Дорогой дневник, сегодня всё ещё Кали-Юга

— Проклятье… тебе же дохрена лет! У тебя дохрена рук! Скрутил бы ими Чёрного в бараний рог! — но нет: хнычешь, а слушаешься… Тебя от себя не тошнит? — Смотрите-ка, — заметил Майясура, — ваш приятель очнулся. Юдхиштхира вздохнул. — Рад, что тебе лучше, Дурьодхана. Приношу за него извинения, Майясура. Дурьодхана тряхнул волосами, ещё склеенными запекшейся кровью. Бешенство, что расходилось от него волнами, можно было ощутить кожей — как жар от печи. — Не извиняйся от моего имени, у меня есть своё! Я бы сдох от стыда, если бы был таким старым, таким сильным — и таким лизоблюдом, как он. Майясура грациозно махнул когтистой ладонью: — О, не волнуйтесь, Царь Справедливости. Я в Нижних Мирах всякого наслушался. Жизнь долгая, дураков успеваешь встретить много. И трус я, и предатель, раз богов люблю... — Конечно, — прошипел Дурьодхана почти ласково, — конечно, ты любишь богов. Не любить-то опасно. Не ровен час, шкурку драгоценную заденет. Пусть рушат твои города, убивают твоих детей: ты хороший, правильный демон, ты не злишься… Щека Майясуры едва заметно дёрнулась. Юдхиштхира сказал: — Достаточно. Но Дурьодхане не было достаточно: — Эта падаль прячет твоего брата! Просто потому, что Чёрный, видите ли, велел! И что, ты это так оставишь? Когда-нибудь, подумал Юдхиштхира, я тебя пну. — Тебя дыра в черепе ничему не научила? — спросил он тихо. — Майясура тебя спас, хотя не обязан был. Имей совесть. Дурьодхана слегка опешил. — Спас? — А ты думал, сам себя вылечил? Очнись, мы больше не в Двапара-юге. Это тогда ты мог стрелу изо лба выдернуть и дальше поехать. Мы теперь хрупкие. И ты только что себя чуть на ровном месте не угробил. Стой Юдхиштхира к нему ближе, точно услышал бы скрип зубов. Дурьодхана ненавидел быть в долгу. Напои его водой в засуху — и он найдёт тебя во время дождей и обольёт из бочки, приговаривая: «Сдачи не надо». — За то, что вылечил, спасибо, — выдавил из себя Дурьодхана, прожигая Майясуру взглядом. — За всё остальное не спасибо. Тот пожал плечами: — А знаете, я вас, кажется, и правда вспомнил. Ни капли не удивлён, что вы проиграли в той вашей заварушке. Заварушке!.. Юдхиштхира едва не поперхнулся. Спокойно, велел он себе. Это тебе чудится, будто весь мир воевал на Курукшетре; весь мир прошёл через Великую Бойню, как сквозь ушко иглы... Для Майясуры всё иначе. Он думает о ней не больше, чем ты — о футбольном матче между Замбией и Иорданией. Нет смысла его в этом винить. — Нам пора, — сказал он вслух, потому что глаза у Дурьодханы стали красные, и всё грозило скатиться в беседу, модерировать которую не было ни сил, ни желания. Майясура суетливо всплеснул руками: — О, подождите! Царь Справедливости, я вам кое-что подарю! — Это не обязате… — Обязательно. — Майясура сердито сверкнул глазами. На миг он будто бы стал выше ростом. — По правилам божество, которому сделали подношение, одаривает подносящего. А я сегодня за божество, вы сами сказали. Он щёлкнул пальцами. Кокон, из которого выбрался Дурьодхана, начал меняться. Миг назад он колыхался в потоках нагретого воздуха над крышей, бесформенный, как смятые простыни. Теперь в нём проступила форма — и знакомая. Золотыми лучами выстрелили спицы, упершись в обод колеса. По изящно выгнутому борту пробежала вязь узора. Вимана, летучая колесница, качнулась в черноте ночного неба — и Юдхиштхира только и смог, что болезненно улыбнуться. — Это… дорогой подарок. Майясура подбоченился: — Станете спорить с правилами? — Нет. Благодарю вас. — Юдхиштхира коснулся лба сложенными ладонями. — С нынешними пробками это более чем кстати. В последний раз он поднимался на колесницу, чтобы въехать в Хастинапур. Всё было два дня как кончено. Воздух ещё горчил от дыма погребальных костров — (так много костров) — но на городской стене уже хлопали новые знамёна. Столица оделась в цвета победителей. Подъезжая к воротам, Юдхиштхира пустил вперёд себя Арджуну и Бхиму, что было не совсем по правилам — но кто посмел бы на это указать? Это ведь были Бхима и Арджуна. Лучшие из лучших, грозные из грозных. Он ждал, что они отвлекут внимание на себя, и не прогадал. «Слава! Слава могучим Пандавам!» Сперва, разумеется, вопили те, кто был подослан заранее. Но вскоре толпа подхватила клич, заорала от души, во всю глотку. Что бы эти люди ни думали вчера, сейчас каждый верил, что всегда ждал возвращения Пандавов. Под колёса летели цветы. Юдхиштхира ехал сзади и молча благодарил братьев: никто не заметил, что колесница Царя Справедливости тащится по земле вместо того, чтобы скользить по воздуху... — А мне? — спросил Дурьодхана с обидой в голосе. Майясура цокнул языком: — А вам, юноша, поучиться уважать старших. У нас в Нижних Мирах таких детей, как вы, за язык к потолку вешают. Благодарите судьбу, что я не ваш отец!

