Мы встретимся на Танабату в лимонной роще…

Взойдёт и скатится моя звезда

Из ниоткуда в никуда,

И я иду, и я спешу за ней

Не по осколкам грёз, а по обломкам дней,

Бреду на ощупь, как будто в бреду,

С трудом за шагом шаг, но я к тебе иду.

«Ты сделана из огня», автор текста Карен Кавалерян

      Утро только вступает в свои права, а Танзаку уже плывёт в жарком мареве. Ещё немного, и стрёкот цикад огласит окрестности. Сегодня первое января.       Мне больше нравилось, когда новый год выпадал на зимнее время. Всегда надеялся, что в ночь пойдёт лёгкий снежок, чтобы к утру Коноха выглядела обновлённой, засыпанной чистым белым пухом. Но выбирать не приходится.       Перемахиваю через ограду, не встретив никакого сопротивления. Ооцуцуки на уровне инстинктов скрывают свою чакру, поэтому для команды сенсоров я пустое место.       У храма полно народа. Слышится гул людских голосов, пение колокольчиков, подвешенных за разноцветные шнурки, звон монеток для пожертвований. На мне хенге дряхлого старика, некоторые встречные, многие из которых с протекторами шиноби, даже кланяются и желают: «Удачного года, дедушка!» Дедушка из меня никакой, я только начинаю жить, хотя в этом году, получается, переживу собственных родителей. Когда я их потерял, не мог взять в толк, почему взрослые вокруг сокрушались, мол, какие же молодые, как же так… Родителей молодыми я не считал. А теперь сам добрался до их лет и понимаю, как рано они ушли. Слишком ярко сияли, освещая Коноху и весь мир, вот и сгорели быстро…       Мимо проходит тётя Тен-Тен в синем ципао, на лбу и около губ глубокие морщины, узнаю́ её исключительно по причёске. Разговаривает по телефону, не замечая ничего вокруг, кого-то поздравляет и договаривается о поставках легированной стали. Интересно, а как бы выглядели сейчас мои родители?       Белый плащ Хокаге виден издали. Сарада, сомкнув ладони, молится о чём-то своём. Ей удивительно идёт праздничное лёгкое кимоно, строгое, вишнёвое, без рисунка. Становлюсь рядом, дважды хлопаю, кошусь на неё и шепчу:       — Не обо мне ли просит милости богов уважаемая госпожа Хокаге?       Сарада стреляет в мою сторону недоверчивым взглядом из-под очков. Линзы стали ещё толще, всё-таки мангекё её доконает, надо бы прижать Мицуки, чтобы они с родителем побыстрее решили эту проблему.       — Смотря кто вы, — цедит сквозь зубы она. Терпеть не может сюрпризов, необговоренных подарков и нарушений графика. У неё всё должно быть под контролем и расписано на месяцы вперёд.       — Да так… Один незначительный друг детства, даттебаса.       — Тогда пройдёмте за мной, если у вас имеется просьба к Хокаге.       И сердце в груди совершает кульбит, как и много лет назад. И я счастлив до безумия, в жилах словно вино гуляет, хотя я и не пил, и я точно потеряю концентрацию, но Сарада не даст совершить глупостей. Спускаюсь по ступеням нога в ногу с ней и украдкой вижу, как её лицо светится.       Я сдержал обещание. Вырывался сюда при каждом удобном и неудобном случае. С другими знакомыми я встречаюсь время от времени, но с Сарадой — регулярно. И воспоминания об этих встречах долго греют душу. В последний раз удалось на неделю выбраться вдвоём на море, я обзавёлся голографиями, где мы гуляем по кромке волн, и сейчас размышляю, как бы сделать из этого традицию, чтобы каждый год на неделю или две…       — Ты по делу? — спрашивает Сарада. Людей вокруг становится меньше, и она уже не отвлекается на приветствия. А я не ревную к каждому встречному, кто отбирает у меня внимание Хокаге. Ох уж эта должность…       — Нет. Выкрои, пожалуйста, перерыв в своём плотном графике, — отвечаю я. — В честь нового года.       — Сколько у тебя времени?       — Этот день.       Она вздыхает. Собранная, серьёзная. «Боруто, ещё раз вымоешь обувь в раковине — лишу ужина!» «Боруто, без контрацепции, как без боекомплекта, не подпущу!» «Боруто, будешь уходить, мусор захвати». Я почему-то вспоминаю мамины интонации, нашу гостиную в приглушённом свете торшера, мягкость диванных подушек с вышитыми лягушками, бормотание сериальных персонажей из телевизора, расчувствовавшуюся маму, батю, сопящего на её плече… и за рёбрами теплеет. Дома всегда пахло любимым маминым чаем. Сарада тоже любит чай.       — Накинь образ Мицуки, чтобы ни у кого не возникло вопросов, кто меня сопровождает.       — А Мицуки, значит, всё позволено, да? — наполовину в шутку, наполовину всерьёз завожусь я. У него есть то, чего я лишён, а он, похоже, даже не ценит. Досадно, что Сарада проводит с ним больше времени, чем со мной.       — Он же мой советник. Соскучился по нему? — перебивает она. — В следующий раз соберёмся втроём в каком-нибудь зарубежном баре? В прошлый приезд хорошо посидели.       — Эт да, — киваю я, на ходу превращаясь в вечно молодого Мицуки. Хотя мне кажется, что и Сарада не особо изменилась.       — Как у вас дела? — нарушаю молчание. Под ногами шуршит гравий, солнце печёт плечи. Дорога забирает вверх, петляя между заборчиками и оградами, увитыми плющом. Никак не привыкну к холмистому Танзаку, хотя в его городских пейзажах с резкими перепадами высот есть своя прелесть.       — Потихоньку. Было бы вообще замечательно, если бы не северяне. Точнее, поясняю для некоторых вечно отсутствующих, раньше они числились южанами, гражданами Страны Ветра, но теперь северяне, и в их пустынях полная анархия, беззаконие, разброд и шатание, — её речь становится похожей на скучный доклад. — И в этом они винят нас, будто в нападении Ооцуцуки замешана Страна Огня, и их не волнует, что то же самое могло произойти в любой деревне, даже в Суне. Видите ли, нужен образ врага, против которого надо сплотиться. Особенно замучили террористы Братства Песка.       Не думал, что снова услышу это название.       — …как раз на днях подорвали железнодорожное сообщение между нашими землями. Столько крови из меня выпили, бесит! Мы им гуманитарку, а они нам взрывчатку в ответ. Прости, накипело. Но у Мицуки есть идея, как с ними совладать. А в остальном на вверенной мне территории всё спокойно. Отлавливаем преступников, приговорённых к высшей мере, и скармливаем твоему Древу. Надеюсь, наступит однажды день, когда эту повинность воспримут как обыденность, перестанут резко реагировать на Ооцуцуки и всё с ними связанное. И наконец трезво оценят твой вклад в мир, что царит сейчас, — Сарада улыбается украдкой, уже не официально, а нежно, и в этой улыбке столько обещания, радости и любви, что я таю как мороженое. Кстати, о нём. Вижу лоточника и иду покупать нам по порции. Вспоминаю, как когда-то в прошлой жизни угощал Сараду жареным кальмаром на набережной, где плакали чайки, бриз доносил прохладу с моря и так тянуло на городской пляж.        «Угости друга», — советовал мне продавец.        «Возьми невесту за руку», — шёпотом поучала мама, когда мы провожали с праздничного обеда гостей: тётю Сакуру и её шестилетнюю дочку Сараду.       Тогда я дулся. От смущения и неприятия. Не по-пацански это. Сейчас же не мог протянуть руку в целях конспирации.       Выбор мороженого невелик. Ничего со вкусом обожаемого Сарадой чая. В основном фруктовый лёд, и я беру с лимонным соком, потому что это освежает, словно искрящийся лимонад, и навевает воспоминания о поцелуе с конфетным вкусом.       Ломаю упаковку из двух палочек, протягиваю одну Сараде, и наши пальцы соприкасаются дольше, чем следовало бы. От мороженого дымкой веет приятный холодок.       Не выдерживаю. Привлекаю Сараду к себе и целу́ю с голодом и тоской, что скопились в сердце.       — Ум-м… Стой, бешеный! — меня отталкивают. — А если увидят?       Строю показную обиду и грызу фруктовый лёд. Потрясающее сочетание сладости с кислинкой.       — Будь серьёзнее. Дурачишься, как малолетка.       — А ты этого не хочешь?       — Хочу, но нельзя, — и она провокационно широким движением облизывает мороженое. Я сглатываю и чувствую, как вся кровь устремляется вниз.       — Где там уже твой дом… — бурчу я.       Обувь летит у порога, куда попало. Сарада пытается найти пульт от кондиционера, но я перехватываю её быстрее, прижимаю к стене, жарко выцеловывая шею. Плащ Хокаге падает к ногам, и я с удовольствием через него перешагиваю. Смеёмся, как подростки, а после Сарада смотрит на меня, облизывает сладкие от мороженого губы, снимает очки и повисает на шее, целуя, целуя… Запускает руку в мои волосы, ведя другой вдоль выреза одежды на груди. Спохватываюсь и снимаю с себя чужую личину. Так как странно это выглядит со стороны: Сарада и Мицуки. А ведь они ж, твою карму, хорошо смотрятся вместе!       — Что-то не так? — шепчет она.       — Всё так, — покрываю её шею засосами, ничего, у плаща Хокаге высокий ворот. Сарада что-то мычит, но обнимет цепко. Моя рука под полами её кимоно, пальцы сдвигают кромку белья, где уже так влажно. Сарада давится стоном, неловко переступает с ноги на ногу, дрожа, как натянутая струна, поднимается на цыпочки. Слишком манкая, слишком прекрасная, слишком нужная мне, и я рычу, не в силах терпеть.       Целуясь и разбрасывая мои шмотки, движемся вверх по лестнице, пока наконец не падаем на узкий диван, заменяющий в её комнате кровать. Идеальная чистота, покрывало без единой складки, минимализм во всём. Я бы натащил сюда фотографий и фигурок из игр, но Сарада живёт по принципу «всё только самое необходимое». Даже новогодних украшений из сосновых и бамбуковых веток нет. Что для неё атмосфера праздника — всего лишь смена цифр в календаре! Подозреваю, что радостная суета Сараду даже раздражает. Возможно, потому что напоминает об одиночестве.       Сарада на миг отвлекается, чтобы кинуть на диван постельное бельё из шкафа, пока я разбираюсь с последним элементом одежды. Толкает меня, как обычно, оказывается сверху, тянет завязку, собирающую волосы в короткий хвост, и они рассыпаются по плечам.       — Понимаю Саске-сана, когда он жаловался, что у жены опять другая причёска, никак не привыкнуть, — приподнимаюсь, усаживая её на свои бёдра, подцепляю прядь волос и прикасаюсь губами. — Тебе очень идёт.       — Да уж, — мурлычет Сарада, — как ты сам цитировал незнамо кого, история повторяется дважды, сначала как трагедия, потом как фарс. Никогда не думала, что стану такой дурой, что повторю судьбу мамули.       — Жалеешь? — скольжу ладонями по её спине.       — Нет. Нет, не жалею. Бор-руто-о-о, хочу тебя, немедленно! Ты сейчас опять будешь тянуть резину, всю меня заласкаешь…       — Я б тебя так и съел. Медленно, по кусочкам…       — Рог доломаю… а-ах!       — И как я потом это объясню?       — Потерял в неравном бою. Х-хватит уже! Давай! — её ладонь властно ложится туда, куда не надо, или надо, или уже не знаю, что надо, но довольно стону в голос. Плевать на всё, сейчас так хорошо, так правильно…       — Оставь кимоно, — умоляю в её губы и сливаюсь в поцелуе, пока мои руки блуждают по её телу, по знакомым маршрутам, задевая самые чувствительные точки. — Накинь на плечи.       Вишнёвый шёлк шикарно контрастирует со светлой кожей, с искусанными яркими губами, с наливающимися кровью сосками, большими, мягкими, я не могу их не лизнуть. Сарада поднимает волосы от корней, обнажая длинную шею и вдруг, моргнув, пристально смотрит алым шаринганом. Красное, чёрное и белое. Я вою, не выдерживаю, опрокидываю её на спину и беру сильно, мощно, подчиняя и одновременно растворяясь без остатка в этой демонической запредельной красоте. Под маленькой аккуратной грудью кожа вздымается и опадает, может, от частного дыхания и стонов, может, от зашкаливающего пульса. Мне хочется верить, что это колотится её сердце, сама жизнь, кладу ладонь сверху, а на очередном толчке нагибаюсь, приникаю губами и собираю солоноватую от пота пульсацию кожи. Глаза Сарады, эти чёрные омуты, в которых я теряю себя, закатываются от удовольствия. В ушах шумит, и наслаждение накрывает с головой и сносит белой океанской волной.       Дом Сарады расположен на верхнем ярусе застройки горы, и из окна спальни, а значит, и с балкона как на ладони виден город и лежащие за ним окрестности. Солнце светит по касательной, но его лучей достаточно, чтобы нагреть и без того раскалённый воздух в комнате. Оглушительно стрекочут цикады, есть в этом что-то одновременно успокаивающее и зловещее.       Прижимаю разомлевшую Сараду к себе, она утыкается носом в шею, что-то бормочет, касаясь губами, и утихает, так уютно свернувшись под боком, что сердце трепещет. Я надежно обнимаю её, кончиками пальцев глажу кожу, и мне тоже уютно и несказанно хорошо оттого, что ей со мной хорошо, и это пушистое чувство в груди не передать словами, потому я и не пытаюсь.       — Применила бы сейчас Изанами, — от жаркого дыхания Сарады мурашки бегут по шее. — И осталась бы навечно в этом моменте…       — А как же долг Хокаге? — вожу пальцем между острых лопаток. Всё такая же худенькая, ни время над ней не властно, ни калорийная пища.       — Мицуки справится, — хмыкает она. — Хотя… нет. Не могу всё бросить. На мне много чего держится, без меня просто развалится. У меня хорошая команда, но разве кто-то из них любит свою службу, как я?       — А дай им шанс, — беззлобно ворчу. — Знаешь, как люди раскрываются и растут над собой, когда их назначают на новую должность. Когда они понимают, что в них верят. Когда они знают, что полагаться не на кого и никто не сделает, кроме них самих.       — Эй, не надо мне лекции по психологии читать, я сама учёная!       — Учёная, — целу́ю смоляную макушку, — зашибись, какая умная… Давай заберу тебя отсюда, а? Со мной уже считаются, ноги не вытирают. Я им нужен. Я незаменим. Легко, конешн, не будет, меня припрягут отрабатывать, опять потеряю расположение козы Юишики, но плевать! Вместе выкрутимся, а? Наплету, что ты можешь в перспективе пробудить риннешаринган.       — Это без клеток Сенджу-то?       — Ты думаешь, их медики не выделят недостающие аллели генов?       — Выделят, но — нет, — Сарада на минуту замолкает. Жду её решения. Замираю, что неужели… неужели согласится? И на миг становится страшно от того, что со мной тогда сделает Юишики, невзирая на то, что я только что распевал. — Нет, я не брошу свой народ. Я не смогу быть счастливой, думая каждую минуту, как тут без меня… Вот если бы… если бы ты перенёс всех… вообще всех с нашей планеты на другую, безопасную… Некоторые, понятное дело, не согласятся, но… М?       Теперь молчу я.       — Я не манипулирую тобой, не подумай! — Сарада переворачивается на живот, приподнимается на локтях и пытливо заглядывает мне в лицо. — Я только представила… Ты говорил, что Вселенная так огромна… Что в Галактике столько планет, годных для жизни… Миллионы. Что можно вообразить любую планету, любую цивилизацию, а она такая, оказывается, уже где-то есть. Неужели не найдётся уголка для шиноби, чтобы мы начали с нуля?       Она так забавно щурится, что я хмыкаю и оттаиваю:       — А прикинь, сколько хозяев существует, которые не прочь наложить лапу на бесхозные миры? Млечный Путь давно поделён. Сорок процентов за человечеством, сорок восемь — за кремниевой цивилизацией с непроизносимым названием 000101110110110… и дальше в том же бинарном духе. Остальное — за прочими инопланетянами. Яблоку негде упасть.       — А Индра-3, где мои родители?       — Чтоб вы истребили тамошних аборигенов?       — А кто тебе важнее?       — То же самое хочу спросить у тебя. Я или Коноха?       — Танзаку! Танзакугакуре!       — Сарада, — серьёзно хмурюсь я, — у меня слишком мало времени, чтобы тратить его на ссоры.       — Х-ха! Ладно. Вспылила, — в знак примирения она протягивает мне ладонь. Демоны знают почему мы так полюбили этот жест. Почти касание кончиками пальцев, ощущение чужого тепла на расстоянии, а в зимние дни в темноте заметны пробегающие колющие искры. Наконец переплетаю наши ладони в замок, тяну к себе и целу́ю её пальцы, заточенные теперь под бумажную волокиту.       — Мне просто надоела эта ситуация, — признаётся Сарада и трётся носом о мою шею. — Не нравится, что я бессильна что-то исправить. А время бежит, и я уже не борюсь, а привыкаю и плыву по течению, надеюсь, что всё как-нибудь само устаканится. Жизнь проходит мимо меня, а я словно застыла. Как муха в янтарной статуэтке, помнишь, которую я разбила на дне рождения? Я ведь проверить тогда хотела, если я её освобожу, она оживёт? Мы были такими детьми… А в этот весенний набор в Академию пойдёт дочка Чо-Чо, представляешь?       — Дочка? — удивляюсь я и лениво тянусь. Не хочется никуда вставать и ничего делать. — Разве у Чо-Чо есть муж и дети? Я думал, она…       — …плачет по Шинки? — подхватывает по нашей всегдашней привычке Сарада. — Ты хочешь, чтобы она закопала себя заживо вместе с ним? Нет, Боруто, найти в себе смелость жить, открыть сердце для чувств снова, не бояться боли — это подвиг. На это требуется куда больше сил, чем на существование преданной тенью. И я очень рада за Чо-Чо. Она мудрая, до сих пор помню, как она сказала, что умершим плохо, когда мы плачем. Когда страдаем, и они в ответ страдают за нас и не могут уйти в Чистый Мир, бросить нас таких разнесчастных. Надо уметь отпускать.       Не могу согласиться. Перед глазами пример лебединой верности, мелькнувшей сегодня синим ципао. Когда мы с мамой приходили с охапкой подсолнухов на могилу дяди Неджи, там неизменно стояли свежие цветы от Тен-Тен.       Невольно примеряю ситуацию на Сараду. Ей-то каково меня ждать? Класть свою жизнь на алтарь наших недоотношений?       — Может, ты тоже хочешь… детей?       Она недовольно ведёт плечом:       — Чтобы они были похожи на Ооцуцуки? Бьякуганы, рожки, белые кудряшки? Чтобы их убили местные фанатики?       Я прикидывал такое развитие ситуации. Случись беременность, и я, не спрашивая разрешения, закину Сараду к родителям и брату.       — Дело даже не в этом, — уверенно продолжает она. — Я не люблю детей. Вообще, кажется, не создана для того, чтобы становиться матерью. Я слишком ценю себя и свободу. Не чувствую потребности раствориться в ком-то, подарить кому-то любовь, принести в жертву себя, чтобы поставить нового человека на ноги, сделать его частью общества. Не хочу. Неправильную ты выбрал женщину.       Это серьёзно её мысли? Или она убедила себя, что ей этого не надо? А она мгновенно переводит тему:       — Эй, не засыпай на ходу! У нас и так мало времени! Тем более первый день года. Я хочу уснуть с положительными эмоциями! Чтобы снилось самое радостное!       Мне не нужны дополнительные объяснения, чтобы расшифровать смысл её фразы. Иногда мне кажется, что мы на одной волне и мыслим и говорим одновременно об одном и том же. И это чудесно!       Сейчас она имеет в виду поверье, по которому первый сон нового года непременно будет вещим.        «Эти голубые глаза отнимут у тебя всё».       Нет уж, спасибо. Сыт вдоволь предсказаниями! Пожалуй я предпочту, чтобы мне не снилось ничего, тем более умею контролировать фазы сна.       — Я так тебя люблю… — вырывается у меня.       — Угу, — кивает Сарада. — С тобой весь мир становится ярким-ярким… как в юности. Хм, только от тебя теперь и слышу признания. Старею. У меня уже столько седых волос… Но я тренированная, бодрая, чувствую себя на пике силы… но однажды ресурсы здоровья начнут иссякать…       — Какие седые волосы? — искренне не понимаю я. — Ни одного не вижу!       — Я крашусь.       — Правда? — а я думал, ей это ни к чему.       Сарада выпутывается из объятий и садиться спиной ко мне.       — Я чувствую, как возраст подступает. Со мной уже не знакомятся на заграничных миссиях, где я инкогнито. Раньше — да, подходили, заводили беседы, а сейчас если только мужчины в годах, и то редко. Я и так никогда не была красавицей, а теперь и моего козыря — молодости — уже нет. Скоро стану старухой, а ты по-прежнему будешь двадцатилетним, и зачем я тебе тогда?       — Ты чего? — никак не могу её понять, потому что всё, на что она жалуется, идёт вразрез с тем, что я вижу. — Нарываешься на комплименты? Хочешь, я по списку расскажу о каждой твоей чёрточке, что именно прелестно и почему? — сажусь вслед за ней, обнимая со спины, веду губами по шее, а руками — по плечам.       — Ай! — смеётся Сарада, оборачивается и щёлкает меня пальцами по лбу. — Подожди, сначала душ, и включи уже этот грёбаный кондей, душно аж жуть! — подрывается с места, подхватывает с края дивана кимоно и закутывается в него, как в халат. Подходит к балкону, за которым в жаркой обеденной дымке дремлет город.       Я усаживаюсь поудобнее и буквально облизываю глазами статную спину, длинные стройные ноги, аккуратные ступни с синими росчерками вен.       — Чего ты хочешь? — вырывается у меня. Имею в виду времяпрепровождение после душа, но Сарада, как всегда, мыслит практично:       — Возродить построение Ино-Шика-Чо. От Нара можно взять их девочку из параллельной ветви, ей всего восемь, но подаёт большие надежды, подтянем экстерном до первого курса Академии. И заодно, если я уговорю Ино-сан прислать внучку для обучения по обмену… — я не понимаю, Яманака что, переехали из Страны Огня? — …в будущий класс к нашей Чомии… А у тебя какие ближайшие планы?       Как всегда. Я — мечтаю. Она — планирует. Как утверждает Сарада, мечтать можно лишь о том, чтобы близкие были живы-здоровы, а остальное — это цели, которых достигают своими силами.       — Обустроить усадьбу на Альтаире. Я теперь домовладелец, оторвал себе кусок земель. Хочу, чтоб там был традиционный стиль, раздвижные стены, много воздуха, ширмы… — вспоминаю, что на первой же ширме, приобретённой Тонери, изображена система из двойных звёзд, где одна, с более сильной гравитацией, пожирает другую, отрывая от неё шлейф вещества. Такой звёздный каннибализм весьма распространён в космосе, когда два светила танцуют вокруг общего центра тяжести, но почему-то мне рисунок кажется аллюзией на парные связки Ооцуцуки, где в итоге один всегда поглотит другого. Может, не стоило размораживать Тонери?       — А-ри-та-и-ру… — тянет на японский манер Сарада, а мне слышится «aishiteiru». — Странное название.       — В переводе с арабского «парящий орёл»       — Ну конечно, что ещё от тебя ожидать… Это далеко?       — Отсюда не видно, — я подтягиваю и обнимаю диванную подушку. Она совсем не холодит, всё-таки в комнате жарковато. — Между нами лежит целый рукав Галактики… звёздная река. На нашей прародине звезда называлась Кэнгю.       — Кэнгю? Который Хикобоши? — Сарада оборачивается и остро глядит на меня. — Пастух из легенды о Танабате?       