. Туристы?       — Поберегись! — раздаётся детский крик.       Одновременно засекаю сгусток летящих в меня сверхчастиц. Недостаточно спрессованный, разматывающийся по пути в вихревое облако. Отклоняюсь, пропуская технику мимо себя, и она врезается и корёжит чей-то почтовый ящик. С проводов разлетаются гневно чирикающие воробьи.       — Чёй-то ты тут ходишь, дядь? — передо мной с забора спрыгивает мальчишка лет десяти. Куртка залихватски расстёгнута, из кармана торчит шапка, наверняка уходя из дома, надел под бдительным взглядом матери, а за поворотом стянул. Белобрысые волосы торчат во все стороны, а огромные синие глазищи смотрят с явным любопытством.       — А что, нельзя? — возмущаюсь я. — Ты меня чуть не задел!       — Я тренюсь! — пыжится мальчишка. — Тут никто не ходит и треням не мешат! Дядь, типа сорян, но я продолжу, а ты иди, иди, куда те там надо. Гражданским тут опасно!       — А ты ниндзя? — машинально говорю я. Солнце припекает, ветра нет, и тепло укутывает в свои объятия. Пахнет капелью, талым снегом и почему-то хлебом. Рядом пекарня?       — Канешн! Запомни моё имя, я Наруто, Десятый Хокаге!       Несмотря на яркий свет, в глазах вдруг темнеет.       — Эй-эй, ты чё? Тебя всё-таки задел расик? Дядь!       — Я в норме, — шепчу я. — Старая контузия.       — М-м… Контузия? Так ты всё-таки ниндзя! Словил контузию на миротворческой миссии в Стране Железа? Хошь, автограф черкну? Когда я стану Хокаге, загонишь на i-ярмарке за три косаря! На грамотную больничку хватит. А я точно стану, стопроц! Я ж сам досточтимый правнук Наруто Сарутоби, коре!       И я улыбаюсь, смотря на пацанёнка. Светлые лохмы от прабабушки Ремон, синие глаза от прадедушки Конохамару. И имя и воспитание из рассказов о великом Седьмом Хокаге.       Жизнь всё-таки странная штука. Идёт по восходящей, но движется спиралью. И сейчас настало время нового витка.       Я снова вдыхаю неповторимый воздух. Чистый, сладкий, прозрачно-вкусный из-за близких гор. Не хлор, не фтор, не вулканические выбросы и не парниковые газы, а воздух знакомой любимой планеты…       — А тебя не учили не разговаривать с незнакомцами?       — Шиноби не боятся!       — Формируя расенган, держи концентрацию до последнего. Он уже улетел с ладони, а ты должен продолжать его спрессовывать, ясно?       — Н-да?.. — Наруто чешет основанием ладони покрасневший нос. — Дельно, сенкью, учту! А чекни, чё у меня есть!       Он протягивает руку, ладонь вся в порезах от расенгана и даже в пластырях. Обвиваясь петлями вокруг запястья, из-под рукава выползает белая змейка. Знакомая животина.       — Где взял? — заговорщицки шепчу я. С такой защитой пацану точно бояться нечего. А я с ним даже не играю ребёнка, а словно сам возвращаюсь на десятилетия назад, и время стремительно отматывает стрелки часов.       — Ты тока меня не заложи, лады? Спёр у дяди Мицуки! Прикормил, а потом она сама ко мне сбежала, чесслово! Красава, да? А дяде Мицуки чё, у него таких ещё туча.       Дядя Мицуки наверняка в курсе, куда дезертировала одна из его змей, не исключаю, что он сам это и подстроил, чтобы оберегать неугомонного досточтимого правнука.       Но я знаю змее ещё одно применение, помимо погладить, попугать девчонок и изучить цирковые трюки. Мицуки умеет видеть глазами своих змей, но этот поток информации я могу размотать вспять.       — Можно? — медленно подставляю руку. Змея пробует воздух над ладонью кончиком языка и переползает ко мне. Наверное, ещё остались в их выводке паттерны того, что я друг, сокомандник, тот, кого следует считать вторым или третьим после хозяина и тоже защищать.       Прищуриваю правый глаз, вызывая джоган. Вижу связь по сверхчастицам, тянусь к другому абоненту. Интересно, Мицуки с остальными всё ещё в резиденции? Обсуждают меня?       Мимолётно касаюсь сознания клона, который взахлёб болтает о прежних миссиях с устало опирающимся на клюку Конохамару. Братюня пересказывает бой с якудза Снега уже третий раз. Шикамура Нара и Харука Хьюга рядом. Мицуки и Тонери нет.       Подключаюсь к восприятию Мицуки. Виртуозно, тончайше, чтобы он не заметил. Держу картинку в голове, параллельно объясняя Наруто что-то по расенгану. Он восторженно кричит, что это понятнее, чем трындёж прадеда, и пытается двумя руками сформировать технику, а я направляю. Может, ему одиноко? Раз он пристаёт с общением к взрослым, значит, ему не хватает взаимодействия со сверстниками? Впрочем, это не моё дело, но чем-то ностальгически напоминает батю, каким я увидел его, переместившись как-то во времена его детства.       Прошлое оказалось на редкость детерминированной штукой. Устройства Ооцуцуки могут перенести по времени назад, но лишь как наблюдателя. И что бы ты не делал, изменить прошлое не удастся, а все твои потуги самым парадоксальным образом приведут к той ситуации, что сложилась в настоящем. Это доказано. И потому мне не стереть факта гибели Сарады.       И долго жить не в своём времени не получится, континуум медленно распылит, ликвидирует лишний элемент. И умереть тебе не дадут, наши хронопатрули работают как часы и выдворят любого нарушителя.       А ещё ловлю себя на мысли, что всё вокруг: Танзаку, дети, внуки, ворчание по поводу нового поколения, воспоминания былых дней — всё это могло бы быть у меня. Это могла быть моя жизнь. Могла. Но не стала.       — …добиваюсь лишь того, чтобы ты прекратил это безумие, — доносится голос Тонери, переставшего расшаркиваться в ядовитой вежливости. Я переношу внимание на внутреннюю сцену перед глазами.       — Вы, я смотрю, не в восторге, — тон у Мицуки аналогично мягкий. Будто они не ссорятся, а тихонько переговариваются, как старые добрые приятели. Вот только я знаю, какая убийственная сталь скрывается за бархатом их интонаций.       — Это погубит Боруто, — Тонери опирается об ограждение. Они либо на открытой галерее, либо на крыше. Раньше в Конохе все важные дела вершились на крыше резиденции. — Он будет вынужден лавировать между кланом Ооцуцуки-но Шики и боязнью ранить чувства этой новой Сарады. А Боруто ставит тех, кого считает семьёй, превыше остального. На это и расчёт, не так ли? Но клану Шики не понравится, если поставки плодов с вашей планеты сократятся или вовсе сойдут на нет. Они этого не потерпят. Боруто не убьют, нет, слишком ценный генетический материал, но превратят в безропотного слугу. Есть вещи похуже смерти.       Недостаточно сконцентрированный расенган опять долбит по почтовому ящику. Терпеливо втолковываю теорию Наруто, пока мысли лихорадочно заняты беседой двух моих Немезид.       — А разве вам это не выгодно? — судя по покосившейся картинке, Мицуки склонил голову. Непривычно воспринимать мир с его ракурса. — Вы избавитесь от напарника. Либо он станет вашем безмозглым слугой, и можно не тревожится, кого принесут в жертву при взращивании нового Древа.       Мицуки это серьёзно??       Ах ты ж змея… Ради пары десятилетий отсрочки для своей планеты ты готов заложить меня…       — Позволь мне самому блюсти свои выгоды, — отрезает Тонери. Мимолётно поджатые губы, и это значит, что он раздражён, его проняло. — В данный момент мне не нужно, чтобы Боруто заканчивал так. Потому я сделаю всё, чтобы расстроить этот омиай.       Я лихорадочно пытаюсь сложить два и два. Тонери поддерживал Юишики в вопросе моей женитьбы. Но прочил мне в супруги желательно кого-нибудь из стороннего клана. Лучшим вариантом считал дев из Ооцуцуки-но Хана, ведь тогда, оступись я перед Юишики, она не сможет мне серьёзно навредить, так как надо мной будет раскинут зонтик покровительства иного клана Ооцуцуки. Да и глава Хана не прочь заполучить редкий джоган в генофонд.       Потому меня и сбило с толку, что Тонери, всегда радевший за мою женитьбу, вдруг в штыки воспринял деву Учиха. Что же, он действительно держит меня за дурака, который позволит какой-то девчонке управлять собой? Будь она хоть тысячу раз на одно лицо с Сарадой, она не Сарада!       Но всё-таки… Всё-таки Мицуки делает верный вывод, моё падение Тонери выгодно, так почему же?       — Проверим, кто из нас быстрее убедит Боруто? — Мицуки прямо смотрит на оппонента, тогда как Тонери прикрывает тенсейганы от ярких лучей ладонью, приложенной ко лбу козырьком. Его глаза слезятся с непривычки. Мицуки, как всякая змея, способен без ущерба смотреть на солнце.       — Верю, что ты так хорошо знаешь Боруто, что тебе известны все рычаги воздействия, — Тонери отступает в тень от деревянного перекрытия. — Но я не для того просил тебя сблизиться с ним, чтобы ты в итоге его погубил. Ты должен был его защищать, таков твой завет и смысл жизни, разве отец не рассказал тебе?       Воцаряется тишина. Лишь капель выстукивает задумчивую мелодию, словно кто-то нажимает клавиши рояля. Тонко свистит зарождающийся на детской ладошке расенган. Наруто улыбается от уха до уха, у него наконец получается, как надо!       Такая же широкая улыбка у Химавари. Как она смеётся нам с голографии на приборной доске нашего челнока. В какие бы дерьмовые дебри нас не забросило, её трёхмерное изображение, зацикленный отрезок, где она кружится волчком и улыбается, откидывая с лица волосы, зарождает в сердце надежду, что мы со всем справимся.       Тонери без возражений согласился на эту фотографию. Они с Химавари переписывались, обсуждая трансформацию, через которую проходили оба. Они проводили реабилитацию в одних и тех же санаториях.       Хима так похожа на маму…       А что, если Тонери не просто опекает дочь женщины, которую когда-то любил? Что, если своё остывшее или неостывшее чувство, пёс его разберёт, он транслирует на Химавари? И тогда, если со мной что-то случится… Хима же никогда его не простит! Проклянёт, возненавидит. И уж точно ни разу не взглянет благосклонно. Она повторяет, что мы напарники, что должны выручать друг друга, это её позиция, и чихать ей на принятые у Ооцуцуки правила!       Я слышу тихий смех Мицуки:       — Ваши договорённости с моим родителем — это только ваше дело. Меня не надо сюда приплетать. Я не просил приводить меня в этот мир, это чисто желание родителя. И я ничего ему не должен. Дети ничего не должны своим родителям.       — Ты уверен, что тебе известно всё? — чётко выделяет слова Тонери.       — Уверен, — режет Мицуки.       — Мятежное лунное дитя.       — Это имя, которые вы придумали, верно? «Ми» — от «би», «красивый», «цуки» — от «луна». Вот только родитель изменил иероглифы на «ми» — «змея как животное гороскопа» и «цуки» — архаичное «сосуд». И знаете, «луну» в своё имя я вернул сам, случайно, когда сбежал и впервые, как мне тогда, потерявшему память, мнилось, видел сияющее во всей красе полнолуние. Но «ми» в моём имени осталось «змеёй». Я «змеиная луна», и лучше вам это учесть в ваших логических выкладках.       О чём они? Да, меня частенько поражала их внешняя схожесть. Тонери и Мицуки. Высокие, кудрявые, цвет волос, передавшийся через тьму поколений от истинных Ооцуцуки, от Кагуи, о которой я без содрогания вспомнить не могу. Да, я видел однажды, как резонировали их сверхчастицы. Тонери жил на Луне, Мицуки ещё ребёнком завораживал её свет. Но разве это имеет под собой подоплёку?       — Ужели ты так же бесчестен, как твой отец-отступник? — спрашивает Тонери.       — Давайте разложим всё по полочкам. С кем у вас был договор? С моим родителем? Из-за того, что в ту пору у него был пунктик на Режим Мудреца?       Припоминаю, что Мицуки рассказывал мне что-то подобное, давным-давно, когда мы генинами катались на крышах поездов. Я разболтался про маму, которая на самом деле никакая не домохозяйка, а великий воин, а Мицуки в ответ поведал, что когда Орочимару впервые нашёл Пещеры Рьючи и змеиных мудрецов, он не смог покорить природную чакру и был высмеян. Энергии его тела оказалось недостаточно для поддержания техники. Он освоил Режим Мудреца много позже, но, как говорится, осадочек остался.       Мицуки тем временем терпеливо поясняет:       — Своим наследникам родитель желал самого лучшего и пришёл к выводу, что клетки Ооцуцуки дадут ему нужный резерв энергии. Коноха отказала в выдаче образцов крови, так как тогда их союзные отношения ещё только устанавливались. И родитель отыскал вас, верно? И змеи перенесли его на Луну своими тропами. И вы пожертвовали десять миллилитров крови, о, какой щедрый дар, взамен на то, что получившееся дитя станет телохранителем ещё нерождённого ребёнка Хинаты-сан, пока вам самому запрещено покидать Луну.       Что? Уже не впервой почва уплывает у меня из-под ног. И всё переворачивается на голову. Досадное чувство, когда вокруг тебя плетут интриги, а ты узнаешь об этом последним.       Значит, Мицуки никогда не был мне другом? Всего лишь выполнял задание?       — Родителю в ту пору дозволялось экспериментировать только со своими клетками. Во мне его ДНК, хоть и немного модифицированная, например, чтобы включить ценные рецессивные гены. Но митохондриальная ДНК — мДНК — отвечающая за энергетический баланс, ваша. мДНК Ооцуцуки, которая без труда обеспечит приток необработанных сверхчастиц, не прошедших ментальный фильтр, так называемую природную чакру для Режима Мудреца. Ведь мудрецы, и змеиные, и жабьи, и черепашьи, и псовые, и кошачьи, и многие другие — все они порождения выброса чакры Кагуи. Все эти явления — одного истока. И хотя родитель догадался, что у вас, Тонери, от Ооцуцуки лишь фамилия, и по генотипу вы не больший Ооцуцуки, чем любой рядовой Хьюга, ваших митохондрий всё же оказалось достаточно. Я нигде не ошибся?       Митохондрии… Органеллы, присутствующие в каждой клетке, обладающие собственной ДНК, независимой от ДНК ядра. Митохондрии, отвечающие за выработку энергии. Следовательно, влияющие на метаболизм. Косвенно ускоряющие рост. Пропускающие через себя сверхчастицы таких объёмов, что это блокирует выработку меланина, как следствие кожа становится белой, а волосы приобретают характерный оттенок Ооцуцуки…       — На базе вашего материала был создан Лог, преемник дел насущных и земных, когда родитель окончательно уйдёт в науку, а я… что ж, я, второе дитя, был отослан в Коноху к своему Солнцу, как родитель и обещал. Я появился там тотчас, как вы это запросили, как только засекли пробой скрытого измерения Кагуи. К счастью, это оказался всего лишь нуэ. А знаете, каким образом меня готовили? Гоняли по всем кругам психологического ада, чтобы стимулировать Режим Мудреца, и подкидывали статьи о процветающей Конохе, чтобы я думал, что наткнулся на них случайно, и загорелся идеей переехать туда. И после, возможно, подружился с детьми Хинаты-сан и стал их оберегать. А когда я срывал планы родителя раз за разом, мне стирали память, пока от неё не остались жалкие клочья. И сам я становился моральной развалиной. На шестой попытке Лог догадался, что буклеты и путеводители по Конохе мало заинтересуют ребёнка, и подложил в свиток-контейнер вырезку из газеты с интервью и фотографией Боруто. Мне в лоб указали мою цель. И я поверил, что это моё собственное решение — познакомиться с мальчиком, у которого весёлая жизнь и много друзей, и самому захотеть изучить его, подражать и стать таким же.       Я слышу об этом впервые. И, может быть, начинаю сочувствовать Мицуки. Его тоже, получается, использовали вслепую, как инструмент.       И в его таких спокойных словах явно сквозит обида недолюбленного ребёнка.       — Оставим в покое этическую сторону вопроса, — горько усмехается Мицуки. — Из чистых фактов отметим то, что родитель сдержал своё слово. И я был верным псом Боруто даже когда вас, как вы правильно предвидели, вывел из игры Урашики Ооцуцуки. Договор исполнен, так где же нарушение? Дальше начинаются моя воля и мои решения. И я вам лично ничего не обещал, не так ли? Полагаю, не стоит величать вас родитель номер два, обойдёмся без этих пошлостей.        Я знаю, с каких пор прекратилось слепое подчинение Мицуки мне. Не из-за ревности к Сараде, нет-нет, хотя и поэтому тоже. А когда я, живой и невредимый, появился перед ним, уже оплакавшим меня и научившимся без меня жить. Я был центром его маленькой искусственной Вселенной, он, как младенец, только открывал её, учился выстраивать отношения с миром, что разворачивался перед ним неизведанным полотном, и я был проводником, на которого следует равняться. Жестоко с ним, по сути, поступили взрослые, навязав эти чувства…       Но я предал Мицуки. Ушёл, не предупредив, что моя якобы смерть — фикция. Разрушил его жизнь. А потом явился как ни в чём не бывало, даже не пытаясь понять, через что ему пришлось пройти. Солнце бы так не поступило. И с тех пор я перестал им быть. И все мои недочёты и косяки, раньше им незамечаемые, проступили чётко. И, наверное, жутко бесили.       