Дорогой дневник, сегодня всё ещё Кали-Юга

— Царь Справедливости? Какими судьбами? Асура, что выступил из тумана, был тощим, как жердь. Над поясом дешёвых хлопковых дхоти просвечивали рёбра. Один из рогов, что торчали из всклокоченных волос, был обломан. И всё же Юдхиштхира узнал его. Пусть даже в их прошлую встречу эти рога обвивали серебряные цепочки, а волосы блестели от драгоценных цветочных масел. Прежними остались только глаза. По-коровьи печальные, жирно обведённые чёрным. — Майясура, — выдохнул Юдхиштхира. Зодчий дворца в Индрапрастхе. Создатель летающих колесниц и легендарного Трёхградья. — Клянусь матушкой Дити, не ждал вас встретить, — сказал демон. — Как вам моя иллюзия? Не поранились? — Майясура, всё — позже. Помогите ему. — Кому? Ах, вы не один тут… — Майясура с любопытством вытянул шею, разглядывая Дурьодхану, всё ещё распростёртого на земле. — Дайте угадаю: он драться начал? Разумеется, начал. Оставь дурака одного на минуту. — Сделайте что-нибудь. — Дорогой мой, я ведь не лекарь, я — художник… — Вы Майя. Нет колдовства, которое вам не по силам. Пожалуйста. Демон цокнул языком. — Ох, ну ладно, ладно, не глядите на меня так — вы жжётесь, между прочим! Сейчас посмотрим, что можно сделать... Присев на корточки, Майясура обхватил голову Дурьодханы ладонями. Под лилово-смуглой кожей засветились жилы, налитые Жаром. Это впечатляло сейчас, и впечатляло жизнь назад — когда Юдхиштхира впервые увидел, как Майя Данава колдует. В Кали-юге слово «майя» стало означать иллюзию. Морок. Но это был лишь огрызок изначального смысла. Когда-то под «майей» понимали волшебство как таковое. И тот, кто сидел сейчас перед Юдхиштхирой, тихонько напевая себе под нос мелодию из рекламы мыла (и безбожно фальшивя), мог считаться волшебством во плоти. — Приятель ваш сам виноват, так и знайте. По сути, сам себя избил. — Я не видел, что с ним случилось. Там, в иллюзии, была некая сущность, они вступили в диалог, но я имел беспечность отлучиться и пропустил момент столкновения… — Не было никакой сущности, — отрезал Майясура. — Вы же знаете, мой конёк — игры с зеркалами. Так вот, это вариация на тему астрального зеркала. Вы подходите достаточно близко, чтобы оно вас срисовало — и зеркальце начинает с вами разговаривать… — Со мной оно не говорило. Только с ним. — Раджаса у него больше, видимо. Зеркало умное. Недаром же вы его за разумную сущность приняли. Вот оно и поняло, что вас раскалывать толку нет. Вы — сосуд с толстыми стенками, душа моя. А с ним смотрите, как гладко получилось: поверил, бросился в драку со всей дури… ну, а что бывает, когда бьёшься о зеркало, все знают. Святая Тримурти, подумал Юдхиштхира. Дурьодхана будет в ярости. Снова попался на иллюзию Майясуры, и снова — как младенец. — Вы же его вылечите? — Тут лечить-то особо нечего. Даже череп не треснул почти, а вы распереживались... Зять мой, Равана, мог себе под настроение и вовсе голову отрезать — просто чтоб Жар быстрее копился. — У Раваны голов было десять, — напомнил Юдхиштхира. — Да, ваши человеческие тела всегда мне казались недоработанными. Я бы такое оставил в черновиках и никому не показывал... К слову: а кто это? В упор не помню, знакомы мы или нет. — Лично не знакомы, но Дурьодхана гостил во дворце, который вы построили. И уехал оттуда, — Юдхиштхира не сдержал нервного смешка, — с незабываемыми впечатлениями. — Ах, так это он и есть! Надо же… Помню, Нижние миры из-за него на ушах стояли! Приехал я как-то в гости к Упананде Нагарадже. С порога слышу: внутри рыдают. «Что такое?» — думаю. Траура не видно, да и мне бы Упананда сразу написал… А они сидят, мои змейки, перед алтарным огнём, тычут пальцем в изображение и стенают так, будто всё вино в мире навсегда кончилось: "Гляди, Майя, как они наверху измываются над нашим мальчиком!" Дурьодхана застонал сквозь стиснутые зубы. Пальцы Майясуры, — тонкие, но крепкие, с длинными графитово-чёрными когтями, — обхватили его виски крепче. — Ничего-ничего, — сказал Майясура. — Кто любит драться, пусть любит и лечиться... Нет, ну неплохая же иллюзия вышла? Согласны? Как вам куколка-привратник, который на входе сидит, с орехами? — Жизнеподобен. Я поверил. Майясура прищёлкнул языком от удовольствия. Заметил, скромно потупившись: — Хотя с его словарным запасом я, кажется, недоработал… — Да, наверное, — кивнул Юдхиштхира. Лицо Майясуры потемнело. Кляня себя — да чтоб он ещё хоть раз обманулся кокетством творца, клянчащего похвалу! — Юдхиштхира поспешил исправить ошибку: — Хотя я человек совершенно не творческий и мало в этом понимаю. — Да, — сказал Майя суховато, — у всех свои слабые и сильные стороны. Уф. Кажется, загладил. Не хватало ещё, чтобы Майясура, расстроившись, не долечил Дурьодхану… Тот выглядел уже лучше — несмотря на сведённые в гримасе брови. Мертвецы гримас не корчат. Юдхиштхира глубоко вдохнул. Хотел он того или нет, но пора было переходить к главному. — Майясура, — сказал он, — это ведь у вас ловушка. Мышеловка, чтобы никто не прошёл дальше. Зачем? Демон криво усмехнулся, показывая белые клыки. — Секретов заказчика не выдаём. Значит, есть заказчик. И кто бы это мог быть, подумал Юдхиштхира. Предчувствие затлело внутри, не суля лёгкого разговора. — Нет так нет, — сказал он вслух. — Майясура, что вы думаете насчёт ужина? Я угощаю. Нечасто вот так встречаешь старых знакомых. Удочка была заброшена наугад, но, кажется, верно: глаза демона блеснули. Он беспокойно облизнул клыки, явно борясь с сильным чувством — голодом? Или чем-то ещё? — Вы первый, кто назвал меня здесь по имени, — сказал Майясура. — Первый, кто его помнит… ох, ладно, давайте сюда ваш ужин. Нет, стойте! Подачек я не принимаю! Хотите дать мне что-то — заплатите за работу. Что вам построить? — Строить ничего точно не нужно. — Бедный демон явно так и не освоился в Кали-юге. Как сложно нынче получить разрешение на строительство, он и понятия не имел. — Вы ведь технически божество, так? Пусть и с противоположным знаком? Считайте, что я сделаю вам подношение. (Ох, Видура бы нашёл, что на это сказать. Но Видуры здесь не было.) — Подношение… Это вы ловко придумали. Только позвольте уточнить: богам молоко подносят, хлеб, цветочки-листочки всякие. Это хорошо, — для дэвов ещё и аппетитно, наверное, — но я как-то... Юдхиштхира не сдержал улыбки. — Просто скажите, чего хотите.