Мне это только сейчас приходит в голову, и я неуверенно киваю. А Сарада тогда — моя Орихиме, ткачиха? И видится нам позволено лишь раз в году, чтобы мы не забрасывали своей ответственной работы…       — Даже не смешно, — хмыкает она, потом вдруг достаёт с полки мелкую записную книжку на спирали, отсоединяет цветную обложку и прикрепляет к ней вырванный листок скрепкой из ящика стола. Я непонимающе слежу за её мельтешением.       — Чем не открытка танзаку? — смеётся она. — Раз уж мы в Танзаку, — потом садится за стол, сдвигает в сторону ноутбук, откидывает с лица волосы и, низко нагнувшись, всматриваясь в импровизированное танзаку, что-то пишет. — Всё! Теперь не отвертишься!       За скрепку вешает листок на декоративное лимонное деревце в горшке на подоконнике. Оно не плодоносит, но исправно цветёт. Подхожу ближе, от пары белых цветков едва пахнет чем-то тонко-цитрусовым. Открытки с пожеланиями на Танабату крепят, конечно, на бамбук, но и так сойдёт, тем более сегодня первое января, а не седьмое июля.       На открытке аккуратным почерком выведено: Мы встретимся на Танабату в лимонной роще       — В какой именно роще? — уточняю я. Ремон Сарутоби их тут море насажала.       — Которая у резиденции Хокаге, разумеется! — морщится Сарада. — Придёшь?       — Приду, — провожу пальцем по танзаку, затем по тёмно-зелёным листьям.       — Забились! — игриво шепчет она мне на ухо. — Чур я первая в душ! — и на пороге оборачивается, спуская одно плечико. — Присоединишься?       — Уже иду! — кричу я и смотрю на открытку на лимонной ветке. У наших отношений нет будущего. Мне следует наступить себе на горло и отказаться от моей Сарады. Забыть, что только с ней я ощущаю себя человеком, и дать ей шанс построить нормальную жизнь, завести семью, детей… Если любишь — отпусти.       Я не имею права от неё ничего требовать, она и без того даёт мне куда больше, чем я заслуживаю. Но я и представить не могу, что она будет счастлива с кем-то, а не со мной. Любить кого-то, а не меня. И принадлежать кому-то, а не мне.       Я эгоист и собственник. Истинный Ооцуцуки.       В следующий раз мы видимся не на Танабату, а много раньше. Через два с половиной месяца. Мы с Тонери ведём переговоры о покупке транспортного пути от Туманности Ориона до Полярной звезды. Нынешний хозяин, Фуджимото-сан, принимает нас на звездолёте, который в качестве демонстрации мчится по маршруту, прыгая между кротовыми норами. Летим сквозь пылевое облако, и на псевдо-иллюминаторах, где транслируется обработанное компьютером изображение, так как своими глазами смотреть на обжигающе-антрацитовый косматый космос нельзя — ослепнешь — кометы проносятся, точно падающие звёзды. Желаний не хватит, если загадывать их, едва завидев каждый такой хвост.       — Благодарим уважаемого господина за оказанную честь, — сидя кланяется Тонери, сложив перед собой на полу руки. Фуджимото-сан — наследник самурайского рода, и убранство звездолёта дышит стариной: за спиной хозяина стойка с оружием, его верные вассалы расположились по периметру под иллюминаторами, а передо мной на полу покоится верная перекованная катана. Её уже осмотрели и выразили восторг от мяустерства кузнецов, её сработавших.       Вот только я не самурай, а шиноби.       Сейчас покончим с официозом, для закрепления дружеских отношений пофехтую с хозяином, поддамся и можно будет…        «А… алло… — раздаётся в голове. — Алло? Меня слышно?»       Сработал коммуникатор, который я оставил на родине. Не у своих прежних сокомандников и не у братюни Конохамару, они бы удавились, но никогда не попросили помощи. Потому я тайно вручил его Ремон Сарутоби. И именно её дрожащий голос я слышу сейчас.        «Да, говорите!» — а внутри всё замирает от нехорошего предчувствия. Словно ведром ледяной воды облили.        «Бору… — видно, что она не знает, как ко мне обращаться, пока не находит выход. — Борушики-сама… У нас беда. С Сарадой-сан…»       Я без слов подхватываю катану, открываю портал и шагаю к Ремон. И насрать, что там обо мне подумают. Страх колотится в груди, я закапываю его куда подальше.       Оказываюсь в каком-то жилом помещении, вроде в прихожей. Противно пищит подвернувшаяся под ногу резиновая игрушка.       — Ой, простите, — всплескивает руками женщина, которая смотрит на меня как на восьмое чудо света. Кареглазая миловидная блондинка, разве что постаревшая, осунувшаяся, набравшая лишний вес после рождения детей. Запутался, сколько их, двое, трое?       За стеклянной входной дверью — темнота ночи или позднего вечера. На пороге — налипшие на детскую обувку ярко-красные кленовые листья.       — Что случилось? — спрашиваю я. Умирающей окровавленной Сарады рядом нет. И войны, пожарищ и взрывов — тоже. Обстановка вполне мирная, и меня начинает отпускать.       — Борушики Ооцуцуки-сама… — Ремон заправляет за ухо прядь волос, и в отблесках лампы сверкает дешёвая заколка в виде красного цветка. — Я не знала, к кому обратиться… Конохамару-сан сказал, что сам разберётся, но я не уверена… Не имею права вас отвлекать, мы почти не знакомы.       Вообще-то были хорошо знакомы, но она этого не помнит. Я даже могу представить, каково это — жить с провалами в памяти.       — Ремон-сан, можно к делу?       — Сарада-сан… Она заперлась в резиденции, а Конохамару-сан пошёл её выручать. Что-то очень плохое случилось. Я боюсь, помогите им, пожалуйста! Всё, что хотите, взамен!       — Не надо разбрасываться громкими обещаниями.       — Прощения прошу… Наша научная группа, понимаете, они реваншисты… То есть мечтают взять реванш за поражение у Ооцуцуки…       — Научная группа? Во главе с профессором Катаске, Акитой Инузука и Сумире Какей?       — Акита давно уволилась и вернулась в клан, — дрожит голос Ремон, но она берёт себя в руки, упрямо вскидывает голову и продолжает. Где-то тикают часы, и этот звук накручивает нервы. Зря я успокоился, ничего хорошего тут не происходит. — Я не знаю, что они задумали, Конохамару-сан говорит, их давно следовало припугнуть из-за этого кружка реваншистов… Они что-то сделали с Сарадой-сан… Мицуки-сан доложил об этом Конохамару-сану, и они бросились туда. На них лица не было…       — Мам… — доносится откуда-то из недр дома писклявый голос. — Мам, а куда папа пошёл?       — Ступай в кровать, я сейчас приду, почитаю сказку! — мягко шикает Ремон. Тёплая домашняя атмосфера пытается меня подкупить, усыпить бдительность. Я будто оказываюсь в своём доме детства. И это картинка той жизни, что могла бы быть у меня…       Уважаю Конохамару за то, что он не стал мешать пост Хокаге и семью, ушёл в отставку.       — Они и сейчас в резиденции? — уточняю я.       — Да. Кажется, да.       — Я разберусь.       — Простите, что побеспокоила…       — Вы всё сделали правильно. Всегда зовите, — и выбегаю в ночь.       Танзаку мирно спит. Безветренно, спокойно и ничего не предвещает беды. Всё-таки поздний вечер, так как вершина горы пылает закатным огнём ушедшего в иные края солнца.       Резиденция встречает меня пустотой. Сканирую сверхчастицы и понимаю, что нет ни дежурных, ни секретарей, ни охраны. Вообще никого. Всех распустили куда подальше?       На верхнем этаже — знакомые чакры. Моя седьмая команда в полном составе. Как в старые добрые времена, а значит, мы справимся, нет такого задания, которое нам не по плечу.       Меня, конечно, секут на подходе. Мицуки сенсор и ловит мои сверхчастицы несмотря на то, что я их по привычке прячу.       — Явился? — вместо приветствия по-змеиному шипит он. — Откуда узнал?       — Узнал, — отмахиваюсь я, торможу перед дверью в кабинет Хокаге. Так похоже на резиденцию из моих воспоминаний, те же деревянные панели, тёмный мрамор и красные охранные иероглифы, как символ Страны Огня.       