А я бесился, потому что ревновал к Сараде. Дураки мы оба. Инфантильные дети.       — И всё же… — вздыхает Тонери, который для Мицуки, конечно, не родитель, а просто донор, но донор не какого-то определённого органа, а митохондрий, что живут в каждой клетке тела. А Мицуки — не его дитя, а реципиент. Ничего личного, и оба это осознают, у меня сомнений нет. — Всё же я задумывал, что ты поможешь Боруто, когда придёт очередной Ооцуцуки. И пусть я не знал, кто такие Ооцуцуки, откуда они являются, сколько их… Я всего лишь надеялся, что ты его спасёшь, а не подведёшь под удар, под очередную проблему невозможного выбора, как ты сейчас планируешь.       — Это только ему решать. Я ничего не должен тебе или родителю. Боруто ничего не будет должен мне.       — Не верю ни одному твоему обещанию. Никакого омиая не состоится, чего бы это мне не стоило.       — Вау!! — кричит над ухом Наруто. — Зацени, так, так, у меня получилось, коре?       Я сдержанно улыбаюсь. Ясные детские глаза светятся незамутнённым восторгом. Полноценный расенган озаряет округу бело-синим свечением, словно крохотная нейтронная звезда.       — Ништяк! — я поднимаю вверх большой палец, хотя наверняка этот жест сейчас старомодный. — Только тренируйся на полигонах, ага?       — Не хочу с пацанами… Опять будут гнобить, что я правнук Хокаге, что я мажор, отстой, туды-сюды…       И снова ностальгия берёт меня в плен. И я не знаю, какой дать совет. Каждый сам выпутывается из подростковых проблем, универсального рецепта нет, ибо слишком много мелких различий, что влияют на итоговую картину.       — А ты будь сильнее всех, — голос вопреки всему звучит уверенно. — Реальному пацану не надо доказывать, что он реальный пацан, он и так это знает. Главное — не терять уверенность, что ты крут, и никогда этого не забывать. Ладно, мне пора на встречу со старыми приятелями, а то они там, боюсь, без меня морды друг другу бить начнут.       — А мы ещё увидимся? — спрашивает Наруто, принимая из моих рук обратно змейку. — Надо ж довести до ума расик.       — Увидимся, — неохотно отвечаю я. В играх после таких слов поднимают флаг смерти.       Направление я чувствую верно, но, следуя проулками и задними дворами, натыкаясь на штакетники, запертые ворота и тупики, поневоле заплутаешь. В итоге выхожу к резиденции со стороны лимонной рощи. Плоды почти поспели, в воздухе пахнет цитрусами, а солнце дробится в листве, умытой снегом.       И только тогда вспоминаю, что сегодня Танабата, не самый популярный праздник среди траченных войной шиноби.       И в тот же миг меня захлёстывает петля чужой чакры. Знакомой, бурлящей огнём и разрядами молний. И одновременно иной.       Мне нечем дышать. Сердце бьётся как сумасшедшее, вдохи рваные, частые, но ощущаю себя так, будто задыхаюсь, хотя кислород — вот он, вокруг меня.       Ноги несут меня сами, пока я пытаюсь обуздать сорвавшуюся вегетативную нервную систему. По рукам бегут мурашки, я потею, ладони коченеют, а лицо горит.       Я не хочу ни с кем встречаться.       Я хочу сбежать.       Но меня тянет, словно привязью.       Глупо врать, что помолвка или вернее сказать уговор о встрече оставил меня равнодушным. Нет, внутри что-то отозвалось. Мысли бегали по кругу, и невольно я прикидывал, как состоится свидание. И что последует за ним.       Там, где я ощутил чужую чакру, никого нет. Не схожу ли я с ума? Вокруг звенящая тишина, жёлто-зелёные лимоны, дальние горы. И вдруг я резко оборачиваюсь, сначала даже не понимая, почему.       Она выходит из боковой аллеи. Наяву, живая. Блестящие длинные волосы, перехваченные в низкий хвост. Чёрные тёплые брюки и водолазка. Дутая жилетка, сказал бы я, что цвета хаки, но разводы вишнёвого и розового цвета, а воротник оторочен белым мехом. Очков нет, но сверхрезкое зрение Ооцуцуки замечает искусственный блеск зрачков, тех же омутов, в которых, как и много лет назад, можно потерять себя. Линзы.       Она тоже замирает, завидев меня. Губы удивлённо приоткрыты, брови нахмурены.       Я слегка кланяюсь, не успев отрекомендоваться.       — Полагаю, вы Момошики Ооцуцуки? — быстро спрашивает она.       Я не верю, что слышу такой родной голос, который запускает по рукам новое цунами мурашек.       — Да, — надеюсь, лицо у меня по-прежнему непроницаемое. Не хочу выдать волнения. Полагаю, она обеспокоена тем же самым. — А вы в таком случае Сарада-тян? Ничего, что я так с вами заговорил?       — Ничего, — тихо отвечает она, хотя я замечаю недовольную складку в уголке рта. — А мне почему-то казалось, что вы не приедете.       — Там, откуда я прибыл, есть расхожее выражение: «мне сделали предложение, от которого я не смог отказаться».       — Прямо-таки и не смогли?       — Скажем, я пока не принял решения.       Она пожимает плечами и бесшумно подходит ближе. Движения текучие и очень мне кого-то напоминающие. Тишина оглушительно звенит в ушах. И я никак не пойму, какая она, Сарада-тян: кроткая ли, какой кажется с виду, или похожа на красивую, но опасную катану из лучших легированных сталей, какую невозможно сломать.       И если меня потянуло на разбор этих загадок, дело плохо…       — Извините, если ненароком обижу, — она опускает взгляд, мучительно подбирая слова. Ситуации неловкая для нас обоих, и мне бы сейчас, как старшему, перехватить инициативу, но я не могу. Ничего не могу, лишь смотрю неотрывно, как на произведение искусства, на чудо, и подмечаю холёную кожу, хотя у моей Сарады давно бы уже шелушились щёки и нос от мороза. Странная привычка переплетать и сжимать пальцы, за Сарадой такого не водилось, она бы скорее завела руки за спину. Интонации не командные, а вкрадчивые, и опять кого-то живо напоминающие. — Извините, если вдруг не сумею поддержать беседу, не сумею выражаться так же художественно, как вы. Мы шиноби, народ простой, и росла я на полигонах, так что манерам не то чтобы обучена...       — Мне это безразлично. Так-то… я тоже ниндзя, — и вообще-то благодаря мне эра шиноби всё ещё не прошла.       — Спасибо ещё раз. Я постараюсь помнить о приличиях. Извините, если нарушила ваш покой, мне хотелось взглянуть на вас раньше, чем нас будут знакомить за обедом.       — Польщён таким вниманием, — шагаю навстречу, не подгадав, что теперь мы оказываемся совсем близко друг от друга.       Та же. И другая. Совсем юная, тонкая тростиночка, кажется хрупкой, но какая сила в ней сокрыта? Та, что сейчас шипит укрощённым огнём?       И все боги Вселенной!.. протянуть бы руку, коснуться…       Не успеваю додумать мысль, как уже держу перед ней ладонь. Раскрытую, приглашающую. Но Сарада-тян смотрит непонимающе, она не знает, что нужно протянуть руку навстречу. Щёки розовеют, но вряд ли от холода, сейчас тепло. Или это мне стало жарко?       — Ну я же не хочу сидеть за столом непонятно с кем! — вырывается у неё. Наконец поднимает взгляд, и я снова попадаю под действие этих чар. Воспоминания обрушиваются лавиной, удивительно, как она становится моей Сарадой всего лишь благодаря одной фразе. Прямая девушка, или властолюбивая, как и положено Учиха? Нет, она отводит взгляд, и руки в перчатках опять судорожно сжаты. Но всё равно не боится говорить правду в глаза, как и я, хотя нам обоим, полагаю, за это попадает.       Отступает на шаг, делает вид, что любуется отрогами гор. И едва слышно произносит:       — А что вы думаете насчёт вашего переезда сюда, Ооцуцуки-сама? Ой, возможного переезда.       А они тут всё решили за меня. И даже Сарада-тян в курсе, какая роль отведена ей. Забавно, Мицуки сейчас где-то неподалёку отстаивает свою свободу, предоставляет свободу выбора мне, но получается, что у Сарады-тян никто не спрашивал? А как же его «дети ничего не должны своим родителям»?       Мысли у меня путаются, и я бешусь на себя.       — В данный момент я ни в чём не уверен. Из-за вашего присутствия всё слишком зыбко вокруг, — несу чушь, как последний мальчишка. Может, так оно и есть, может, в чём-то я не повзрослел, не прошёл базового уровня, как в игре. Но образ девушки, что я вижу сейчас, накладывается на тысячи образов из воспоминаний, и я уже не различаю, где я и с кем. И причина раздрая стоит передо мной, стройная такая причина, в чёрном и розовом. С непослушными локонами, что вьются не в те стороны, куда хочется ей. Золотая цепочка блестит на шее, закрытой высоким воротом, но мне хочется узнать, так ли пахнет её кожа, так ли жарко под густыми волосами, так ли сильны и одновременно трепетны прикосновения её рук. Но не только, мне любопытно с ней поговорить, узнать, как она росла, чем жила, о чём мечтала, простите, планировала. В ней, замершей в переплетении света и теней от ветвей, таится загадка, свежесть очарования молодости и что-то неуловимое… хотя как я могу рассуждать об этой девушке, совсем её не зная? Но мне упорно кажется, что сердце у неё доброе, а душа внутри горит пламенем, у которого хочется согреться.       И если она поднимет на меня глаза, меня снова прошибёт током.       — Обойдёмся без этих пошлостей, — повторяет она вдруг недавние слова Мицуки, чуть откидывает голову, подвеска на шее сдвигается, и я вижу, что это маленькая золотая нота. Символ Страны Звука. И флёр, окружающий Сараду-тян, испаряется.        «Она похожа на искорку, взлетевшую из костра в морозную ночь. На свежий ветер с моря, на распустившийся лимонный цвет в жемчуге росы» — говорил о ней Мицуки. Я тогда счёл это за подражание воспеваниям накодо, в их обязанности входило расхваливать свой товар. Но сейчас я спрашиваю себя, не от чистого ли сердца шли те слова?       Она не кокетничает со мной, нет, хотя должна. Но ведёт нежеланную светскую беседу, потому что должна. И мы оба чувствуем неловкую фальшь.       — Не соблаговолишь ли отойти от клона, напарник? — доносится голос Тонери.       Да, я ощущал, что их ауры рядом, но счёл, что они около резиденции, а в последние минуты как-то перестал следить.       — Тонери, не стоит вести себя неподобающе, — вежливо отвечаю я, хотя на языке вертится «отцепись уже от меня».       Мицуки по своему обыкновению движется за Тонери плавно и бесшумно. Плавно и бесшумно… именно поэтому я и не услышал шагов Сарады-тян — её явно учили легкоступу.       — Ты, я вижу, уже увяз в гормональной буре, — кривится Тонери. — Почему люди без боя сдаются примитивным инстинктам, не подскажешь?       Сарада-тян порывисто оборачивается, её взметнувшиеся волосы хлещут меня по щекам. Заучено кланяется:       — Рада приветствовать в Танзакугакуре, Тонери Ооцуцуки-сама.       — Прости, но ты вещь без души.       — Тонери! — рычу я. — Тонери, ты!..       — А вы уже на ты? — интересуется Мицуки. — Никогда бы не подумал, что вы так сойдётесь. Может, и мне обращаться к Тонери-куну…       Тот сверлит его пылающими тенсейганами. Почти что буквально.       Нет, Мицуки не нужно обращение на ты. Он виртуозно умеет посылать людей в самой вежливой форме. Так закатать в грязь, что не откопаешься.       — Может, тогда и я с вами на ты, раз уж мы все скоро породнимся? — вспыхнувшие в реплике Сарады-тян командные нотки меня завораживают. Она мило улыбается, склонив голову. Невинная девочка с кунаем за спиной, да, она это всегда умела. — Ну а какой вежливости ждать от неразумного клона?       — Тонери, принеси извинения! — несёт меня. Потому что это самое настоящее оскорбление. Он ничего не понимает в технологиях Орочимару, порой сдаётся мне, что старый Змей в чём-то и Ооцуцуки обогнал, и вообще родился, опережая своё время и явно не в том месте. У его лучших работ: Лога, Мицуки, Сарады-тян, а может кого-то ещё, кого я не знаю — душа точно присутствует. Джоган видит.       Кажется, он сейчас в моём глазу и вспыхивает.       — За что извиняться, Боруто? За правду? Я хочу, чтобы ты чётко осознавал, что она из себя представляет. Искусственно созданный объект, что призван обмануть твои органы чувств. Затуманить разум.       — И заколоть кунаем в постели? — завершаю я.       — Её миссия заключалась не в этом, — хмыкает Мицуки. — Но спасибо за идею.       — Эй, я всё ещё здесь! — возмущается Сарада-тян.       — Тонери, ты держишь меня за идиота?       — Потому что я вижу перед собой идиота. А я поклялся защитить детей Хинаты!       Да что ж такое? Его фанатичное «пусть весь мир сгинет, но Хинату я спасу» теперь распространяется на меня и Химу. Или это исполнение последней воли сестрички Ханаби, чьими глазами он смотрит на нас?       — Мы беседовали, и только! — я шагаю вперёд, заслонив Сараду-тян, хотя она вряд ли нуждается в защите. Непробиваемо спокойный Мицуки прячет ладони в рукавах.       — Но ты уже поплыл.       — Тонери, сделай одолжение, свали, а? И ты, Мицуки. Без вас разберёмся!       Я не учёл, что Сарада-тян, клон, для Тонери не более чем вещь. А неугодной вещи место в мусорке. И никаких сожалений.       — Локализованный Взрыв Реинкарнации! — покров зелёной чакры обтекает руку Тонери, срывается с пальцев, и убийственная сфера летит к Сараде-тян. И всё это в один миг.       На инстинктах бросаюсь на девушку, падаем навзничь, я закрываю её спиной. Но удара не следует.       Вместо этого меня придавливает к земле, попутно вжимая в Сараду, невидимый пресс. Внутри становится пусто до ломящей боли в висках, в энергетических каналах. Я такое уже испытывал давным-давно, в бушующих вьюгах Страны Снега.       Глушилка чакры?       Знаю, что Тонери несётся на меня, разворачиваюсь из неудобного положения, опираясь всеми конечностями о землю, ногой наотмашь пинаю напарника, не особо целясь. Его отшвыривает назад, но он успевает выхватить у меня катану из крепления на спине.       Лязгающий звук металла царапает уши.       — Сарада-тян? — кричит Мицуки.       — В норме! — она несётся из-за меня, низко стелясь над землёй.       Мицуки бьёт кунаем по Тонери, тот едва успевает отшатнуться, проводит низкий выпад. Катану встречает кунай Сарады-тян.       — Прекратите! — ору я.       В свободной руке у Мицуки прибор размером со спичечный коробок. Пресловутая глушилка. Прикарманенная и доведённая до совершенства разработка Бага.       Тонери выворачивает запястье, катана со скрежетом скользит по кунаю Сарады. Давит на противницу, чисто физически он сильнее и пользуется этим.       Мицуки делает подсечку, хватает падающего Тонери за ворот одежды и с силой впечатывает затылком в ствол ближайшего дерева. Сыплются лимоны, один прилетает мне по лбу.       Тонери взмахивает катаной, Мицуки едва успевает отскочить. Широкое кимоно, маскирующее очертания тела, его спасает. Ткань рассечена, но он сам не ранен.       — Р-р-р-ха! — сюрикены Сарады градом летят на Тонери. Он отбивает первый, второй, уворачивается от третьего, когда Сарада-тян в прыжке бьёт его ногой в челюсть и отскакивает, по инерции перекувыркиваясь через плечо.       — Да харе уже! — оттаскиваю за шиворот Мицуки, ловлю от него кулак и бодаю обломанным рогом. Без чакры мы, наверное, выглядим даже смешно. — Вы с дуба рухнули? Вы, все!       Тонери, оттолкнувшись пяткой от ствола, летит к Сараде-тян. Катана сжата двумя руками, все силы вложены в решающий колющий удар.       Проскальзываю под рукой Мицуки, чтобы прикрыть Сараду. Отступать ей некуда — слева и справа заросли.       И некогда.       Вижу её распахнутые злые глаза. Рука перед грудью, сжимающая кунай, лезвие зафиксировано второй раскрытой ладонью. Хочет отбить острие катаны?       Но я сбил Сараде прицел. И вклинился между ней и Тонери.       Клинок входит в меня под лопаткой, пробивает правое лёгкое насквозь. Даже не успеваю почувствовать боль. Мне просто удивителен сам факт. Становится легко, как в невесомости, а голова перестаёт болеть от пустой чакры. А после слышу хрип Сарады. Смаргиваю пелену и смотрю в её лицо напротив своего. В нос бьёт железистый кровяной запах. Опускаю голову и понимаю, что катана прошла через меня и вонзилась под ключицу Сараде.       Тонери потрясёно выдыхает мне куда-то в плечо, отпускает рукоять, лезвие сдвигается на миллиметр, и из разрезанной аорты Сарады на нас брызжет фонтан горячей крови.

