Pas frères.

Бегство никогда не приведёт к настоящей свободе. За неё надо только бороться.

      Крепкий-крепкий сон Натаниэля вновь нарисовал нелицеприятные картины прошлого. Он морщился, но не вертелся на кровати, зная, что старые инстинкты берут вверх. Инстинкты бывшего беглеца от болезненно пустой опасности.       Натаниэль плохо уже помнит, что происходило до золотой клетки. Лишь блёклые воспоминания. Вот в пять лет его жизнь только начала быть осознанной, но уже не радужной и задорной, как у других детей. А потом ему десять, и всё внезапно завертелось. Натаниэль стал понимать, что произошло только в тот момент, когда увидел лица дяди и матери, которые переговариваются между собой посреди больничной палаты. Даже затуманенный медицинской херней мозг — можно смело называть наркотиками — догадался, что положительного результата в их диалоге не будет. Израненный мальчик, еле двигал пальцами рук. Конечно же, это движение никто не заметил. Взрослым важнее выяснить отношения между собой, а детям надо молчать и не жаловаться. Ведь так должны вести себя дети?       Болезненный хрип — вышел он совершенно внезапно — привлёк внимание. Иначе не назвать то, что мальчик почувствовал взгляды. Один из них он узнал прекрасно — эти серые глаза с вкраплением оливкового всегда предостерегающе следят за движениями Натаниэля. Она будто боится, желает контролировать ситуацию всегда, если не больше. Мальчик замолк. Слова не давали, а терпеть боль можно тихо.       — Ты наконец-то соизволил встать, — женщина не старалась вести себя ласково. Дом в Балтиморе научил её быть холодной, как стены его детской.       Второй взгляд оказался слишком напористым, изучающим и укоризненным. Кто бы мог подумать, что этот мужчина смог вселить уверенность, что всё происходящее здесь в полном контроле. А ведь он даже ничего не сказал, не то что сделал. По крайней мере размытые силуэты пока не двигались.       Мальчик открыл рот, чтобы быстро оправдаться, но закрыл тут же.       Никто. Слова. Не. Давал. Запомни. Абрам.       Только прерывисто дышать, перебарывая невозможную боль в теле.       Твой язык только губит.       — Молодец, Абрам, — похвала, вырвавшаяся из уст матери, вышла машинальной. Она должна греть, но точно не казаться нетронутым железом — твёрдой и хладной. — Видишь, брат, он и без обезболивающего отлично справляется. Мой сын не тряпка.       — Боль — это не позор.       Слова мужчины врезались в черепную коробку ребёнку, тут же отрекошетив обратно в рот Стюарту. Значение боли ему непонятно, как и позор. Он в любой ситуации не даст засомневаться в себе, именно этому его каждый день учили.       — Ха, вздор! Ты просто ничего не смыслишь, братец, — Мэри была старше Стюарта на два года, чем бессовестно пользовалась. Даже сейчас и всегда на постоянной основе. — Ты познаешь это, как только сам встретишься с последствиями.       Стюарт неожиданно капризно простонал:       — Куда делась моя милая Мэри?       — Она всегда здесь, — женщина стояла до сих пор неподвижно и явно злилась. Натаниэль почувствовал это по изменившемуся тембру голоса.       Если он изначально казался зеленого цвета, то в нём стали появляться фиолетовые нотки яда. Он словно отравлял всё вокруг, в том числе жёлтый-жёлтый, как яичный желток, голос Хэтфорда. А его рот оказался лишь в плену этой отравы, которую он безоговорочно вдыхал внутрь. Хочется скривиться, но максимум, на что способно лицо, дышать через рот и поминутно моргать.       — Успокой нрав, Мэри, — посоветовал Хэтфорд сразу же. Натаниэлю, что странно, стало спокойнее. — Не волнуйся зря.       Что-то в голосе дяди показалось властным и странным. Так выглядит настоящий... кто? Этого слова Натаниэль не знает.       — Натаниэль, — Стюарт уже повернулся к нему с улыбкой. Добрая, но сдержанная. Мальчик проморгался, фокусируясь на лице дяди. В нём нет опасности, к которой мальчишка привык в доме в Балтиморе. — Ты хочешь переехать ко мне в Великобританию вместе с мамой? Обещаю, что я тебе не сделаю больно.       Обещание? Глупое слово из семи букв. Обещание дают люди, которые со стопроцентной гарантией предадут.       "Младший, обещаю, что сделаю меньше пяти порезов", — тогда Лола сделала десять, упиваясь чужими страданиями.       "Натаниэль, обещаю, ты будешь рад", — труп котёнка в его комнате в день Благодарения, которого он в тайне ото всех, даже матери, кормил рыбой. Он ненавидит жареные морепродукты настолько сильно, сколько её любил худой комок уже багряной шерсти. Вот так щедрый подарок от отца...       "Обещаю, что мы будем в порядке. Сегодня он тебя точно не тронет", — заверяла мать и с холодными глазами следила, как Натан в ярости прижимал раскалённый утюг к коже маленького ребёнка. Тогда отцу показалось, что он слишком много ёрзает, хотя его ноги просто затекли от одного положения.       Молчание затянулось до нервного постукивания подошвы кроссовка Мэри. Глаза Натаниэля прояснились от глубокого самоанализа и нахмурился.       — Никогда не произноси этого слова, — слова хриплые и почти неслышимые, но они дошли до слуха взрослых.       Мэри Веснински усмехнулась:       — Он даже слышать не хочет про переезд. Мы справимся сами, Стюарт.       — Нет, — тут же возразил Натаниэль, получая в ответ разгневанное "Абрам!". Мальчик вздрогнул, повязки сильнее натянулись на его теле. — Я не против поехать к Стюарту, но обещания я ненавижу больше всего.       Мужчина, казалось, облегчённо выдохнул. А Натаниэль знал, что поплатится за свои слова позже. Просто стоит подождать, пока он не восстановится после Ада, устроенного отцом. Мозг десятилетнего мальчика многого не знал, но прекрасно мог предугадать, что произойдёт. Стоит дать справки на окончательное выздоровление, щелчок замка и всё начнётся заново. Хватит отсутствия Стюарта...       К слову, тот уже стал препираться с матерью по поводу переезда. В диалоге проскользнуло что-то похожее на продолжительное лечение в самом Лондоне, на что женщина категорично отказывалась. Возможно потому, что не хочет мучить сына тяжёлыми полётами. Молодой Веснински уверен, что мама на самом деле всем сердцем любит его. Просто... Это другая любовь, которую трудно понять остальным. Сердце такой заботой безбожно согрето, оно дрогнуло под какой-то странно-боязливый взгляд Мэри.       Натаниэль не глуп, но и опытным в жизни назвать нельзя.       Кто же знал, что Мэри панически боится всё, что связано с мафией, беззаконием и преступностью. Она готова делать ноги при любой возможности, заботясь только о себе и ребёнке. Даже Стюарт был в шоке увидеть пустую палату. Окно раскрыто нараспашку, впуская лёгкий весенний ветер, — наверняка медсестра оставила для профилактики — кровать безбожно смята, словно кто-то в огромной спешке вышел отсюда. Сквозь складки простыни проглядываются капли крови от вырванной капельницы и смазанные пятнышки той же жидкости, но видимо от забинтованных конечностей мальчика. Вопрос: как давно они сбежали? Помещение до жути прохладное, хотя пациентам раскрывают окна не больше, чем пятнадцать минут.       Стюарт в ярости сжал челюсти: сестра глупа, а на их спинах алым вычерчена мишень. Люди Натана всё ещё гуляют по Мэриленду и других штатах США.       — Мэри и Абрам сбежали, — единственное, что он сказал своим подчинённым у входа и это было краше любого приказа.       Мужчины по своей линии связи объявили массовый розыск.       Может стоит помолиться, чтобы Натаниэля и Мэри нашли целыми и невредимыми?