Мицуки оценивает непроницаемым взглядом, а меня привычно тянет уточнить, это точно он, а не его старший брат Лог? Но шрама нет и сигаретами не тянет, поэтому Мицуки.       Конохамару по-прежнему поджарый и крепкий, пусть и не молодой. Коротко стриженый, с мешками усталости под глазами, вытирает пот с лица неизменной банданой.       На двери — бумажные печати фуин, обеспечивающие защиту, свето- и шумоизоляцию. Снести их не проблема, но мой бывший отряд не торопится.       — Все ответы после, — выдыхаю я, поправляя катану за спиной. — Какова обстановка? Наша цель и тактика действий?       — Надо же, ты в строю, — с сарказмом бросает Мицуки.       — Все ваши перепалки тоже после, — распоряжается Конохамару. — Сарада превращается в Кагую. Сумеешь обернуть это вспять?       — Что? — вмиг осипшим голосом спрашиваю я.       — Моя вина, коре, — Конохамару вцепляется пятернёй в волосы с проседью. Я только сейчас замечаю, что у его ног напряжённо замер белый шимпанзе Энра. В ход пошла тяжёлая артиллерия вплоть до вызова Шинигами, возможно. — Я поручил научной группе разработку клеток Хаширамы. Я не знал, что Сумире будет поить этой вытяжкой Сараду…       — Я только что провёл анализ, — подтверждает Мицуки. — По налёту на чашке. Следовало раньше…       — Но Кагуя?.. — лихорадочно соображаю я. — Она ж запечатана на иной планете…       Помимо тела-сосуда и ДНК прямого потомка необходима чакра самой Кагуи, а Зецу уничтожен… именно чёрный, носитель её сверхчастиц, в отличие от белого, который всего лишь вегетативная почка Древа…       — Не выяснено, — пожимает плечами Мицуки. — АНБУ докладывали, что Сумире встречалась с лидером Братства Песка, но я не придал должного значения. Списал на встречу подруг детства. Затем Сумире…       — Убью суку! — рычу я.       — Реваншистов в эту минуту берут под стажу, — Конохамару кладёт руку на дверь.       Снова кошусь на странно безмолвного балабола Энру.       — Хотите её запечатать?       — Не знаю, — честно отвечает Конохамару.       — Спасёшь её? — Мицуки гипнотизирует меня жёлтыми глазищами. Попробуй откажись, и он набросится на меня. И погибнет, но это лучше, чем бездействие.       Активирую бьякуганы, взглядом распутываю завесу фуин и прохожу сквозь дверь, не замечая преграды, как нож сквозь масло.       Внутри царит полумрак. Сарада сидит, сгорбившись, у зеркальной створки шкафа, фигура скрыта под плащом Хокаге траурного белого цвета.       — Ты… — шепчет она, и голос прежний, несмотря на то, что все мои чувства вопят, что аура чужая и продолжает меняться. — Ты всё-таки пришёл…       — Сарада… — мысли проносятся в голове, сбивая одна другую. Результат перед глазами. Не филигранная ооцуцуфикация через наложение кармы, как у меня, а взрывная перезапись тела, деление клеток, встраивание новых звеньев в спирали ДНК, и это замещение возрастает по экспоненте. Я ничего не могу сделать. Я их не разделю. Если только в центральном госпитале императорского Дома… Никогда там не был, пытаюсь найти координаты для портала и скорректировать их, учитывая нынешнее местоположение. Квантовые процессоры гудят от переизбытка вычислений.       — Я пыталась спалить себя Сузаку через отражение… — голос бесцветный, будто у робота, все эмоции похоронены очень глубоко. И в то же время я ощущаю её первобытный ужас, так что у меня самого каждый волосок на теле встаёт дыбом. — Глупо, да? Но инстинкт самосохранения этой твари сильнее меня.       Юишики меня четвертует. Она была против Химавари. Она не потерпит ещё одну приблуду в клане. Плевать! Опять эти рабские сомнения Момошики!       Сарада кидает пронзительный взгляд слезящихся кровью мангекё-шаринганов и бросается ко мне. И меня всего выворачивает от щемящей нежности. От жалости к ней и себе, от обиды на несправедливый мир, на всех в край охреневших богов, которым доставляет садистское наслаждение выламывать наши судьбы.       Не позволю! Никому её не отдам! Она — тот якорь, что ещё держит меня на берегу человечности. А без неё я даже не Момошики, я выродок, что не живёт, а существует.       И я опять тупо бездействую, как слюнтяй Момо!       Сарада хватает меня за плечи, трясёт, лицо искажено от боли, голос, до дикого диссонанса, лишён эмоций:       — Убей меня! — дыхание обжигает мне губы, и вся Сарада горит, как в лихорадке. Это сон и бред, это не может быть правдой! Чувствую, что ещё чуть-чуть, и меня сорвёт в крике.       Координаты готовы.       — Что ты говоришь… — прижимаю её к себе. Если отпущу — она растает, растворится, уйдёт. Пожалуйста, не надо… Я не хочу больше никого терять! — Всё будет хорошо, я тебя спасу. Наша медицина…       — Хорошо уже не будет, ты знаешь. Бор-р-руто, — ну наконец-то проявление знакомого раздражения, всё лучше пугающей заморозки, — ну же, не тормози, бей!       — Сарада!       Почему именно её выбрали для возрождения Кагуи? Почему не какую-нибудь первую встречную из Хьюга? Эти мрази-реваншисты всерьёз считают, что цепная Кагуя поможет им сбросить гнёт Ооцуцуки?       — Бей, пока я не изменилась! Пока я себя контролирую! Шаннаро, да вспомни же Шинки! И то, что стало с Суной! Ну!       Мне нет нужны вспоминать. Это и так стоит у меня перед глазами, всю отпущенную мне вечность. Песок першит в горле, раскалённый воздух опаляет, а руки обжигает до костей горячая кровь убитого мною, ни в чём не повинного Шинки. Шинки, желание которого я мог исполнить накануне и не заставлять его проходить через ад превращения в зверя.        «Воистину одна жертва лучше сотни!»       Он был тысячу раз прав. Убей я тогда его, и Суна не пала бы. И жители Страны Ветра не скитались бы сиротами по свету. И не помогли реваншистам вытащить Кагую из той задницы, где она должна была сидеть.       Тогда я сделал неправильный выбор.       Но сейчас как выбирать? Как?! Я не могу! Сарада, Сарада…       Она выхватывает у меня из-за спины катану, вырывается из объятий, направляет клинок снизу вверх, под рёбра. Опять рычит, но руки ей не подчиняются, трясутся. Она не сумеет причинить себе вред. Как в кошмарном сне вижу, что её запястья и ладони становятся белыми, а ногти — нереально острыми и тёмными. Как я хочу проснуться!       — Боруто! — голос тихий, мелодичный. Она хватает мою руку и стискивает на рукояти клинка. — Бей!       Один из шаринганов выцветает в бьякуган. Я убью тех, кто это с ней сделал, но её — никогда!       — Пожалуйста! — меня трясёт от чужого голоса, который дрожит на таких родных губах. — Сейчас! Не хочу, чтобы ты запомнил меня чудовищем!       — Я тебя спасу!       Её волосы выцветают, выпрямляются и растут. Уже не гляжу на неё, открываю портал…       И резиденцию сотрясает взрыв.       Я открываю зажмуренные глаза и вглядываюсь сквозь мерцание моего защитного кокона. Сарада в моих объятиях, тёплая, живая, и я, всхлипнув, прижимаю её к себе, зарываясь носом куда-то в ключицу. Её сердце стучит размерено, но чем-то иным пахнет от белоснежной кожи, терпким и прогорклым. Она совсем хрупкая, изящная, и одежда Сарады висит на ней, как на вешалке, а поверх всего — неестественно длинные белые с голубым отливом волосы. Два миниатюрных рога, закрытые глаза со светлыми пушистыми ресницами, короткие брови истинной аристократки. Нереально прекрасное создание, словно облачная фея на моих руках. Не хочу всматриваться и опять вжимаюсь в неё лицом. Моя Сарада, не отдам!       