***

Спустя час они сидели на крыше чужого дома. Майясура кушал. Перед ним на расстеленных бумажных пакетах лежали горки поджаристых куриных наггетсов, пересыпанные кунжутом бургеры, роллы с хрустящими креветками — словом, всё, что нашлось у «Макдональдс» в не-вегетарианском меню. Рядом стояли полулитровые стаканы с колой и латте, и вдобавок пять бутылок красного полусладкого — Юдхиштхира предложил заглянуть в винный магазин, и Майясура не стал отказываться. Дурьодхана всё ещё не пришёл в себя. Чтобы поднять его, Майясура щелчком пальцев сотворил нечто вроде плавучего кокона, сотканного из светящихся нитей. Сейчас Дурьодхана ворочался в коконе, бормоча сквозь сон невнятные ругательства. Последнее, надо думать, было хорошим знаком. В смоле ночного неба вязли огни самолётов. Их было много — видимо, описывали круги в зоне ожидания. Как Юдхиштхира успел краем глаза прочесть в новостях, одну из двух полос в аэропорту Индиры Ганди задело дырой. Вторая осталась цела, но пробка в небе скопилась чудовищная. Многие самолёты уходили на запасной аэродром в Мумбае, пока хватало топлива. Самих дыр в наступившей темноте видно не было. Ночь казалась ночью — такой же, как тысячи до неё. Да, где-то выли далёкие сирены, но какая ночь в большом городе обходится без них? Крыша отдавала последнее, что осталось от дневного тепла, и одинокая звёзда, мерцавшая на юге, дрожала в потоках нагретого воздуха. — И всё-таки, — сказал Юдхиштхира, — как вы здесь оказались? В Кали-юге, я имею в виду. В два укуса прикончив истекающий кетчупом бургер, Майясура изящно подобрал крошки с кончиков пальцев. Счастливо вздохнул и потянулся за чикен-роллом. — Я бы сказал, что я здесь не оказался, а проснулся. У вас, людей, ведь тоже так — помните, как проснулись, но не помните, как засыпали?