***

Вспоминать, как управлять виманой, не пришлось. Руки делали всё сами, будто и не было этих тысяч лет. Разве что теперь приходилось следить, чтобы не задеть высоковольтные провода. — Надо было из него всё вытрясти, — сказал Дурьодхана мрачно. — А не сбегать, как ты любишь. Если б ты под руку не лез... Он не договорил: Юдхиштхира резко остановил колесницу. Будто наехав на невидимый небесный холм, вимана зависла в черноте. Уличный кот, что умывался на одной из крыш, застыл, глазея, с вытянутой в сторону лапой. — Послушай меня, — тихо сказал Юдхиштхира. К горлу подкатил жгучий комок. Юдхиштхира слышал себя будто со стороны: свистящий полушёпот, сухой и страшный. Придворные боялись этого шёпота хуже, чем огня. Все знали, что Царь Справедливости никогда ни на кого не кричит. Просто иногда рядом с ним люди по доброй воле бросаются из окон. Самовозгораются. Редко — и всё же. — Я не хочу наблюдать подобного больше никогда. Никогда, понял? Хочешь быть безрассудным идиотом — будь им без моего участия. Рука потянулась за чёрными очками, но вместо кармана нащупала лишь мягкий хлопок чужой футболки. Да, точно. Очков нет. Пальцы подрагивали, и Юдхиштхира крепко стиснул резной борт колесницы. Вдох. Выдох. Через нос, ровно, не спеша. С Майясурой ему нужна была холодная голова, и всё, что мешало, — страх, злость, прочий мусор, — удалось вымести на задворки сознания, но лишь на время. Теперь оно вернулось. — А ты не многовато условий ставишь за своё высочайшее присутствие? Не помню, чтобы нанимал тебя в няньки. Вдох. Выдох. Он не знает, каково тебе было снова увидеть его на земле и в крови. Не знает, что с тобой это сделало — тогда, в первый раз. Это знание твоё и только твоё. (кровь пропитала его дхоти до нитки) (разве может быть в человеке столько крови) (я не помню, какого цвета ткань была до этого, я вообще почему-то мало что помню) — Не хочешь нянек, не будь ребёнком. Если это невыполнимое для тебя условие, мне здесь делать нечего. — Знаешь, а и правда. Я передумал, ты меня заебал. С колесницы тебя, что ли, скинуть? — Вперёд, — сказал Юдхиштхира устало. — Не шучу. Давай. Несколько мгновений он глядел в беззвёздную черноту неба, подсвеченную оранжевым от фонарей смогом. Наконец, не дождавшись ответа, тронул колесницу. Кот на крыше проводил их немигающим взглядом. — Мне вот интересно, — вновь заговорил Дурьодхана, когда его дом стал виден вдалеке, — ты удовольствие получаешь от того, что ты такая надменная дрянь? Или просто по-другому не умеешь? Надменная дрянь, рассеянно повторил про себя Юдхиштхира. Конечно. Цель моей жизни — портить твою. Читать нравоучения и мешать жрать песок, потому что такой вот я противный человек. Святая Тримурти, я испугался за тебя до полусмерти, меня до сих пор трясёт. — Знаешь, — продолжал Дурьодхана за его спиной, — как поступают нормальные люди — ну, те, которые не ты? Они берут и говорят нормальным человеческим языком: не делай так, я за тебя волнуюсь. Это, знаешь, с людьми случается. Не хотеть, чтоб союзник помер. Странно, да? Юдхиштхира вздрогнул, как от пощёчины. — Но кто-то может это сказать и не переломаться. А кому-то надо строить из себя не пойми что. Ультиматумы он мне ставит, гляньте-ка. К счастью, дом приближался; уже виден был силуэт Карны на крыше и светящийся изгиб Виджаи, тонкий, будто оброненная золотым цветком тычинка. И Юдхиштхире не пришлось придумывать ответ.