***

      Прошло только пару дней после их вынужденного побега. Они поехали странными кругами, что не выглядело для их "догонялок" адекватно. Натаниэль ничего не понимал и понимать не хотел. Мозг до сих пор ощущал жуткий отходняк после операций, заставляя его регулярно отрубаться. На ходу между одной машины к другой он едва ли не упал лицом в асфальт раза три за одну пересадку. Изнеможённый мальчик с одним открытым глазом — вторая половина организма просто отрубилась — пересекает на машине штат Калифорнии. Они навряд ли направляются в центр, но стоит надеяться, что мать сжалится над ребенком и позволит остановиться в мотеле. Этого не происходит, женщина только сильнее давит педаль газа.       А, собственно, эта машина досталась за баснословное "одолжим на время". Они, к слову, таким образом несколько раз сменили транспорт. Откуда Мэри умела взламывать замки, мальчик не догадывался. Просто ему приказывали сесть — он садился. Желудок нервно дёрнулся в организме из-за огромной кочки на дороге.       — Я есть хочу.       — Терпи, Абрам! Если хочешь жить, то и солнцем будешь питаться.       Да, Натаниэль усмехнулся. Тучи заполонили штат, а солнце наверняка не выглядывало со вчерашнего дня, по крайней мере так в шипящем радио говорят синоптики. Очень странно для такого тёплого места.       "Синоптики едва могут предугадать конец 《дождливой хандры》. Будем надеяться, что следующая неделя не будет такой, как эта. А теперь к главным новостям Лос-Анджелеса....".       Питайся солнцем, Абрам или Натаниэль. Чёрт тебя знает. Ах да, плевать, что ты только что вышел из лап смерти, что твоё тело нуждается в питательных веществах — совершенно любых, хоть клей пачками глотай. Да и похуй абсолютно на усталость в организме. Если Мэри не разрешила спать, значит, так и надо.       Спустя долгих несколько часов они остановились на краю города, посёлка или мегаполиса. Тот факт, что где-то вдалеке мерцают огни огромного города уже впечатляет. Веснински мог завистливо посмотреть через потное стекло автомобиля на эту красоту. Женщина же вышла ненадолго из машины, собираясь накупить еды.       — Мне всего десять...       Голос затерялся в гудении грузовых камазов с товаром разного типа. Мужчины разных национальностей столпились у сомнительного мотеля. Редкие вспышки зажигалок, а потом дым и смех... Натаниэль завис над этой картиной, совсем позабыв, что его тело тоже затекло, а старые бинты нуждаются в замене. Будь ему шестнадцать или, блять, даже пятнадцать, то попытал счастье в компании этих... интересных личностей. По крайней мере там точно легче.       — Э-эх, говоришь, что из Вашингтона?       — Да, сам-то живу в Кентукки, — согласно кивает мужчина с заросшей бородой и он её приглаживает. — Жена совсем от скуки померла. Говорит, что почти на потолок научилась лезть! Она пообещала, что станет Человеком Пауком.       На вид грозные мужчины, способные своими руками-наковальнями выбить за один удар весь дух и отправить на тот свет одним удушающим приемом, но такие интересные личности. Правда слух снова урезался резким гудком другой машины.       — О, он со мной! — мужчина весело посмеялся. — Привет, Тодд. Ты же в Вирджинии был?       Дверца машины с шумом хлопнула. Натаниэль почувствовал обострившимся нюхом запах сигарет. Его мать снова курила, когда множество раз обещала себе перестать. Треп на ветер, заставляющий Мэри противно, раздирая горло, хрипеть. Только вместо вырывавшегося из уст упрёка, он всего-лишь следил за женщиной. У неё залегли под глазами круги от долгой поездки, спина напряженно ссутулилась. Им двоим нужен отдых.       Мэри безмолвно кинула на ноги Натаниэля пакет еды. Что-то характерно зашуршало в целлофане, а что-то громыхнуло, словно железо друг о дружку.       — Там тебе яблоки. Бюджета не так много. Ближайшие несколько недель будем готовиться к пересечению страны. Будь добр начать учить испанский, — раздражению женщины нет предела. Её глаз дёрнулся, когда сын звонко откусил яблоко. Зелёное, противное и несладкое. Самое то, чтобы упрямо напомнить, что ситуация походит на тотальный пиздец. — С этого дня, если я что-то говорю, то ты впитываешь эту информацию, как губка. Пойми, Абрам, что наше место не среди мафии. Вспомни, что сделал твой отец с тобой. Стюарт тоже не будет заботиться о тебе так, как это делаю я.       Пожалуй этого хватило для внятного кивка уставшему детскому организму.       — Поешь и ложись спать. Я продолжу путь. Разбужу позже.       Сопротивляться бессмысленно и сил хватает, чтобы дожевать любимый фрукт и завалиться на задние сидения. К слову, спать с незажившими до конца ранами, пока Мэри бешено срывается по кочкам в дороге, очень и очень больно. Только мама учила никогда не показывать боль. Кусая губу, он провалился в дрёму, надеясь, что такой кошмар поскорее закончится.