***

Странно это было — не помнить собственной смерти. Благородный Майясура, лучший на свете зодчий, первородное дитя Трёхмирья, пришёл в себя среди пропахших мочой гаражей. Неподалёку, визжа, насмерть грызлись собаки. Оранжевый глаз на длинной ножке, — позже Майя узнает, что они зовутся «фонари», — заливал пустырь светом, слишком холодным и мертвенным для настоящего огня, и Майя подумал тогда: «В дрянное же место меня зашвырнуло». Что это не место, это время дрянное, он понял не сразу. В своём племени Майясура считался удачливым. Прежде всего — он был стар. Ну, как сказать "стар"? Никто ещё не видел одряхлевшего асуру, и, надо думать, не увидит. Коптить небо они могут долго, почти вечно — пока жизненная сила не иссякнет. Но всегда, всегда это случается раньше; всегда находится меч, или лук, или топор, что оборвёт твою жизнь до срока! Ступай, дорогой, передавай приветы Ямарадже. На следующем витке спирали увидимся. Майя умудрялся жить. Он не славился доблестью, как иные асуры — те, кто штурмовали небесные дворцы богов, похищали их невест и разрушали храмы. Майя не очень-то любил разрушать. Другой на его месте стал бы целью насмешек… но Майя был старше их всех: плоть от плоти самой матушки Дану, а может, матушки Дити, а может, обеих сразу — кто там разбирал, на заре времён? И, кроме того, асуры любили красивые вещи. А уж в том, чтобы их творить, равных Майе не было. Чего стоило одно Трёхградье! О, цветы из меди и золота в три человеческих роста! О, фонтаны, из которых в три часа пополудни било молоко, в девять — вино, а в полночь — сома! О, деревья, увитые серебряными колокольчиками, тонкими, как скорлупа, и нежными, как голос влюблённой женщины! Майя гордился Трёхградьем больше, чем иной отец — ребёнком. Конечно же, на его глазах Трёхградье и погибло. Так всегда бывает. Из горожан Шива пощадил лишь его. Майя глядел издали, как его лучшее творение превращается в свет, грохот и пыль, а голове билось только: жить. Как угодно, но жить! Никакая доблесть, никакая гордость не стоит того, чтобы — так!.. Летающих городов он с тех пор не строил. Долго не строил вообще ничего. Но время лечит. Медленно, как горшок на круге ленивого гончара, юга ползла за югой, и Майя женился — а жену, ясное дело, в лачугу не приведёшь. Жизнь вошла в колею. Однако не успел Майя выдать свою красавицу-дочь замуж за Равану, как той пришлось надеть белое сари вдовы. Ну Равана, ну дурак!.. Кто ж злит воплощение самого Нараяны? Голов десять, а ума — ни в одной!.. Майя похоронил Равану — и остался жить. Утешение он нашёл в Среднем Мире (кто бы мог подумать?) Майя крепко сдружился с местными змеями. Особенно — с Такшакой. Змеиный царь поил его дрянным приторным вином из забродивших фруктов, а Майя плакал и бил по столу дюжиной кулаков, и мало-помалу ему легчало. Лесной дом Такшаки не шёл ни в какое сравнение с дворцами Нижнего мира. Слишком много дерева, слишком мало золота. И всё же на постели из влажной пахучей травы Майя наконец-то стал высыпаться, а простая змеиная кухня — сырые яйца, тушёные в вине мыши, — помогла набрать почти маунд веса, которого Майе не хватало, чтобы выглядеть уважаемым асурой, а не жердью с рогами. Конечно же, на его глазах дворец Такшаки и сгорел. Так всегда бывает. Пируя в обнимку со змеиным царём, Майя знать не знал, что тот лес отдан во владение неким Пандавам из людского рода Куру, и что те уже идут, дабы овладеть причитающимся…