Удар, расщепляющий скалярные частицы и заодно всё, что попадётся по пути, был нацелен и откалиброван именно по сигнатуре её чакры. Хорошо, что я успел выставить щит. Горловину моего портала снесло начисто, сейчас открою новый, и хотя я не ощущаю ни грамма чакры Сарады, я знаю, что её душа где-то внутри. И я до неё достучусь, вытащу! Пока не знаю, как, но сделаю!       Меня мелко трясёт от этих мыслей. Не поднимая лица, сканирую окрестности триста шестидесятиградусным бьякуганом. В правом глазу вспыхивает джоган. Вокруг руины резиденции. Над ними парит Тонери, вот, значит, кто постарался! Неподалёку на шатающейся балке балансирует Мицуки в свечении Режима Мудреца, этот режим его спас, а также защитил заходящегося в кашле Конохамару. Энра яростно шипит, скаля клыки.       Если в императорском госпитале мне откажут, я найду иной способ. Позволю Шинигами поглотить душу Сарады и оставлю внутри древнего то ли божка, то ли творения клана Узумаки, пока не выясню, как вживить её в новое тело. Почему бы и нет? Пусть никто никогда такого не делал. Пусть, если бы это было возможно, давно бы вернули почивших Хокаге, на всё чихать! Я всегда мыслил парадоксально, и я это сделаю!       Но тогда придётся пожертвовать пользователем техники, то есть Конохамару. Ничего, я Ооцуцуки, я его уберегу!       Выпрямляюсь со своим хрупким грузом на руках. Потрепало тебя, любимая? Испугалась? Лучше подольше не приходи в себя, а я тут со всем разберусь.       — Боруто! — орёт Тонери. — Ты что себе позволяешь? Ты сорвал сделку!       Отследил меня по порталу, напарничек.       — Я ухожу.        Мой портал до госпиталя блокируется.       — Куда ты собрался? — Тонери парит в отдалении, боясь приблизиться, и правильно делает       — К лучшим специалистам! В императо…       — Ты с ума сошёл? Это же Кагуя Ооцуцуки-но Ками, приговорённая к смерти за убийство своего жениха, Ишики Ооцуцуки-но Шики! Её там сразу убьют, а заодно тебя как пособника!       Я замираю. Он прав, а я не подумал. Поднимаю беспомощный взгляд на Тонери, потом поворачиваюсь к Конохамару:       — Брат, вызови Шинигами! Запечатай её душу!       — Это Кагуя, — качает головой Тонери, пока Конохамару начинает серию печатей. — Так называемый Шинигами, эта концептуальная духовная поделка твоих предков Узумаки, с ней не совладает.       Конохамару обрывает печати на середине.       — Давайте же! — подстёгивает Мицуки. В зелёном свечении и с рогом он сам до жути похож на одного из нас, монстров. — Не слушайте его! Он враг! Я отправил за родителем аэролёт, он что-нибудь подскажет!       Что за чушь собачья вокруг творится? Седьмая команда против Кагуи? «История повторяется дважды, сначала как трагедия, потом как фарс»? Вот только я Ооцуцуки, и потому априори сильнее. Нет, не-е-ет, скорее, это буду злой я против психующего Тонери. Не случится никаких превозмоганий, спецэффектов и красивостей, битвы Ооцуцуки — сплошная сила на слом, и только. Скучное, в общем-то, зрелище.       — Боруто, дай мне её уничтожить, — выводит меня из себя Тонери.       Не печатями. Печати плохо удерживают Ооцуцуки. Мы владеем иным механизмом, распыляем человека на атомные и субатомные частицы, которые уже никогда не соединятся воедино.       — Я сам вас изничтожу! — ору я. — Она ещё жива, я спасу её, даттебаса!       — Как? Это уже не твоя девушка, это Кагуя! Понимаешь, абсолютная Кагуя!       — Но душа…       Во мне самом сейчас душа обрывается.       — Запущен механизм разложения. Его не заблокировать, ты и сам видишь. Впрочем, это не восстановление с помощью кармы, души Кагуи внутри тоже нет. То, что образуется — это кадавр, оболочка, функционирующая падаль, и её следует уничтожить, пока она не очнулась и не впала в буйство! Признай уже очевидное! А вы, Восьмой Хокаге? Скоро здесь будут другие шиноби, будут гражданские. Вам нужны эти жертвы? Да, больно, понимаю, я сам пережил невосполнимую утрату. Но ваш долг, как руководителя, взвесить меру жертв и выбрать…       — Боруто! — аура Мицуки вспыхивает ядовитой зеленью. — Перемещай её уже туда, куда ты хотел! Помеху беру на себя!       — Её там казнят! — мой голос срывается. Крепче прижимаю к себе невесомое тело.       На Мицуки несутся автоматы-марионетки Тонери. Вспыхивают молнии, воздух раскаляется и взрывается громом. Мицуки в прыжке летит на Тонери, тот встречает его Мягкой Ладонью, Мицуки подныривает под удар и наотмашь режет выхваченным из-за спины клинком. Всегда забываю, что он тоже мастер кендзюцу.       Джоган фиксирует, что сверхчастицы противников колеблются на одной частоте, неожиданный факт, но мне не до раздумий. Не сейчас, когда под ухом бьётся её сердце. И я обязан его защитить!       — Напарник, последний раз повторяю — отступись! — успевает крикнуть Тонери, прежде чем его голову заглатывает огромная белая змея.       — Он не простит тебе, Тонери, — подаёт голос Конохамару, и я вижу, как Энра превращается в адамантитовый посох, который клонируется на сотни, тысячи, и они выстраиваются вокруг руин клеткой. Абсолютная защита, но не нас, а от нас тех, кто за периметром. — И мне не простит. Пусть он сам это сделает, коре.       Это тот поворот, которого я не ждал. Привык ломать чужие логические схемы сумбурными поступками, но когда ломают мою… Конохамару знает, куда бить и как меня строить.       — Что сделаю?.. — неверяще шепчу я. Я не могу. В ней — весь смысл моего существования. Кто я без неё? Что у меня останется?       Умоляю, не отнимайте её…       — Чему тебя научили уроки Суны?       Тому, что малая жертва во благо остальных предпочтительнее. И что каждый миг моего промедления и малодушия — чья-то лишняя смерть. Глядя на тех, кто сейчас рядом, скорее всего, это будут их смерти. А они все мне до́роги, не так, как Сарада, но тоже очень… очень-очень…       А Момошики сказал бы, что вырезать надо не только врага, но и всех его близких. Чтоб некому было после мстить.       Внутри у меня выжженная пустыня. И снова песок скрипит на зубах.       — Последние останки её души будут регистрировать, как она убивает гражданских! — успевает крикнуть Тонери, руками разрывая двадцатиметровое тело змеи. Та рассыпается на сотни мелких, и они погребают под собой моего напарника, пока не отбрасываются во все стороны тенсейганом. — Ты хочешь ей такого посмертия? Кому, как не тебе, знать! Ты сам через это прошёл! — и едва уворачивается от молнии. Силой тяжести давит на Мицуки, тот игнорирует, режа гравитационные волны клинком. Прёт как вихрь, и какого хрена Тонери ему поддаётся?       Скриплю зубами. Фантомно ноет шрам вдоль глаза, хотя после распаковки данных Момошики и шрама никакого не осталось. Я знаю, как развеять Ооцуцуки. И себя. Это на самом деле так просто…        «Момо-чан, не делай этого!» — зовёт матушкина сестрица Юишики и плывёт по длинному коридору к окну, у которого замер я. Тонкие кружевные завесы колышутся под ласковым ветерком.        «Мы станем ветром… — вспоминаются только что произнесённые слова милой матушки. — Это не больно. Вместе растворимся в бескрайнем мире. И никто не будет приказывать ни мне, ни тебе. Станем свободны! Полетим над лугами и городами, а звёздные потоки подхватят нас и унесут в иные края. И никто не изловит. Один твой атом будет каплей дождя, другой — бутоном, третий — пылью в газовом облаке вокруг протозвезды. Полетели со мной, раз, два, три!»       Она рассыпалась в моих ручонках, вспыхнула мириадами искорок, что унёс через окно ветер. Освободившись, помчалась над близкой рекой. А я ещё маленький и не такой умелый в управлении силами взаимодействия, и я опаздываю. Матушка, подожди, поворотись, я догоню тебя! Я не хочу летать по миру один-одинёшенек!        «Момо-чан! — протягивает ко мне руки Юишики, опускается на корточки напротив. — Жизнь дивно хороша, поверь! Поди ко мне, маленький! Не гляди на матушку, я всегда говорила ей, что самоубийство — не выход. Тем более двойное, с таким несмышлёнышем… Что она тебе насочиняла? О красотах мира? Бедный, бедный мой Момо, мир прекрасен, когда ты можешь его видеть, слышать, трогать и пробовать на вкус. А без тела тебе таковое будет недоступно. И станешь вечно жалеть».        «Но матушка заждались! Я обещал, что её не оставлю!»        «Матушки уже нет. И кто будет её помнить, в чьём сердце она останется жить вечно, как не в твоём? Наш долг, как живых, помнить. Я не смогу, я знала её не так хорошо, как ты, маленький».        «Не подходите, пужаете!»        «Давай договоримся! Нет-нет, не делай так, я не подхожу, видишь? Молодец, теперь слушай. Давай ты распробуешь все радости мира, какие пожелаешь. А потом, если тебе наскучит, развоплотишься. Не бойся, матушка тебя не потеряет, найдёт в своих прозрачных воздухах. Как тебе?»        «И дайфуку попробую? Персиковый?»        «Какой пожелаешь. Ну, по рукам?» — и она протягивает мне ладонь горсточкой, и я тихонько вкладываю в неё свои пальчики и прекращаю развеивать атомы. И вернувшаяся масса тела грузом пригвождает меня вниз, на бренную землю, где меня перехватывают объятия Юишики.       Ветер холодит щёки, и я осознаю, что они мокрые от слёз. Чьих? Моих? Момошики?       Давай станем ветром вместе, давай? Сарада?       Она распахивает глаза. Прозрачные, лавандовые, холодные. Открывает губы, красные, как капля крови на снегу.       — Я с тобой, видишь? — шепчу я. — Не бойся… не надо…       — Варава Кагуя не боится, — чужие губы и незнакомый голос. — Варава Кагуя имеет вопросить сродника. Кровей чьих кланов Ооцуцуки он буде?»       Я умираю с каждым новым словом. Словом Кагуи. Последняя искра Сарады сейчас погаснет внутри, если я не решусь, и некому будет ждать меня у костра на Дальнем берегу Реки Жизни.       На заднем плане блестят молнии и рушатся завалы.       — Ты обещал её спасти!       Поворачиваюсь на крик. Мицуки смотрит на меня, удерживая клинок в горле Тонери, чью белую одежду заливает кровь, но взгляд, как всегда, меланхоличен и безразличен. Что ему эта рана?       Мешанина из воспоминаний, моих и Момошики, несётся перед глазами. Я ненавижу всё вокруг, но в первую очередь себя.        «Кто будет её помнить, в чьём сердце она останется жить вечно, как не в твоём?»       — Генин Узумаки! — командует Конохамару. — Ликвидировать потенциальную угрозу! Немедленно!       Приказ бьёт по рефлексам, минуя сознание. И я рассыпаю её тело на атомы, как порванную нитку маминых бус. Бусины раскатываются по полу, их не собрать, не найти…       Высвобождённые фотоны искрят в свете сигнальных огней — явилась подмога. Тонери исчезает вместе с мечом в глотке, грустно улыбнувшись напоследок Мицуки: «Мальчишка». Я ловлю руками сверкающую пыль, но её уносит ветер, и последнее присутствие Сарады растворяется в зыбком тумане позднего вечера. Не слышу ни криков, ни шума, будто я и свою душу потерял. Стал совсем пустым. Люди вокруг меня живы… Нет лишь одной Сарады… Одной вместо сотен, тысяч, которые спасены… Не лучше ли наоборот?.. Джоган пытается зафиксировать наличие потустороннего, но вокруг лишь обрывки от наших порталов и никакой души Сарады…       Это неправда. Это кошмар. Это коматозное сновидение. Я не желаю ни во что верить…       — Боруто! — меня, оказывается, трясёт Мицуки. Усталый, раненый, едва держащийся на ногах. Отметки вокруг его глаз стелятся на щёки, словно слёзы. Кобры покрова Мудреца едва не впиваются в меня клыками. — Очнись уже!       Сейчас он скажет, что всё это — розыгрыш? И Конохамару подтвердит, братюня, который сидит на коленях, вцепившись в волосы и раскачиваясь из стороны в сторону.       — Ты вернёшь её?       Вернуть?.. Я Ооцуцуки. Тварь в невинно-белом одеянии священника. Я бог этой Вселенной. Мне подвластны такие силы, о которых я раньше и не догадывался. Но самого главного — возвращать любимых из челюстей смерти — я не умею.       В последующие дни я действовал на автопилоте. Осознание приходило медленно, порциями, порой я останавливался на полпути и начинал выть, чтобы через минуту спокойно продолжить движение. Порой за обедом звал Сараду, срывая глотку, чтобы так же быстро успокаиваться от затрещины Мицуки. Молчаливого, злого, курящего Мицуки. А когда я просыпался, подушка неизменно оказывалась мокрой от слёз.       Ненавидел, что стал такой размазнёй. Упивался горем, как мог упиваться, пожалуй, мой вечный паразит. Но при необходимости брал себя в руки, играл образ сурового мстителя. Кому теперь это надо?       Мицуки я допросил со всем пристрастием. Как это случилось, кто это задумал и кто виноват. Из новых донесений его верных псов АНБУ узнал лишь то, что образец сверхчастиц Кагуи реваншистам притащило Братство Песка. Их лидер слышала «мелодию чакр», поразмыслив, я пришёл к выводу, что это красивое название умения ощущать частоту и тон вибраций струн, из которых всё и состоит. Ооцуцуки могли развить это в себе, но у большинства оно оставалось на зачаточном уровне, например, как у меня, хватало лишь на фиксацию колебаний сверхчастиц других Ооцуцуки, потому мы и не могли скрыться друг от друга. Значит, глава Братства Песка натренировала подобную способность в совершенстве.       По отчётам разведки, эта самая глава оказалась из потомков Кагуи, той ветви, что осела в Стране Ветра. Глупо считать, что от богини-кролика пошли лишь Сенджу, Учиха, Узумаки, Хьюга и Кагуя, было множество и иных семей. Только об этом не трубили, надуваясь от гордости, как Коноха. Другие Скрытые Деревни хранили свои секреты.       Главу Братства ещё девчонкой изгнали из клана, потому что она не унаследовала семейного додзюцу — выродившийся бьякуган, способный видеть жидкости. Но её взял под крыло Казекаге.       Мне следовало бы раньше догадаться, кто эта таинственная лидерша. Йодо.       Выяснилось, что перед их встречей с Сумире из лаборатории Танзаку пропали образцы крови Сарады, бабки Цунадэ и главы Хохето Хьюга. Значит, по ним, как по образцам, Йодо выслушивала чакру Кагуи. Портал открыли наверняка с помощью зверюги нуэ.       Фактически после этой подозрительной встречи АНБУ и взяло Сумире на карандаш. Но вскрылось всё слишком поздно, когда обращение Сарады вошло в финальную стадию.       — Почему ты не спас её? — спросил под конец рассказа Мицуки. — Ты же мог!       Не собирался я распинаться, что против такого мы все бессильны. Потому что до сих пор искал выходы, как можно было бы предотвратить то, что случилось, будто кто-то повернул бы время вспять и дал мне всё исправить! Наивно и смешно!       — А почему ты, её советник, это допустил? — огрызнулся в ответ я. — Чтобы её спаивала какая-то погань?       Сумире я убил сам. Подчинил нуэ джоганом и заставил медленно сожрать хозяйку, чтобы потом свернуть химере шею. Мицуки прикончил Катаске. Остальных реваншистов казнили. Хороши же мы были, защитнички Сарады, нечего сказать!       — Ликвидируем Братство Песка? — предложил Мицуки, сдавая в трёх контейнерах своему родителю то, что осталось от Катаске. Местами оно даже осознавало себя и жило.       — Йодо не была в курсе планов нашей сучки-фиалки, — выплюнул я. — И потом, это моя карма.       — Как знаешь, — криво ухмыльнулся Мицуки. — Эта карма тебя уже поимела вдоль и поперёк. И что самое херовое, страдают от этого окружающие.       Мне нечего ему возразить.