***

      О-о-о, какая это огромная ошибка. Женщина остановилась на границе Окленда. Несложно было догадаться, что их поездка завершилась на этом моменте. Натаниэль глупо проморгался, сел и постарался включить мозг как можно скорее, пока мама не начала что-то говорить.       И всё-таки, какое же это место безопасное! Натаниэль бы нервно посмеялся, если не был до жути сонным.       — Здесь тебя зовут Лукас Миллер, а я Нелли Миллер-Эшли. Тебе девять лет, день рождения второго сентября. Отец Льюис Миллер работает в другом штате, редко пишет, — женщина сглотнула и посмотрела через лобовое зеркало на сына. Не отрывая взгляда, продолжила: — Мы живём в этом доме. Первый этаж, есть чёрный выход через кухню. Для правдоподобности нашей истории будешь ходить в ближайшую школу. Твоя учёба будет посредственной для учителей, но ты также отлично для меня учишься.       Мэри выложила поочередно бумаги. Если пробежаться по ним глазами, то понятно, что это для подачи фальшивых документов. Как, откуда и почему она может это делать — остаётся загадкой. Натаниэль надеется, что в ближайшем будущем он этому научится.       — Идём в дом. Потом раздевайся и в ванную. Буду перекрашивать.       — Зачем?       Мэри с диким страхом осмотрела сына. Она не могла и слова вымолвить, чтобы случайно не спровоцировать. Только кажется, что она спровоцирует саму себя, а не беспомощного ребёнка с грязными бинтами на теле.       — Если я говорю, то ты только выполняешь. Без вопросов. Мальчик смиренно выполнил всё, что требовалось, чтобы не оказаться под гнётом матери. Чувство как его волосы безбожно дерут, а осветлитель выжигает его волосы, отдавая неприятным раздражением у корней и запахом аммиака — невыносимо. Натаниэль кривился, стараясь не смотреть, как его натуральная внешность, которая ему так нравилась, ускользает за минуты. Только заметные веснушки от весеннего солнца и голубые глаза оставались всё такими же яркими и запоминающимися. Наверняка мать что-то придумает, чтобы от них избавиться. Хоть выколет глаза и выжжет прикуривателем щеки, но добьётся любым способом. От одной мысли нервно передёрнуло.       "А мне нравится моя внешность... Разве это плохо?" — только это оставалось в голове. Нельзя такого говорить, это обязательно плохо кончится. Надо просто держаться уверенно, несмотря ни на что.       Чтобы выжить, начинала Мэри, нельзя никому никогда и ни за что доверять. Это повлечёт за собой беды, боль и огромные потери. Ненужный балласт на их "корабле" бегства потопит обоих. Если почувствовал, увидел, дотронулся до опасности — беги, не поворачивайся. Нельзя замирать в холодном страхе, иначе умрёшь. Изучай помещения, в которых придётся находиться: осмотри планировку, все входы и выходы. Анализируй каждого человека, их мотивы, цели, привычки, чувства. Другого выхода нет. Всегда и везде надо быть на шаг, а то и на сто шагов быть дальше других, но не показывать этого.       Короче говоря, стать гением.       Было бы проще вернуться домой, да только на первой станции автобуса из Окленда в какой-то Лос-Анджелес его найдёт какой-то дохуя заботливый взрослый и спросит приторно-сладко: "Малыш, а где твои родители?". А то, что у него нет денег, чтобы добраться до Балтимора... Так и до системы приёмных семей недалеко. И всё просто-напросто из-за того, что Веснински — хрупкий и миниатюрный мальчик. Максимум можно дать восемь лет из-за, казалось бы, слишком миловидного личика (с совершенно не миловидной холодностью его глаз) и роста. Да, так до опеки можно будет за ручку пройтись. Всё равно что подписать приговор выпилиться в подвале отца.       Ледяная вода привела его в чувства, как и то, что он увидел другую версию себя. Блондинистые волосы обрамляют его лицо. Ужасно.       — Прекрасно, Лукас, — Натаниэль едва ли не скривился от своего нового имени. Оно ему не нравится. — Завтра идёшь в школу. Держи рюкзак всегда при себе.       Быстро, чётко и по факту. Только бы знать, где он будет учиться и что за чёртов рюкзак. Наверняка мать сделала ещё одну остановку, оставив сына одного в машине, а сама накупила много ненужной дряни. Видимость обычной семьи? Наивно.       