В конце туннеля яркий свет слепой звезды,

Подошвы на сухой листве оставят следы.

Ещё под кожей бьётся пульс, и надо жить,

Я больше, может, не вернусь,

А может, я с тобой останусь…

* * *

      На столичной планете Императорского дома не бывает смены времён года, парадоксально, но именно это отличие и не позволило образоваться здесь жизни, из-за недостаточного перемешивания атмосферы и гидросферы. Зато для жизни, принесенной извне, царит рай вечного лета.       Почти вся планета застроена многоярусными платформами с целыми кварталами и зелёными насаждениями, и реальных растений вокруг куда больше, чем голограмм. Высокотехнологичные полиматериалы уживаются с домами и храмами в традиционном стиле. И порой в глазах рябит от пагод, лестниц и торий, от искусственных озёр с прогулочными лодками, водопадов и фонтанов, что помогают переждать полуденный зной. Чистый воздух пахнет дождём и озоном от каждодневных гроз, а в небесах частенько наблюдаются концентрические радуги. Буйно и разом цветут все тропические растения, и их запахи и краски дурманят голову, а может, и фимиам тысячи тысяч храмов. Благодаря увлечению мамы и Химавари знаю названия всех цветов: иланг-иланг, нероли, лотосы, пачули, орхидеи, даже такие экзотические, как лемонграсс и флёрдоранж. Записал себе недавно в память английский и французский языки, так как близятся переговоры кланов Ооцуцуки и секретарей Корпорации, и я буду представлять Шики. Словарный запас и лексические правила в голове выстроены идеально, но над произношением работать и работать.       C’est la vie.       Над каждым ярусом платформы парят в сложноорганизованном движении летательные аппараты, скайборды, а некоторые любители вроде меня предпочитают передвигаться левитацией. Буднее утро, рабочий день уже начался, поэтому дороги относительно свободны. Позволяю себе полихачить в лучах молодого солнца, дробящегося на стёклах зданий. Пара женщин в кибер-рикше ворчит мне вслед, а рой инсектоидов с Бетельгейзе поспешно ретируется с моего пути, щёлкая жвалами и раздувая пузыри.       Как же меня пьянит свобода и отсутствие обязательств, особенно когда окружающее подчинены рутине будней.       Поднимаюсь в восходящих потоках воздуха вдоль водопада к открытой лестничной площадке многоквартирного элитного дома. Летать, словно птица, мне не надоест никогда.       Матово-прозрачные двери реагируют на мою биометрику, разъезжаясь в стороны. Следовало, конечно, предупредить о своём прибытии, но я просто-напросто забыл. В светлой студии с высоченными потолками дивно пахнет красками, этот запах въелся в мебель и стены. Десять часов утра, хозяйки не видно, но я чувствую её в ду́ше. Вряд ли она так рано для себя встала, скорее, ещё не ложилась.       Посторонних с облегчением не замечаю, не зря владелица студии предпочитает закрытый образ жизни, богема, лабухи и прочая шушера не водились здесь никогда.       Вокруг порядок: то ли по заветам мамы, то ли потому, что, исключая рабочие зоны, обстановка максимально аскетична. Воздух, свет и ничего лишнего. Но в специально отведённых для этого местах — на полукруглом столе, около мольбертов и на полках — самый настоящий творческий кавардак. Перешагиваю через палитру с подсохшими красками, крышку от разбавителя, стружку карандашей и вижу незаконченную картину напротив панорамного окна. Удивительно прелестная девушка, миниатюрная, похожая на изысканную куколку, сидит на полу в лёгком юката, волосы безупречно-белоснежные, длинные, свёрнуты вокруг неё кольцами. Лицо безмятежно, фиалковые глаза смотрят ввысь, где на потолке колышутся отсветы воды от озарённого пруда, что лежит в саду за распахнутыми сёдзи на заднем плане. И в этих отблесках видны тени карпов.       Красивый портрет, возвышенный и утончённый. Как и изображённая на нём девушка, третья химе Императорского дома, Кагамико Ооцуцуки-но Ками. Химавари её часто пишет. Что ж, с такими покровителями за судьбу сестры можно не переживать.       Собираюсь уже отойти к жилой зоне квартиры, когда на глаза попадается альбом в обложке с подсолнухами, выглядывающий из открытого ящика стола. Не знаю, что меня толкает взять чужую вещь, а после я оседаю на пол, листаю страницы и не могу остановиться.       Это карандашные или пастельные наброски. Знакомые лица. Некоторые не совсем на себя похожи, вероятно потому что Хима писала их по памяти. Иные рисунки старые, например наши родители на празднике любования сакурой, рядышком на пледе. Или дедушка в тренировочном зале. Бумага пожелтела, похоже, его портрет создан ещё в Конохе, а учитывая, что дед в профиль, Хима срисовывала украдкой. Её сокурсники из Академии, я даже не помню, как их зовут. Шикадай, мой лучший друг детства. И Иноджин, и ещё один, и ещё. Кстати, получился даже краше, чем был в жизни, и меня на миг царапает глупая ревность. Не исключаю, что и этот альбом — его подарок. Нахожу какого-то то ли волка, то ли хаски, а рядом — Каваки… Тётя Сакура в медицинском халате, здесь у неё длинные волосы, да, когда-то она такие носила. Ино и Ханаби за столиком летнего кафе, кажется, слегка подшофе. Даже Мицуки здесь. И Сарада.       У меня в руках вся Коноха. И я не могу оторваться, пересматриваю снова и снова.       Испуганно поворачиваюсь на шлёпанье мокрых босых ступней, как ребёнок, застуканный за полночной игрой в консоль. Мне на самом деле стыдно.       — Прости, — вместо приветствия лепечу я, закрывая альбом, в котором от моей неосторожности некоторые листы покосились. — Я не хотел. Оно само вышло.       — Забудь, — отмахивается Химавари, выдёргивает находку у меня из рук, швыряет на прежнее место и захлопывает ящик стола. — Накатывает иногда, вот и балуюсь, чтобы переключиться. Не люблю показывать черновые работы. Кстати, с приездом. Последние два года только и делаешь, что мотаешься в Коноху. Окаэри насай?       — Тадайма, — пристыжено шепчу я. — Рад тебя видеть, Хима.       — И я рада, — она наигранно смеётся и садится рядом на мозаичный пол в сингапурском стиле. Вынимает заколку и распускает тяжёлые волосы по плечам. Одежда на сестре, согласно моде Рукава Ориона, изначально белая, но на деле вся в разводах красок.       — У меня гостинец, — спохватываюсь я, распечатывая из запястья упаковку с клубничным дайфуку. — Прямиком из конохской кондитерской, правда теперь она танзакская. Здесь почему-то таких не делают.       — Технология другая, — заключает Хима, отправляя первый кусочек в рот. — Обойдёмся без «приятного аппетита»? М-м-м!       — А я о чём! Как в детстве! Пробовал загрузить в автоварку рецепт, технологию, как ты сказала, даже ингредиенты притащил с нашей Земли, а оно всё равно по вкусу другое! Вот как так?       — А это дайфуку откуда? — небрежно стряхивает крошки сестра.       — Гостинец тебе со свадьбы.       Хима выпрямляется, смотрит большими серьёзными глазами и молчит. Не совсем понимаю, что я не так сказал.       — Ну я ж приглашал тебя… Давно зову, хотя б просто навестить, но ты ж не слушаешь, говоришь, сроки жмут, дедлайн…       — Это да, — она кивает на портрет Кагамико. — Почти успела, хотя кажется… — ставит ладони перпендикулярно друг другу, подносит к лицу, прищуривает один глаз, — …что перспективу я опять завалила, что капец. Так что за свадьба в Конохе?       — Я там присутствовал в качестве высокого гостя, придавал статус мероприятию. Сарада-тян вышла замуж.       — Я уж думала, ты сейчас объявишь: «Я женился». Или скажешь, что Тонери всё ещё покушается на Сараду-тян, поэтому ты её тайно вывез сюда. Ну вроде воспользовался правом брать любую примитивную жизнь в рабыни. И попросишь у меня её приютить, под кодовым именем… ну хотя бы Орихиме.       Смеюсь с лёгкой, почти незаметной толикой грустинки:       — Скажешь тоже! Я уже перерос брачный возраст, так сказать вышел в тираж. Она, конечно, как две капли воды похожа на Сараду, и я буду присматривать и помогать ей по мере сил. Как хорошей девочке, чья судьба мне не безразлична, — возможно, если бы у неё были воспоминания моей Сарады, то и личность получилась бы очень похожая. Во мне, к примеру, нет души Момошики, но остались фрагменты его памяти, а память и формирует нашу личность, как оказалось, даже больше, чем остальные факторы вместе взятые. По большому счёту то, что мы из себя представляем — это смесь наших воспоминаний и опыта.       — Но влюбляться — увольте! Я скорее тебя выдам замуж.       — Это вряд ли, — теперь смеётся Хима и тянется за очередным дайфуку. Знаю, эта вещь настолько вкусная, что остановиться нереально. — Во мне что-то сломалось в тот день, когда я стояла посреди дома, с тем проклятущим чаем и выпечкой, а вокруг — никого. Я тогда рассудила, что мама меня не дождалась с покупками и сама ушла в магазин, но у папы выдался выходной, а в выходные ему из дома и выходить было лень… И вот я гонялась по комнатам, звала своего самого весёлого и крутого папу, а в ответ — тишина. А после пришёл дедушка и сказал, что папы больше нет, но он постарается мне его заменить. Я уткнулась в него носом, всхлипнула пару раз для приличия, но не потому, что особо хотелось, а внутри что-то окаменело. И навсегда. Я тогда слов «смерть», «умер» лет пять даже вслух произносить не могла, какой-то блок стоял. И когда остальные одноклассницы бегали на свидания, болтали о мальчиках, учились краситься и наряжаться, я носила цветы на могилу мамы. На пустую могилу. Нет, мне неинтересны любовь, отношения и всё такое, так что прости.       Треплю её по голове, как в детстве. Ей совершенно незачем извиняться.       — Ну так кто жених?       Сарада-тян отшатывается, сползает с клинка, и кровь страшно булькает.       — Я не хотел… — безумно шепчет Тонери.       Я, наверное, сам должен быть при смерти, но вместо этого смотрю на Сараду-тян, не веря глазам. Мы встретились на Танабату в лимонной роще… ради этого?!       Запоздало понимаю, что чувство лёгкости во мне от хлынувших обратно в меридианы сверхчастиц. Мицуки отключил глушилку. Поворачиваюсь к нему. Получается, он вырубил прибор в момент удара катаны?       Меня отвлекает жуткий звук разрываемой плоти. Поворачиваюсь к Сараде, чтобы увидеть, как рану на груди изнутри раздирают руки в чёрных перчатках, а после подтягивают за собой тело. Новая Сарада-тян выбирается из тела поверженной, и это настолько ужасающее зрелище, что меня почти что мутит. Мицуки комплексовал, когда ему пришлось впервые продемонстрировать это умение нам, своей команде.       Техника Подмены Тела. Вдохновлённая линькой змей.       Тонери открывает рот, то ли извиниться, то ли отвесить очередной унизительный комментарий, но я не желаю слушать ни того, ни другого, и просто бью его в морду. Напарника отбрасывает на пять метров.       Не гляжу на сморщенное скрюченное нечто, что осталось от прежней Сарады-тян. Новая, покрытая слизью и дрожащая, падает на колени, но её перехватывает Мицуки, набрасывает свою куртку.       — Молодец, — шепчет, — молодец, сообразила.       — П-прости-те, Мицуки-сенсей, — у неё зуб на зуб не попадает. — Н-не достат-точно хорошо овладела техникой. Я буду стараться л-лучше…       Сенсей… Всё-таки он её сенсей, чего бы он сам ни говорил…       — Боруто, я не отступлюсь! — бурчит Тонери.       — Задолбал! — рублю с плеча я. — И все вы тоже хороши! Развели тут шекспировские страсти! — впрочем, этот замшелый британец, так горячо любимый Момошики, будет актуален всегда, пока живо человечество. — Успокойтесь все, ясно, и дайте мне хоть слово сказать, даттебаса! Тонери, ты что, держишь меня за идиота? Думаешь, я так легко позволю собой помыкать? Я что, похож на старых озабоченных козлов, которые на всё готовы ради молодого тела рядом? Я уже пережил кризис среднего возраста, если ты забыл.       — Я не хочу, чтобы твои махинации однажды вскрыла Юишики-доно! — Тонери, сидя на земле, сплёвывает кровь с разбитой губы. — Твои игры в потаённое благородство шиты белыми нитками! Нагло пользуешься тем, что Юишики-доно видит в тебе любимого племянника Момошики и смотрит на твои выкрутасы сквозь пальцы. Но выгораживая Коноху, ты потеряешь меру, знаю я тебя! И ей однажды надоест играть в добрую тётушку. И тогда…       — Тогда и будем думать, — я наконец вытаскиваю из себя катану, широким движением сбрасываю с клинка кровь и иду к ближайшим зарослям чистить сталь. — И вообще, — кошусь на напарника, — некоторые давно думают, что Ямашики в роли главы клана смотрится лучше. Ты с нами?       — Придурок…       Я уже не знаю, злиться мне и орать, или хохотать в голос от тупости ситуации.       — Не дурнее тебя. Мицуки! — обращаюсь я, генерируя ладонью поле и счищая с одежды кровь, и свою, и Сарады-тян. — Ты вроде хотел добиться моей лояльности к Коно… Танзаку. Ты что, всерьёз думал, что раз к вам являются только на сбор урожая, а в неурочное время не донимают от слова «вообще», за этим никто не стоит? И то, что ваше Древо мелкое и не прожорливое — это в порядке вещей? И раз я не трублю о своих заслугах, следовательно, ничего не делаю? А я, как верно заметил Тонери, точно круглый идиот постоянно обрезаю ветви и не даю расти этому хреновому бонсаю! Ты творишь мир здесь, изнутри, молодец, честь, хвала и благодарности. Тем более если тебе политические игры в удовольствие. Но задумайся, кто обеспечивает мир извне. И да, я намерен продолжать это делать, живёт здесь Сарада-тян или нет. Родина — это нечто большее, чем одна женщина, верно?       — Я боялся, что ты забудешь эти истины, — Мицуки осторожно поднимает на ноги более-менее очухавшуюся Сараду-тян.       — В следующий раз не забывай. Нам всем не мешало бы поговорить, не находите? — и думается мне, разговор будет очень долгим. — И давайте уже пойдём на обед, нам обещали печенья и домашний лимонад.       — То есть омиай продолжается? — уточняет Мицуки. — И будь добр, передай Наруто, что он увёл змея, а не змею, и тот очень любит есть дождевых червей.       Подловил. Перевожу взгляд на поникшую, но упрямо стискивающую губы Сараду-тян. На останки её прежнего тела, сошедшего, как шелуха. На чёрной ткани брюк шерстинки полосатой кошки. И точно такие же я наблюдал утром, в ролеходе, на куртке Мицуки.       