***

— А теперь давайте главное, но вкратце. Карна зевнул в ладонь так, что едва наизнанку не вывернулся. В руке дымилась чашка — судя по запаху, с чаем, но заваренным до состояния смоляной черноты. Сейчас, в два часа ночи, сына Солнца явно держало на ногах только его знаменитое упорство. — Вкратце, — сказал Дурьодхана, подставляя шею потоку воздуха от мерно гудящего вентилятора, — нихрена не узнали, могли бы дома остаться. Зато Юдхиштхира всласть наобнимался с Майясурой. — Круто. А у нас тут чрезвычайную ситуацию объявили, полгода не прошло. И ещё МКС сфоткала дыру над Непалом. В верхних слоях атмосферы, — Карна вновь не совладал с зевком, — пять километров в диаметре... Ашваттхама молчал. Накрытый пледом до подбородка, он выглядел бы спящим — не будь восковая кожа его век настолько тонкой. Сквозь неё виднелось каждое движение глазных яблок. И Юдхиштхире не нравилось то, как часто они останавливались на нём. Вслух он сказал: — Мы получили косвенное подтверждение, что дело в Арджуне, Да, я всё же кое-что узнал... пока некоторые лежали без сознания. Майясуре поручено охранять Арджуну, чтобы его никто не беспокоил. И мимо Майясуры мы не проберёмся. Карна потёр переносицу, мучительно щурясь. — Точно? По описанию он не боец. Арджуне с ним, как я помню, в Кхандавапрастхе и драться не пришлось — тот сразу сдался... — Сдался, потому что с Арджуной был Нараяна. Мы говорим о сыне Дану, не рядовом демоне. Он старше, чем... — Юдхиштхира покачал головой. Усталость брала своё: даже умение гладко говорить, которое он привык считать своей второй натурой, мало-помалу отказывало. — Он стар, как магия. И, может, и боится вооружённых столкновений, но Нараяну боится больше. — Трус, — выплюнул Дурьодхана. — Всё-таки надо было попробовать ему рога обломать... — Да ты уже попробовал, сиди. — Карна отпил чайного варева с видимым отвращением. — Что-то другое придумаем. Юдхиштхира сказал: — На самом деле, я знаю способ. Все глаза устремились на него. Даже Ашваттхама шевельнулся в кресле-каталке, глядя сквозь щёлочки полузакрытых век. — Получится или нет, не уверен. Но до этого мне удавалось связаться с… другими близкими родственниками. (Имя Драупади Юдхиштхира решил не упоминать. Он знал, что они ещё встретятся — скорее рано, чем поздно, и лёгкой эта встреча не будет. Глупо, но какая-то часть его до сих пор тщилась защитить Драупади; а если не её саму, то хотя бы имя. Так собака поджимает ближе к телу больную лапу.) — В первый раз это случилось помимо моей воли, когда я спал. Потом я уже осознанно вышел из тела в медитации — и вошёл в чужое. — Вот я мечтал вместо сна слушать про твою личную жизнь, — пробормотал Карна. — Ладно, молчу. Давай дальше. Юдхиштхира поморщился, но продолжил: — С Арджуной тоже может сработать. Сомневаюсь, что ловушка Майясуры настолько совершенна, чтобы улавливать души. Во всяком случае, такие, как моя. — Скромный, как обычно, — фыркнул Дурьодхана. Ашваттхама, вдруг приподнявшись в кресле, стукнул ладонью по столу — легонько, но Юдхиштхиру всё равно передёрнуло. Ему почудился хруст костей, ломающихся о столешницу, как кукурузные палочки. — Да дайте ему закончить! — Собственно, я и закончил. Иных мыслей у меня нет. — Пусть пробует, — сказал Ашваттхама. — Я сам о чём-то таком думал. Но, боюсь, если эта престарелая горошина выберется из стручка, обратно уже не втиснется. Стану не только немощным, но и ополоумевшим. А этот — пусть пробует. Вдруг получится. Дурьодхана нахмурился, постукивая пальцами по столу. — А если завязнет? Как его из этой... майи