Дорогой дневник, сегодня всё ещё Кали-Юга

Отчаянно неловко идти по раю босиком, вот что. Полы здесь даже не из мрамора, а из удивительного полупрозрачного камня. Сквозь него видно, как плывут под ногами облака. Колесница Сурьи горит внизу пламенеющим пятном, и золотые прожилки в камне вспыхивают от его сияния. Юдхиштхира смотрит на Солнце сверху вниз и не испытывает ничего. Разве что неловкость, да. Весь путь от порога дома до Гималаев он прошёл без обуви. Строгих правил насчёт этого нет, — нигде не написано, как облачаться, если вы собрались пешком в рай, — но Юдхиштхира решил, что так будет лучше. В итоге на его ступни страшно взглянуть. По дороге он об этом не думал, а сейчас всем своим существом ощущает, как неправильно ложатся его грязные, кое-где почерневшие от холода ступни на пол небесного дворца. Раньше они болели, но теперь уже не болят. Краем глаза он ловит отражение в бутоне исполинского золотого лотоса, что растёт прямо из усыпанной самоцветами стены. Отражение зыбкое и неверное, и сперва Юдхиштхира не узнаёт в нём себя. Но вскоре оно появляется вновь — уже в глади стекающего по стене водопада. Юдхиштхира сгребает пальцами прядь своих волос и недоверчиво подносит к глазам. Снова чёрные. Ни единого белого волоска. Когда они такими были — в тридцать? Нет, вроде бы к тридцати он уже начал седеть. — Почти пришли, — говорит Индра весело. От него пахнет сомой. И чем-то ещё, свежим, щекочущим ноздри. Так пахнет в лесу после грозы. Впереди широкие ступени ведут к распахнутым дверям зала. Цветы, что растут из ступеней, покачиваются от шагов Индры — да что там, кажется, от них содрогается весь дворец. — Где мы? — У врат третьего неба, о достойный. Место для героев. Ты ведь сюда и шёл? Только не говори, что собирался заглянуть в Панчал к родичам и ошибся дорогой! Индра хохочет над собственной шуткой. Цветы испуганно трепещут, склоняя венчики. У дверей Юдхиштхира замечает тень. Тень поднимает лицо. У неё кожа цвета тлеющих углей и чёрные, без проблесков, глаза. — Отец. — Не кланяйся мне, — безучастно говорит Яма. — Мы уже встречались. — Хорошо. — Он не спрашивает, зачем Яма здесь, как и не спрашивает, куда тот уходил. За дверями слышен смех. Звенят, ударяясь о дно чаш, струи. Там едят и пьют, оттуда льётся тёплый молочный свет. Юдхиштхира пытается уловить в гомоне голоса Бхимы, Арджуны, близнецов, Драупади — но то ли в голове у него слишком шумит, то ли… То ли их и правда не слышно. — Знаешь, я искренне рад, — говорит Индра, показывая рукой в сторону зала. — Ты это заслужил. Отдыхай, радуйся, ни о чём не беспокойся. Поднявшись по ступням, Юдхиштхира каменеет. Он даже не успевает занести ногу над порогом. — Нет. — Что — нет? — Я туда не пойду. — Что значит — не пойдёшь? Индра фыркает сердито, но без настоящей злости: видимо, правду говорят, что глоток сомы делает его благодушным. — Юдхиштхира! Что такое? От кого другого ждал бы взбрыков, но не от тебя! — Прости, Тысячеокий. Юдхиштхиру мутит от усталости. А может, не только от неё. Зал огромен, не меньше сотни шагов в длину, но к нему вернулись острые молодые глаза — и эти глаза видят бледно-розовые пятна в волосах Дурьодханы. Почему-то Юдхиштхира уверен: это цветочные лепестки. Те самые, которые сыпались с неба тогда. Он говорит себе, что это глупо. Что прошло много лет — десятки лет! — со дня, когда Дурьодхана умер. Но живот всё равно сводит судорогой. Он видит ясно, будто это случилось вчера: хлопья розоватых соцветий на чёрной от крови земле. — Вы все мертвы, — говорит