Сарада всегда любила кошек, но на съёмных квартирах, где она жила, запрещалось держать домашних животных.       — Омиай… — размышляю я. — А давайте спросим у заинтересованного лица. Что хочет сама Сарада-тян?       И этого не ожидал никто.       — Что я хочу… — она держится за плечо Мицуки и всё ещё мелко дрожит. — Простите, если разочарую… — и светлеет лицом. — Воплотить несбывшуюся мечту Мицуки-сенсея, стать самым лучшим доктором и спасать чужие жизни!       — Ну так кто жених? — допытывается Химавари. — Мицуки-кун?       — Что ты! — чуть не давлюсь дайфуку. Меня заботливо стучат кулаком по спине. — Она ему как дочь, он её с пелёнок воспитывал! Нет. Но это тоже омиай, договорной брак для укрепления связей между Странами Огня и Дерева. Жених из клана Яманака, они теперь верховодят в Дереве. Самое смешное, что спроси, какая коронка у Яманака, и любой ребёнок назовёт не ментальные техники, нет, о них и не вспомнят, а Рисованных Зверей.       Я разворачиваю перед Химой ворох голографий. Миниатюрные 3-D видео людей, многие из которых сестре незнакомы, да и я не так давно их узнал, но она жадно хватает запечатлённые на заднем плане пейзажи.       — Всё-таки верно говорят, типаж идеальной пары записан где-то в генах, — Хима склоняется над голографиями совсем низко. Сидим на полу плечом к плечу, почти стукаясь лбами, и мне тепло рядом с сестрой. — Сарада вышла замуж за голубоглазого блондина.       Смотрю на неё, надувшись. Химавари усмехается:       — А знаешь, может, брак и по договорённости, но они друг в друга влюбились. Я столько людей писала, набалатыкалась разбираться в чувствах. Профдеформация. Они реально счастливы, не наигранно. Думаю, брак будет крепким, и неважно, что начиналось всё не романтично. И такое бывает, представь.       Вообще-то этот Яманака — потомок покойного Иноджина. И Хима это прекрасно понимает. Не хочу лезть ей в душу, надеюсь лишь, что там давно не осталось никаких чувств, но предлагаю:       — Не найдётся выпить? Во рту слишком сладко. Всё-таки я не любитель десертов.       Хима показушным жестом выбрасывает руку и телекинезом притягивает к себе серебряную фляжку. Предупреждает:       — Ликёр тоже сладкий.       — Пофиг.       Пьём поочередно из одного горлышка и закусываем дайфуку. На языке сладкий привкус ликёрного кофе, а желудок обжигает жар крепкого алкоголя.       — А всё-таки давай как-нибудь рванём в Коноху? — воодушевляюсь я.       — Тогда мне надо будет ходить под хенге… — Хима подтягивает колени, обнимает и кладёт на них голову. — Не знаю, вспомню ли, как это делается…       — Не жалеешь, что не стала шиноби?       — Не-а. У меня было много вариантов. Стать почтальоном. Или флористом. Или художницей. Или шиноби. Так что я исполнила мечту, мне ли жаловаться?       — А зачем тебе хенге? Боишься, что местные аборигены свихнуться от твоей красоты?       Химавари насмешливо фыркает, толкает меня в плечо.       — Красоты? Это этой-то? Глянь, у меня рожки как у телёнка, скоро замычу! — откидывает чёлку и прикладывает к голове указательные пальцы.       Смеёмся вместе и дружно за это выпиваем.       — Это хранилище резервов сверхчастиц и квантовых процессоров, — поясняю я, хотя Химавари всё прекрасно известно. — Давно прорезались?       — Месяца три назад.       — Сколько же я тебя не видел…       — Да уж, кайся, братик. Променял меня на Коноху.       Верно, не так уж Мицуки меня плохо знал, как он сам утверждал, раз его план по пробуждению во мне ностальгических чувств сработал как по нотам. Вот же ж…       Хима отхлебывает ликёр и печально улыбается, жмуря глаза от утренних лучей:       — У меня растут рожки, как у Тонери… страшно-то как…       А у напарника рога прорезались тоже недавно. Стоп!       — Он к тебе приходил?       — Да. Когда я уезжаю на этюды, всегда прошу его поливать Аврору.       Поворачиваюсь к подоконнику. Авророй зовут полярную фиалку, которая строго говоря не полярная. Бордовая красавица, купленная мною много-много лет назад под цветущим миндалём у беженки из Страны Мороза. Тогда я отдал фиалку Химавари, сказав, что сорт называется «полярная ночь», что сестра проассоциировала с полярным сиянием — Aurora Borealis — и окрестила цветок Авророй.       — Так, Хима! — злюсь я.       — А кто виноват, что Тонери я вижу чаще, чем братика? — принимает вызов она. Набычившись, сверлим друг друга взглядами. Но всё-таки у Химы самые замечательные голубые человеческие глаза. И картины она подписывает фамилией «Узумаки» и ставит завиток Водоворота.       А я задумываюсь, не воспитать ли мне одного Учиха. Я всё так же ношу с собой повязку Саске-сана, но она по праву принадлежит его потомкам. Надо бы наведаться на Индра-3, приглядеться, не нужна ли помощь детям и внукам легендарного гуру Самбодхи, которого в кругу семьи звали Сатори. И если кто-то в перспективе окажется достойным учеником… И обойдёт конкурента в лице Наруто Сарутоби, который хватает техники одну за другой...       Но это в перспективе, а сейчас…       — А перебирайся ко мне на Альтаир, — широко улыбаюсь и подмигиваю. — Раз рожки прорезались, значит, и метаболизм ты в состоянии контролировать, и процессы дыхания, и выработку кислорода. С атмосферой моей планеты Кэнгю справишься.       И мне станет спокойней, если Хима будет у меня на глазах. Или хотя бы примется часто навещать и останавливаться пожить на Кэнгю.       — М, дай-ка подумать. Места там красивые, спору нет, а химе Кагамико наверняка захочет портрет под сенью малиновых хвощей, на подстилке из папоротника йогуртового цвета… с пудровым кимоно будет отлично коррелировать, — наверняка в мыслях Хима уже смешивает краски. — Но безопасно ли? До меня доходили слухи, что месяц назад в твоей усадьбе случился пожар.       — Да эт я нахимичил с Катоном. Сама знаешь, мне никогда не давались техники Огня, не стоило и экспериментировать. Но я же сам всё и затушил Суйтоном, клянусь, такого больше не повториться!       В тот день над озером плыл туман. И я видел, как в нём сгущаются красные отблески багряных плаунов. Словно промельк платья Сарады. Я, стоя над водой на самом краю мостков, протянул руку навстречу, так, что от напряжения заныли пальцы, а подушечки закололо точно иголочками. Создавая мнимое ощущение, будто напротив сгущается воздух в ответном прикосновении.       Прощай, Сарада.       Взвейся в языках пламени как феникс-Сузаку навстречу вечной жизни, свободе и независимости от меня.       И не переживай, я научился жить без тебя, не надо больше за мной приглядывать, не пропаду.       Обещаю.       И я смоделировал пирокинез, и состояние вещества перешло в плазму и взметнулось ревущим непокорным огнём, выжигая беседку, плауны и хлопья колдовского тумана. Глаза слезились от дыма, но я ещё долго смотрел на красоту опасного вольного очищающего пламени.       — На Альтаире сейчас очень красиво, — я мечтательно прикрываю глаза, словно наяву чувствуя запах опавшей листвы. — Наступает пора ранней осени, небо яркое, дали красные и золотые, дни тихие, тёплые. Приезжай, а? Тебе обязательно понравится.