***

— Мне жаль, — сказал Юдхиштхира. — А? Звякнув донышком бутылки о крышу, Майясура сморгнул. Он уже захмелел, хоть и слабее, чем Юдхиштхира рассчитывал. Три бутылки вина в него вылилось, оставалось ещё две. Кажется, надо было брать больше. — Мне жаль, что так вышло с лесом Кхандава. Я не сказал вам этого тогда, скажу хотя бы сейчас. Майясура качнулся взад-вперёд. Вид у него был такой, словно Юдхиштхира выдал фразу на незнакомом языке. — Вам — что? Ах, бросьте. На чём я остановился…

***

Лес пылал. В дыму было непонятно, куда бежать. Майя метался сквозь горящие заросли — может быть, кругами. Повсюду были тела мёртвых змей; он старался не наступать на них, не осквернять прикосновением нечистой части тела, но дым ел глаза, и видел Майя всё хуже. Просвет! Он бросился туда, где не было огня — — и понял свою ошибку, но поздно. Огня здесь не было, потому что здесь стояли те, кто огонь принёс. Двое. Кажется, люди. Один — с луком, здоровенным, тетива натянута, и волшебная стрела уже дрожит на ней ласковым смертоносным огоньком. Второй… Майя сглотнул. Он понял откуда-то: сейчас снова придётся выбирать между гордостью и жизнью. И ещё он понял, что припадать нужно к ногам второго, именно второго, пусть тот и безоружен. — Кто это тут у нас, — сказал второй, когда Майя бухнулся перед ним на белую от пепла землю. — Арджуна! Не убивай его! — Э? — отозвался Арджуна недоуменно. — Я и не собирался, сдающихся же не бьют... — Не бьют! — всхлипнул Майя, обнимая чужие ноги. — Пощадите! Ткань чужих дхоти была жёлтой, как мёд. А ещё — чистой. Лес задыхался от золы и пепла, но смуглые ступни пришельца выглядели так, будто он только что вышел из купальни. — Встань, — велел он. Голос был глубоким и мягким. Майе вдруг показалось, он глотнул молока из запотевшего в погребе кувшина. Жар отступил, дышать стало легче, и даже слёзы перестали жечь глаза. — Тебе ничего не сделают. — К-как ваше имя? За кого мне молиться, кого восхвалять за?… — Кришна. Ох. — Так это вы, — пробормотал Майя. — Вы сейчас за Средний Мир отвечаете… — О чём он? — переспросил Арджуна, растерянно хмурясь. Умом не блещет, понял Майя. Кришна засмеялся, качнув головой. — Чушь несёт с перепугу — да, Майясура? Майя торопливо закивал. С аватарами Нараяны не спорят. — Ничего, он придёт в себя и как следует отблагодарит нас за милосердие. Знакомься, Арджуна, это никто иной, как Майя Данава, лучший на свете зодчий. Вам ведь с братьями нужен дворец? У вас будет такой дворец, какому даже Индра позавидует. — Я не хочу, чтобы отец завидовал, — возразил Арджуна. — Он и так расстроится, что мы лес сожгли. — Ох, Арджуна, это фигура речи! Суть в том, что дворцу не будет равных. Правда, Майясура? Ты ведь очень постараешься для Пандавов? Они мои возлюбленные друзья. У них должно быть только лучшее. Его голос ласкал, как шёлк. Майю продрало ознобом. Он кивнул. Впрочем, даже страх не помешал ему заметить краем глаза, как расцвёл Арджуна на слове «возлюбленные». Могло ли быть, — мелькнуло в голове, — что этот грозный лучник глуп не сам по себе, а рядом с Кришной? До чего же странным местом стал Средний мир... — Я к вашим услугам, — выдавил из себя Майя. — Сегодня и всегда. Тень улыбки мелькнула в чёрных глазах Кришны, вытянутых, как зёрнышки миндаля. — Хорошо сказано, Майясура.