* * *

      — И мне любопытно, как ты отреагируешь на это? — Мицуки протягивает мне перечёркнутый протектор Саске-сана. — Сарада не расставалась с ним, он ей особенно дорог, и если я передаю его сейчас тебе, это что-то значит, верно?       Я пристально смотрю на повязку на моей раскрытой ладони. Ничего не понимаю из того, что говорит Мицуки. Последние лучи садящегося Альтаира вспыхивают бликами на поцарапанном металле с символом Конохи.       Ветер поднимает в воздух красные лепестки плаунов. Кружит, роняет на озёрную гладь. В беседке становится прохладно.       — Это невозможно, — сжимаю протектор так, будто хочу его раздавить. Снова вспоминаю, как отдавал его Сараде. Не надеясь тогда её увидеть, но веря, что эта битва финальная и ничего больше Конохе угрожать не будет.       Я сам, вот этими руками, развоплотил Сараду. Неужели, пока я сидел в прострации, Конохамару всё же вызвал Шинигами и заточил её душу? Но он ведь не погиб! Или я что-то пропустил в своей кататонии и вселенской скорби, что-то не увидел, не понял?       — Сарада жива? То есть Кагуя… то есть… — запинаюсь, злясь на себя. — И она тебе отдала протектор? Сама? Чтоб позвать меня, чтоб я тебе поверил?       Мицуки взирает с недоумением. Он не понимает меня, я — его. Обычное дело в нашем общении, если это вообще можно назвать общением.       — Ты как-то неверно осмыслил мои слова, — заключает наконец Мицуки, глядя сверху вниз с перил, на которых так бесшабашно восседает.       — Ты спрашивал о том, что значит эта передача моего протектора, — говорю спокойно, но сердце колотится, как бешеное, и в душе разгорается безумная надежда. Что я делаю, Мицуки же без труда считает моё волнение по мимике, по жестам, по биению жилки на виске.       — Да, значит, — кивает он. — Значит то, что я подобрал его на развалинах резиденции. Сарада, — он по-особому мягко произносит её имя, — часто брала его в руки, на нём остались частички её кожи. И мы её клонировали, да, ты верно догадался. Именно это я и хотел сказать. Ещё и припугнуть, что частички твоей кожи там тоже обнаружились, образцы у нас, впрочем, не знаю, как они себя поведут со всеми этими данными Момошики, потому мы не экспериментировали, да и повода не представилось, но ты всё же имей в виду.       — Вы со своим родителем и Логом точно чокнутые, — машинально отвечаю я, в мыслях с грустью наблюдая, как рушится под ногами невесомый, соткавшийся только что мостик надежды. И на что я рассчитываю, как дитя малое? На какие подарки судьбы? — Ты сам только что упомянул, что она до сих пор жива, хоть и подверглась ооцуцуфикации! — отчаянно хватаюсь за соломинку.       — Если быть точным, я произнёс «А если я скажу, что Сарада не погибла, что она до сих пор жива». Именно так, у меня эйдетическая память, если ты забыл. «Если я скажу». Имея в виду, что возможно ты, заинтригованный этой ложью, отправишься со мной на родную планету.       Устало тру переносицу:       — Запутаешься в твоих многослойных «имел в виду». И засыплешься в этом карточном домике намёков, недосказанностей и полуправды.       — Профессиональный перекос, — Мицуки улыбается настолько привычной прежней улыбкой, что это почти больно. — Я советник, давно разучился говорить прямо и называть вещи своими именами, хотя не скрою, иногда так хочется! Сказать по чести, я не знаю, чем ещё тебя заинтересовать и как заманить в Танзаку. В Коноху. После того, как Сарады не стало… ты перестал появляться. Был лишь дважды на сборе плодов чакры. Мне хотелось бы, чтобы ты просто навестил наши края. Посмотрел, что там у нас и как. Проникся и понял, что ты по-прежнему часть нашего социума. Что это твоя родина. Я по себе знаю, когда долго не видишь места, где вырос, когда сознательно избегаешь их, связи рушатся. Меня пугает, насколько мне безразлична Страна Звука. Да, мыслями я осознаю, что должен блюсти и её выгоды, но не сердцем. А сердце для людей не менее важно, чем разум, иначе это не люди. Можешь смеяться, но теплилась во мне надежда, что если ты ступишь на нашу землю, то проникнешься ею. Повторюсь, я давно тебя не видел, не знаю, кем ты стал, и не знаю, чего ждать от тебя. Вдруг ты решишь, что мелких плодов чакры недостаточно, и распорядишься вырастить тот самый единый суммарный Плод из нас всех?       Искренен ли сейчас Мицуки? Очень на то похоже. Я хотел бы на это рассчитывать. Но у меня, похоже, тоже профессиональный перекос — не доверять никому.       — А одним прекрасным днём, — я прячу в складки одежды нагревшийся от моих рук протектор, — тебе в голову взбрело или ты вычитал в книжке, что лучше всего представителя Homo Sapiens привязать плотским влечением? Подсунув ему копию? Решившись на такой низкий шаг, как клонирование…       А вдруг он тоже тосковал по Сараде? Вдруг он клонировал её для себя, затем понял, что фальшивка не заменит оригинала, и решил, что не пропадать же добру, пусть послужит на благо планеты. Хотя нет, чтобы Мицуки мог так обмануться? Он, который как-то обмолвился, что кошки у него живут всегда, но больше всех он любил самого первого Микадзуки, хоть другие в этом и не виноваты. А если без шуток, в вопросах клонов, искусственной жизни и индивидуальности Мицуки разбирается, как никто другой. Потому что это его вечная карма. Он не мог ни понимать, что клонированная Сарада — это не Сарада.       — Скажи, разве я не прав? — перебивает Мицуки. — Разве тебе не любопытно взглянуть на нашу деву Учиха хоть одним глазком?       — Как её зовут-то? — вздыхаю я.       — Сарада.       — Оригинально.       — Все называют её Сарада-тян.       — Может быть и посмотрю, — сдаюсь я, кидая в копилку первое отличие от своей Сарады. Благодаря культурному слою, где вращаюсь я, мне знакомо выражение «змей-искуситель». Мицуки о нём знать не знает, что хорошо, иначе бы возгордился. — Но не рассчитывай на большее, старый сводник. Дряхлый я для женитьбы, песок уже сыплется.       — В этом не могу с тобой не согласиться, памятуя о собственном опыте. Полагаю, я должен принести извинения? Я не настаиваю на омиай, не знал, что рана ещё кровочит, и не ставил цели бередить её. Точнее, не совсем так.       Решаю не уточнять, машу рукой прочь от беседки:       — Раз так, предлагаю вернуться на оставленную чайную церемонию. Становится прохладно. Ревматизма нам, старикам, и не хватало.       Мицуки стекает вниз с перил.       — Соглашусь, температура низковата. Как в склепе.