17/19/21

Маленькому Руслану пятнадцать, когда он окончательно понимает, как ему нравится чужое внимание, которое он в суровых количествах недополучает дома, пока папаша с мамой в очередной «командировке». В школе, в его маленьком, как и он, ограниченном мирке, он — звезда. Самый-самый красивый мальчик не только на параллели — во всей школе (что было единогласно признано количеством валентинок, так или иначе до него дошедших, и голосов, отданных за него в обклеенный сердечками картонный ящичек). Ведущий мероприятий, круглый отличник и олимпиадник, вечный призёр минимум городского уровня, чем не гордость школы? А он был, приковывая к себе десятки-сотни взглядов, лишь перейдя порог. Руслану шестнадцать, когда он понимает, что его назло мирозданию больше всего интересуют физика и профильная математика, что ему нравится техника и копошение в ней, иногда и её использование. Он понимает, что ему быть бы автослесарем, инженером на крайняк. Он всё ещё звезда, пусть его всё чаще можно увидеть не в школьных коридорах, а в школьных туалетах с электронной сигаретой. Всё ещё круглый отличник, у него уже есть красный диплом об окончании девятого класса, а также толстенькое портфолио с его достижениями. Но все известные Руслану звёзды увлекаются не физикой, не математикой, не мотоциклами — не этим. Им нравится читать художественные книжки и декламировать стихи, им нравится рисовать картины чем угодно, им нравится танцевать на улице, им нравится петь, в конце концов. Руслан же может только декламировать формулы из раздела динамики, рисовать оптические оси и схематично полюбившуюся Ямаху. Руслану семнадцать, когда он признаёт себя не столь безнадёжным. Ему не нравится танцевать — он может покривляться на камеру, но от танцев скоро задыхается и хватается за сердце, облитое вторым за день энергетиком вместо обеда. Ему не нравится читать стихи и декламировать книжки, потому что ему всё ещё рисуется только мотоцикл, на который он начал откладывать деньги, присылаемые отцом и мамой, и читается только учебник по высшей математике для поступающих в ВУЗы. Но, оказывается, Руслан умеет петь. У него не самый приятный голос, ближе даже к противному, потому что он высокий, и притом всё равно с хрипами. Но у Руслана есть хороший слух. У него получается попадать сначала в такт и лишь потом — в ноты. Гитара находит в его руках своё пристанище. А научиться играть на ней оказывается не так уж сложно: табы, набор из координат «лад-струна», запоминались слёту, а пальцы почти автоматически водили по металлическим струнам медиатором в выверенном ритме. Во всём виноват (к Руслановому счастью) Интернет-друг, с которым он впервые увиделся не так давно. У Дугара хороший низкий голос, которому получается не завидовать — Дугар поёт не первый год и курит, не как Енисейский, хотя ему, по мнению Руслана, разрешались бы и такие дозы (четвертый курс, как никак). Плюсом, у Дугара окончена давно музыкалка («Детский театр, вообще-то», — поправляют его ворчливо из раза в раз) с одной лишь четвёркой по музыкальной литературе. У Дугара опыт в виде двух рок-групп, собранных из сверстников, и которые сменялись, как только Ангарский отходил от «не лёгшего, как надо, к душе» жанра. Ещё Дугар умеет играть на электро-гитаре, на басе, на фортепиано и на барабанах. Дугар пишет себе музыку сам, самую-самую разную. И всё она, чёрт возьми, нравится Руслану. Так нравится, что под неё, в первый раз услышанную через шуршащие наушники, само зарождается за его губами мычание с редкими отклонениями от основной мелодии. Когда Дугар приезжает к нему в Красноярск, он играет ему на своей гитаре, подключённой к Енисеевскому ноутбуку, а Руслан мяучет под неё те слова, которые они — не без помощи, надо признать, ещё более музыкального и, что главное, литературного брата Ангарского — недавно придумали слова, которые удовлетворяют Дугара и которые отзываются Руслану. Енисейскому девятнадцать, когда у них — не только уже у него и у Дугара, а у него, Дугара, Кирилла, Ринчина и, как бы не хотелось признавать, Ланзыы, — тридцать тысяч подписчиков в группе во ВКонтакте, когда у них состоялись уже концерты в Красноярске, в Иркутске и даже в Новосибирске, под обещания, что в следующий раз они заедут и в Улан-Удэ, и в Якутск, и в Кемерово, и в Кызыл, и, может, такими темпами даже доберутся, пусть и не сразу до Москвы, но до Урала, например, до Екатеринбурга или Челябинска. Руслан, вообще-то, всё ещё отличник, у него повышенная стипендия в его родненьком Красноярском техническом. Да, он порой пропускает пары, но совсем-совсем редко и максимально