***

— Дворцу и правда не было равных, — сказал Юдхиштхира ровным голосом. — Ваша слава заслужена до последней крохи. Толку в угрызениях совести? Можно подумать, тогда, в прошлой жизни, он не знал, что пользуется плодами труда того, кто попросту боится за свою жизнь. Догадывался, это уж точно. Но что оставалось делать? Оскорблять отказом Арджуну, который, как честный кшатрий, добыл блага и принёс их к ногам Юдхиштхиры? Новорождённая столица нуждалась в чуде, о котором повсюду заговорят. Укрепить статус, утереть нос Хастинапуру… Тошно? — зато полезно, и сожрёшь как миленький... — Но вот что мне интересно: вы ведь не просто так упомянули «сегодня и всегда»? Демон тяжело вздохнул. Сцапал нетронутую бутылку и легко, как сухой стебель, переломил вытянутое стеклянное горлышко. Юдхиштхира следил, как ходит ходуном кадык на шее Майясуры, пока тот лил вино себе в рот. Наконец бутылка опустела. — Слушайте дальше.

***

Первое, что сделал Майя, пробудившись — угодил под поезд. Здесь всё могло и кончиться. Но умение вовремя рухнуть на колени вновь спасло ему жизнь. Майя упал между рельсов и не дышал, пока исполинская железная гусеница грохотала и содрогалась наверху. Ему отбило половинку левого рога, и больше Майя её не видел — побоялся искать. Он поспешил убраться от насыпи. Прочь, прочь! Это место было населено чудовищами, шумными и безъязыким. Майя их не узнавал, и догадывался: с ними договориться не выйдет. Он бежал тёмными, тесными улицами, ожидая, что вот-вот выберется из этого проклятого места, увидит лес и горы — но место, видимо, и впрямь было проклято. Оно не кончалось.

***

— Как же вы жили? Без денег, без документов… с, извините, рогами... Майясура пожал плечами. — Как умел, душа моя. Шарахался от машин, отпугивал собак. Дети порой думали, что я актёр — требовали сделать страшное лицо и порычать. По правде, я был совершенно растерян. Кушать хотелось, что уж там. Но милостыню я просить не мог, я же не брахман, да и кто бы мне подал? — Вы… продолжали соблюдать правила варн? Даже в таком положении? Демон вдруг смутился. — Ну, а как ещё? За что-то же надо держаться. Я и пятибуквенную мантру читаю, хотя знаю, что принять её вроде как некому… Живи как шайва, даже если Шива не отвечает, иначе чего стоит твоя преданность? Нет, нет, душа моя, перестаньте! Я же вижу, вы меня жалеете. Это бессмысленно, и, к тому же обидно. — Хорошо, — сказал Юдхиштхира чуть осипшим голосом. — Я постараюсь вас не жалеть. — Уж будьте так добры. На самом деле, те первые дни были даже неплохими. — Вот как? Майясура кивнул. — Я тогда, на своё счастье, не понимал, что я здесь один.

***

Майя не боялся одиночества. Архар не боится морских чудовищ, а крот — солнечных затмений: как бояться того, чего не знаешь? В Бхарате нельзя быть одиноким. Уйди в самую глушь леса, спрячься в в пещере, и туда непременно постучится якша и спросит, не одолжишь ли огоньку по-соседски. Майя искал знакомых — и удивлялся, куда все запропастились. Мир словно обезлюдел на две трети, ужался до тонкой сердцевинки между небом и землёй. Над головой гудели провода, но не было слышно ни одного гандхарва. Кобры и ужи, которых Майя ловил, умоляя передать Такшаке всего одно коротенькое посланьице, смотрели на него пустыми жёлтыми глазами. Однажды кобра попыталась ужалить его, и тогда Майя наконец понял: что-то здесь не так. Будь хоть кто-то из рода Такшаки в живых — ни одна змея не осмелилась бы напасть на него. Подстёгиваемый тихим ужасом, он пытался звать через огонь. Таракасура, ответь! Упананда, я прощаю тебе тот проигрыш в кости! Мандодари, хоть ты поговори с отцом! Никто не отвечал. Пора было задействовать колдовство… но здесь Майю ждало осознание ещё печальнее. Сперва он убеждал себя, что просто поиздержался. Сам не заметил, как истратил где-то весь Жар, вот и не колдуется. Лишь от большого отчаяния в такое можно было поверить: что-то, а Жар всегда вливался в Майю легко, как вода в кувшин. Не сумел бы он так «поиздержаться». Пустым был не Майя, пустым был мир. И всё же отчаяние противоестественно для асуры. Не затем Матушка Дити дала тебе столько рук, чтоб ты их опускал! Ответ должен был прийти — и в самом деле пришёл. Тёплой весенней ночью, несколько дней назад. Он явился во плоти, и, хотя на нём больше не было жёлтых одежд, Майя не сумел бы обознаться.