Индра терпеливо. — Конец. Закрываем книгу, идём отдыхать и праздновать. Ты что, и здесь собрался лелеять обиды тела? Его, к слову, там, внизу уже подъели черви. Он и правда похож на Арджуну, отмечает Юдхиштхира про себя. Конечно, их не спутать — Индра выше, и глаза у него горят ярче, и волосы не смоляные, а цвета озарённого молнией облака. И всё же они похожи, как похожи первый и второй оттиск окунутой в чернила печати. Юдхиштхира смотрит на Яму. Тот молчит. От него нет смысла ждать ни порицания, ни одобрения, ни даже слов «твоё испытание закончилось». Глаза Ямы всегда одинаково темны. — Я туда не пойду, — повторяет он. — Я не обязан. Нет такого правила, что я обязан... Я хочу видеть братьев и жену. Ухмылка Индры тускнеет. — Они не здесь. — Тогда пусть меня к ним отведут. — Тебе там не понравится. — Пускай. — Юдхиштхира едва не ляпает «мне и здесь не очень нравится». Это всё-таки дворец Индры, и он успевает прикусить язык. — Я хочу их видеть. Индра и Яма переглядываются. Удивительно видеть их вот так, бок о бок. Оба суры, оба Миродержцы, и всё же нельзя представить существ более различных. Голос Ямы — едва слышный шелест, он, кажется, вовсе не размыкает губ: — Не держи его, Тысячеокий. — Ладно, — говорит Индра. — Ладно. Если уж кое-кто решил упрямиться… Хотя я и не понимаю. Так рвался сюда! И жену, и братьев в снегу оставил! А теперь — рай вдруг не нужен, выньте их да положьте. В зале раздаётся взрыв хохота. Юдхиштхира невольно вздрагивает. Теперь он и вправду различает голоса. Он не слышал их вечность — и охотно не слышал бы ещё столько же. — Царевич Кауравов? В нём же всё дело? Так он тебя не укусит. Он здесь давно. Когда у человека всё есть, это улучшает его нрав, поверь мне. — Я хочу видеть братьев и жену, — повторяет Юдхиштхира. Третье повторение — ритуальное, и в этот раз Индра не спорит. Лишь молча щёлкает пальцами, и прямо из отделанной самоцветами стены появляются две тени. Браслеты звенят на их запястьях и щиколотках: в обители Индры даже слуги одеты, как цари. — Проводите его. Юдхиштхира не чувствует ни облегчения, ни разочарования. Он снова не чувствует ничего. Даже ощущение тёплого небесного камня под кощунственно грязными ступнями становится привычным. Путешествие не закончено. Он будет идти, куда должен, и делать, что должен — столько, сколько потребуется. Краем глаза он видит, как Яма едва заметно ему кивает. Кажется, он снова всё сделал правильно.

***

Проснувшись за час до будильника, он проверяет почту и мессенджеры — ничего важного — и откладывает телефон на столик. В голубоватом сиянии экрана потолок кажется выше, чем на самом деле. Если дать сонному разуму волю, вполне можно увидеть, как он расцветает лотосами. Чушь, конечно. Ему редко снится что-то оттуда. И эти сны, как правило, ничего не значат. В отдельных случаях они могут значить, что стоит попросить терапевта скорректировать дозировку противотревожных, но сегодня не тот случай. Сон не принёс с собой ни душащей тоски, ни какой-нибудь нехорошей соматики. Он просто грустный. Обычное дело. Ему даже удаётся снова задремать до звонка будильника — в этот раз без сновидений. Солнце скользит по полу кухни, и, вставляя капсулу в кофе-машину, он не думает о нём "Сурья". Солнце — всего лишь солнце, небо — всего лишь небо, линии проводов и запах смога. Душ смывает остатки сна, и, вытирая волосы, он уже почти не помнит, что ему снилось. Подсознание выкидывает порой странные коленца. На них не стоит обращать внимание. Так он думает, и он ошибается.