правдоподобно. И Енисейский звезда. Наконец не только в стенах учебного учреждения — его узнают в клубах, иногда — даже на улице те, кто поосведомлённей большинства. Он сияет. Он чудом учится, чудом живёт эту жизнь, чудом пишет песни и поёт их со сцены. Он чудо, его судьба и существование — чудо. Ему нравится всё-всё-всё. Руслану двадцать, когда он понимает, что ему нравится не всё, впрочем-то. Все, конечно, кроме Ланзыы (но он, увы, был слишком хорош на чуть-чуть да нужном басе, красив рожей на сцене и был неизменно бойфрендом его маленького и прекрасного Анфира) и пары мелких личностей, с кем Руслан знакомился по воле случая были ему приятны, иначе он просто уходил — его неуёмная наглость с гордостью напополам ему позволяли. Но конкретная челябинская рожа ему не нравилась. Ему всё в нём не нравилось (наверное, потому, что Руслан не мог принять то, что кто-то с похожими — или нет? — исходными данными мог добиваться больших, в разы больших результатов, чем он). Да, Руслан не мог ничего поделать с тем, что он яро завидовал, когда с ВИП-мест — столиков — в зале, смотрел на парня с микрофоном на сцене клуба и ничего, кроме него, не видел, жалея параллельно, что в этот треклятый Екатеринбург всё же сунулся. У Юры — его имя никому не секрет, впрочем, как и имя Руслана — в соцсетях по триста тысяч подписчиков, а в Телеграмме — совершенно тупой канал, где он, никого не стесняясь, пьёт дешёвое пиво (при его-то заработке), пишет всякую хуйню (на удивление грамотно, даже похлеще, чем может сам Енисейский) и где тискает в кружочках серьёзного вида девушку с чёрными накрашенными губами — как оказывается… барабанщицу, вау. У Юры не менее яркая, чем его собственная, группа из неординарных личностей: на басах у него исколотый железом парень, на ритмаче стоит могучего вида молодой человек в косухе и со сплитом, за барабанной установкой — не вините Руслана за стереотипы, но её полностью чёрный прикид наводил на определённые мысли, — та самая девушка с кружочков, а на соляке — сам вокалист, который, чудом, наверное, не путается в том, что ему петь, а что — играть, ведь что там, что там партии забористые. Но у Юры… в отличие от Руслана, у Юры есть ещё и голос, которым он просто мастерски владеет (что подмечает, конечно, не сам Руслан, нет-нет — об этом говорить уже совершенно пьяный, да-да, от двух коктейлей Дугар и поддакнувший ему что-то совсем не депрессивно Кирилл). Юра первые две песни просто разогревается, довольно спокойно и, как сначала Енисейскому кажется, невпечатляюще и ни о чём, прежде чем… Прежде чем. Прежде чем начинается прожарка Руслана. У Юры почти такие же песни, что и у Руслана. Енисейский поёт про тягости жизни, и он тоже. Енисейский поёт про алкоголь и сигареты, и он тоже. Смерть, неразделённая любовь — у них у обоих есть. (Почему же ты успешней, чем я?). (Почему я не могу оторвать от тебя взгляд?). У Юры почти такие же песни, что и у Руслана. У него не менее яркая, чем его собственная, группа. Но у Юры есть его блядов голос, в котором, наверное, и всё отличие. Юра поёт… приемлемо. Именно, что приемлемо: него ни разу не срывается, не подводит его дьявольский голосок — нет, он просто летает с основной партии на сильный, кричащий верх, он уверенно, такт в такт, расщепляет и собирает, пускается в гроул и снова в невероятный, непостижимый Руслану чистый-пречистый, раскрывающийся верх. И не охрипает, кажется, ни на миллиметр, ни на миллиграмм с начала выступления, даже когда он уже заканчивает заламывать руки, закидывать голову, держать открытыми горящие так искренне чернючие глаза. (Может, Юра всё же поёт очень хорошо, просто несказанно невероятно, но Руслану тяжело это признать, даже молча за Голубой Лагуной). (Может, у него не только от всеобъятной злости сжимается сердце, когда он смотрит на воздымающуюся в такт не ритму гитары, а собственному, сбитому дыханию солиста грудь снизу, со столиков, когда видит блеск пота на белом лбу, когда тяжело разглядывает-ищет что-то в подведённых чёрным глазах, когда спустя десять минут после конца выступления подрывается к выходу «покурить»). Ведь он не может сдержаться, не подколоть его, когда видит его в свете уличных фонарей в одиночку прикуривающего. (Почему ж его просто колотит от того, что он так хочет что-то ему наговорить-нагрубить, чтобы просто понять, что он, Руслан, тоже не так уж и плох в его блистательном свете?!). — Куришь такую пакость? Странно, что ещё петь можешь. Впрочем, не Руслану говорить — сам затягивается, что вокалист и подмечает. — Сам-то... Что привязался-то, крашеный? — Мм, да нет, думаю, кому столько