***

— Кришна. Слово слетело с губ само, как лепесток. Майясура качнул лохматой головой. — Он сказал, теперь его вернее будет звать Калки, хотя он, конечно, на любое из имён откликнется… Ещё он сказал, что я всё ещё должен ему. Что я сослужу ему службу. И я понял: Жар снова здесь, я могу колдовать… — Майясура, — тихо спросил Юдхиштхира, — какую службу? Что именно он вам велел? Тот моргнул длинными коровьими ресницами. — Не скажу. — Майя… — Не скажу! — взревел тот горестно. — Убивайте, режьте — не скажу! Нельзя мне! Опешив, Юдхиштхира подался назад. Вот тебе и «споил». Манипулятор великий… Правду говорят: не умеешь — не берись. — Не буду я вас убивать. Начнём с того, что мне банально нечем… Майясура, я просто хочу выяснить, что с моим братом. Мы искали место, где держат Арджуну, и ваша ловушка оказалась у нас на пути. Вам было велено никого не пускать в это место, так? Майясура шмыгнул носом. Чёрная краска на его веках изрядно размазалась и стекала по впалым небритым щекам. — Просто скажите «да» или «нет», — подбодрил Юдхиштхира. — Вас не за что наказывать, если вы ничего не выболтали, а я догадался сам. — Он сказал, царевичу Арджуне нужен покой. И… чтобы, значит, его никто не тревожил… Но душа моя, как так вышло, что вы не знаете? Вы же — вы же возлюбленные друзья? А-а-а, понял! Он вас послал меня испытывать! — Вовсе нет. Успокойтесь. — Как же «нет», когда да? — упорствовал пьяный демон. — От возлюбленных друзей ничего не скрывают! Вам точно больше меня известно! Объяснять ему, насколько разнообразны способы, которыми могут проявлять любовь боги, не имело смысла. Майясура происходил из иного мира — мира простого, как удар палкой по голове. Юдхиштхира вздохнул, поднимаясь на ноги. Кажется, больше из Майи ничего не вытряхнуть. — Душа моя, — всхлипнул Майя, — шепните мне хоть на ушко, по секрету: Махадэва тоже вернётся? — Я не знаю. — Вот зачем вы лукавите, вам это не к лицу… Могли бы хоть намекнуть. Но нет, больно надо что-то рассказывать старому трусливому Майе… — Демон плакал уже открыто, как ребёнок. — Послушайте, Майясура… Договорить Юдхиштхира не успел. Его сгребли в объятья. Плечо под чужой футболкой мгновенно намокло от слёз. Он неловко попытался выпутаться из чужих рук — но рук была дюжина. Тощий и несчастный, Майя оставался цепким, как держи-дерево. — Я скучаю по Махадэве! Я так скучаю! Почему вернулся не Махадэва, а он? — Майясура, вы надежды хотите, — сказал Юдхиштхира полузадушенно, — а у меня только правда. Не налью я вам молока из кувшина с водой. Простите. Я в самом деле ничего не знаю. Хватка ослабла. Майясура шмыгнул и вытер глаза, окончательно размазывая подводку. — Это всё вино, — проговорил он. — Вино и тоска. Примите мои извинения, я был неучтив... — Сейчас буду неучтив я, — сказал Дурьодхана. Выбравшись из светящегося кокона, он спрыгнул на крышу. Кажется, он был не в духе.