* * *

      Сорок два года назад, во время празднования нового года под стрёкот цикад и холод мороженого, я смотрел на импровизированное танзаку на ветви комнатного лимона. Мы встретимся на Танабату в лимонной роще       Сарада уже включила душ, а я медлил и думал, что наши отношения бесперспективны. Они зашли в тупик, и остаётся либо пробиваться наперекор всем, быть вместе, но вечно скрываться по Вселенной от Ооцуцуки, либо ставить точку. Уйти и дать шанс Сараде увлечься другим, выйти замуж, быть счастливой, любимой.       Надо уметь отпускать.       Если любишь, пожертвуй собой ради счастья любимой.       Я всё понимал, но не мог делить её с кем-то. Не мог выбрать, не мог решиться. Мне было так хорошо в той жизни, что мы вели сейчас, что мнилось, будто это продлиться вечно.       Но вечность может кончиться ежесекундно, схлопнуться в ничто.       И тогда я перевернул танзаку и написал с обратной стороны: и может тогда я решусь тебя отпустить

* * *

В конце туннеля яркий свет, и я иду,

Иду по выжженной траве, по тонкому льду,

Не плачь, я боли не боюсь, её там нет,

Я больше, может, не вернусь,

А может, я с тобой останусь.

Останусь пеплом на губах,

Останусь пламенем в глазах,

В твоих руках дыханьем ветра.

Останусь снегом на щеке,

Останусь светом вдалеке,

Я для тебя останусь светом…

«Останусь», Город 312