насосать надо было, чтобы ты так продвинулся. Юра, кажется, давится дымом напротив него, отчего Енисейский позволяет себе довольную затяжку. (Знает же, что два дня в поезде будет на себя гнать изредка за этот разговор). — А тебе никто никогда не говорил, что многого своим трудом добиться можно? Аудитории там, навыков. Довольства собой, в конце концов. Тем не менее, Юрий поднимает на него свою блядовы чернючие и подведённые глаза, не дышит уже загнанно и улыбается до странного белозубо за поганой бескнопочной сигаретой, пока у Руслана, как от третьего энергетика, прихватывает где-то у сердца, только и стуча для него. — Ох, да? Но это же, наверное, надо столько себя в дело вкладывать, — он шипит, шипит и его электронка; он стреляет глазами из-под красной чёлки на человека, который бесит его своим трудом, своими навыками, своими исходными данными, своим существованием, и говорит, выдыхая белёсо: — Чем ещё в этой жизни занимаешься? Ебыря-то, небось, нету. Готовить успеваешь или заказываешь? А люди вот, учиться пытаются, знаешь? Жить там, не знаю. И через секунды три до него доходит, как слабо, как жалко это звучит. Оправдания, фу блять. Его собеседник тоже в этом много понимает, смотря спасибо, что не сочувствующе, но как на ребёнка, что бесит ни чуть не больше. — Мм. Только и тянет, запуливая метко сильно недокуренную сигарету в мусорку через метр двадцать. И рот всё же для ответа толкового зазнавшемуся, такому детскому со своими попытками оскорбить Енисейскому открывает. — Ну… Можно было бы и больше выкладываться, значит? Пахать так, будто сдохнешь завтра. Не знаю, как ты, но мне порой даже представлять такое не надо. Оттого, наверное, я такой и вышел, не думаешь? Хотя я бы вот такой жизни никому не посоветовал, не от радости ведь так живут. Послушай только: магистратура в физико-техническом, работа на заводе, два приёмных ребёнка, подогнанных родственничками. А это, — он махает беззаботно на клуб за своей же спиной, и улыбается горше Руслану, — так, отдушина. — А не боишься, что расскажу кому-нибудь? Два ребёнка, магистр, такая обуза, да? — А не боишься, что будет вторая Чернобыльская? Точнее, Красноярская, — Руслан слишком очевидно дёргает плечом под посмеивающиеся черным чёрные глаза напротив, когда слышит сорвавшееся с подкрашенных губ название родного (откуда только знает?!) города. — Образование ядерщика и работка похожая, с рекомендациями, такая обуза, да? Они стоят, один у стены клуба, другой — спиной к проезжей, и едва-едва угрожают друг другу, скалясь по-разному и едва ли не плюясь, пока обоих почти одновременно за плечи не цепляют свои же. — Пошли уже, физик-ядерщик. Никто не обрадуется, если ты посреди России второй Чернобыль устроить решишь, — прекрасная девушка-готка, будто валькирия, спасает Енисейского от дальнейших проёбов, белой-белой рукой с чёрным глянцевым маникюром придерживая тонкое, но широкое плечо своего солиста. — Легче уж твою специа-а-альную теорию относительности с бодуна слушать — почти как песня, согласись, — за ней из входа клуба выскакивает басист, отгораживая Юрку от внешней враждебной среды, в виде Руслана, ещё больше, пока этой самой враждебной среде на ухо шепчет едва ли на парах спешащий Дугар, что он, кажется, сильно переборщил. — Да-а… нам ещё надо за тортом для Катюши заскочить. Ха-ха, Костян, не обижайся, что не тебе! Что ж, Юра тут же переключается, подмигивает своим, обращаясь не к друзьям, так к ритм-гитаристу, и теряется вообще для сузившегося мирка Енисейского, не входя в него ни одним краем своей окружности. Но... На Руслана, осаждённого, до глубины чёрной от зависти и прочего яда души придавленного чужой силой и сиянием, что сияет ярче, чем его, последний, как аккорд, взгляд всё же бросает. — Встретимся двадцать седьмого, крашеный! — звонкий голос, всё никак не прокуривающийся, который может в крика-баса взлететь до верха, не срываясь, не сипя, ударяет по оглушённым вакуумом тихих улиц ушам Енисейского. — Думал, покупать билеты или нет — теперь придётся. (Значит..?). Значит: следит, как за коллегой ли. Значит: слушает его музыку, его тупое высокое пение. Значит: думал, ехать ли с Урала на концерт к какому-то крашеному в Сибирь. И показывает ему язык. Проколотый. Руслану почти двадцать один — как раз исполнится к концерту, к тому самому, что двадцать седьмого августа, через два месяца, — когда он понимает, что хочет утереть нос одному челябинскому ублюдку тем, что он тоже может стараться, а следом — засосать его, чтобы не гораздо было язык показывать и с мысли его, Енисейского, своими больно умными словами сбивать.