вытаскивать? Может, он и считает, что для этого слишком просветлённый... — Друг мой, — лицо Ашваттхамы прорезала усмешка, странно живая на иссохшем лице, — ты его вообще видел? Правильно, не видел. Ты у нас подслеповатый, без обид. Для этого есть я. — Э! — Не «э», а не спорь с брахманом. Пусть идёт. Не знаю, что там должна быть за майя, чтоб он не выбрался. — Что ж, — Юдхиштхира поднялся со стула, — думаю, сойдёмся на этом. Я напишу утром, как всё прошло. Разумеется, если не вступят в силу непредвиденные обстоятельства, и утро придёт. Дурьодхана встряхнулся: — Уезжаешь? Зачем? Ты всё равно медитировать собрался. Какая тебе разница, что за пол у тебя под задом? — Никакой разницы, пока это мой пол. Тот сощурился. — Брезгуешь этим домом? — Притащил лягушку и удивляешься, что она квакает, — сказал Ашваттхама. — Он всегда на всех смотрел, как на дерьмо. Не держи его. Пусть катится. Какой смысл был объяснять, что он не брезгует? Что в этом чужом доме собственное одиночество ощущается густым, как свежевсбитое масло? Здесь продолжались истории, которые начались давным-давно — без него. Юдхиштхире не принадлежало тут ни глотка воздуха. — Я напишу, — повторил он и вышел. Колесница, привязанная во дворе к пальме, парила в двух локтях от земли. Отвязывая её, Юдхиштхира невольно подумал: «Быстро же мне стало всё равно, увидит кто-то или нет». Вимана ощущалась естественной частью мира, как фонари и небоскрёбы; нет, естественнее фонарей и небоскрёбов. Пусть смотрят все, кто хочет. Самому ему нестерпимо хотелось увидеть Арджуну. Оказаться дома, закрыть глаза, вновь обрести брата. Что может быть проще? Он уже поставил ногу на узорчатую ступеньку, когда сзади раздалось каркающее: — Красивая игрушка. Не думал, что снова их увижу. Ашваттхама бесшумно выкатился на порог. Тёплый электрический свет обнимал его со спины, оставляя лицо почти невидимым в тени. И вновь мы оба на колёсах, подумал Юдхиштхира, еле удержавшись от нервного смешка. Неуместная мысль. Он вообще не гордился тем, какие мысли и ощущения вызывал в нём Ашваттхама. — Я бы отдал её тебе как милостыню, но, боюсь, не могу. Мне подарило её божество. Обидится, если передарю. — Это то божество, с которым ты обнимался? О, боги. — Дурьодхана зачем-то всё сильно преувеличил. Майясура просто одинок. Он бы обнял столб, если б ему почудилось, что столб его понимает. — Возможно, мелькнуло в голове, именно этим Майясура и занимался в Кали-юге. Обнимал столбы. — Оставь колесницу себе. От тебя я и рисового зёрнышка не приму. Хотел лишь сказать, что не верю тебе и слежу за тобой. Я не Боец, меня не облапошишь. — Прости? — медленно спросил Юдхиштхира. — Знаешь, мне, на самом-то деле, плевать на мир. Пусть горит синим пламенем. Не плевать, — Ашваттхама указал себе за плечо, — мне только на них. И я не хотел, чтобы Боец волок тебя сюда. Но он, как в первый раз увидел тебя в алтарном огне, с цепи сорвался. Он слеп и глух, когда чего-то хочет. — Я не понимаю. — Слова царапали глотку. Ашваттхама сипло рассмеялся. — Он ведь даже не спросил тебя, правда ли ты разлюбил Чёрного? Верно, Царь Справедливости? Знаешь, Боец ведь не знает, что это такое — быть преданным божеству. Нет у него такого опыта. Под старческими веками блеснула звёздная тьма. На пластыре посреди лба выступила кровь. — У меня есть, — сказал Ашваттхама. — Вот почему я тебе не верю, Юдхиштхира. Ты скормишь его Чёрному, когда Чёрный попросит. Тысячу раз попросит — тысячу раз скормишь. Горло свело судорогой. Юдхиштхира молча поклонился сыну брахмана и отчалил.