Квартирка маленькая. Она до такой степени тесная, что едва можно найти для себя место. Углы словно сжимали пространство в несколько раз. Однако диван, оставленный хозяевами, послужит отличной кроватью. Спать с кем-то в одной постели, в том числе с Мэри он не сможет. Точно не тогда, когда она сжимала в доме в Балтиморе его хрупкое тело своими крепкими руками по ночам, когда её паранойя пробивалась до страха за Натаниэля. Не тогда, когда Лола пробирается своими грязными кровавыми ручищами до девственного мальчика. Мысль о том, что кто-то его коснётся в момент слабости заставляет стиснуть зубы, выругаться так, как это делает Натан, когда он чем-то недоволен и принять. По крайней мере так было дома. Сейчас есть шанс выстоять за самого себя.       Натаниэль впервые за несколько недель включил телевизор. Телеканал с кухонной программой показался наиболее полезным из всех, что он перещёлкал за последние пять минут. Криминал по новостям? Пропустить, ведь никаких кровавых кадров точно не будет. Передача про животных в джунглях? Да, научится отнимать бананы у обезьян, а может повезёт и станет вторым Тарзаном. Натаниэль закатил глаза. Канал про экси тоже мимо. От того, что смотреть, как люди играют в палку-мяч мышц не прибавиться. Глупые телесериалы же настолько глупы, что может произойти деградация мозга. А вот навык готовки никто не отменял. Консервированных продуктов хватает на сутки, а приготовленные макароны из одной пачки с лихвой на несколько дней. Так и деньги сэкономить можно.       Только самое полезное для своей жизни, Лукас, только полезное.       Рецепты трудно запомнить с первого раза. Стоило это записать, но негде. Видимо придётся запоминать рецепты самостоятельно, а это значит, что пора развивать память?       Мать шумно вышла из душа с уже тоже светлыми волосами. Натаниэль едва ли не потерялся, но быстро нашёл знакомые черты лица. Только вот глаза вместо серых были голубыми. Линзы. Она каким-то боком успела их приобрести.       — Просмотр телевизора — бесполезная трата времени.       — Да, но на одних консервах мы отравим организм. Учитель Остин говорил, что нельзя пренебрегать таким. Он учитель естественных наук, — Мэри припомнила доброго дяденьку в их доме, который обучал Натаниэля на дому. — Консервы можно закупать, но в спокойное время будем есть только нормальную еду. Тем более она намного дешевле. Пожалуйста?       Мозговые процессы Мэри ошалело старались найти аргумент в позицию "против". Однако по её выдоху, сильно раздражённому, понятно, что она сдалась. Пробормотав какое-то проклятие в сторону сына, она просто схватила пакет и поплелась на кухоньку. Готовка началась полным ходом.       — Иди учись готовить. От одного просмотра телевизора ничему не научишься. Хочешь уметь плавать — сразу прыгай с моста и барахтайся в воде, а не учи теорию.       Веснински ловко спрыгнул с дивана, попытавшись проигнорировать боль в теле. Только Мэри заметила это лёгкое мельтешение и нахмурилась. Она хотела что-то сказать, да только не стала. Если боль терпима, то нет смысла для волнения. В жизни её сына теперь ожидают огромные трудности. Он не должен тянуть их на дно, пускай мальчишка это наконец начнёт понимать.       Возможно, Мэри стоило проявить хоть каплю человечности.

***

      Будь Натаниэль старше хотя бы на один год, то определённо сейчас не торчал в начальной школе. Пятый класс до сих пор базируется на основных предметах, что уж говорить про иностранные языки. Да и как объяснить учителю, что большую часть времени в своём доме он занимался с индивидуальными преподавателями и успел закончить программу пятого класса именно в этом году? Нет, мальчик не считал себя каким-то гением, но неимение за собой свободного времени за детскими играми, удовольствие доставляла только учёба. "Натаниэль, спустись вниз", — в подсознании звучит голос Мэри или Натана. А избавиться от ненужных телодвижений поможет отмазка в виде учёбы, которая отсрочила либо наказание, либо очередные издевательства за простое "хорошее настроение на очередной акт насилия".       Натаниэля резко передёрнуло, но благо, что на уроке этого никто не заметил. Отдельные парты, десяток учеников в классе, лёгкий шум — всё на руку мальчишке. Как хорошо, что это ещё и конец пятого класса. В другом случае Натаниэль бы точно свихнулся со своими новыми одноклассниками, если Мэри решила по неизвестным причинам остаться на ещё неограниченное количество времени. Контактировать с местной флорой и фауной себе дороже, особенно зная, что нормальные дети слишком гиперактивны и бестактны.       К концу урока мальчик только подкрепил укоренившиеся знания и записал в тетрадь какие-то интересные факты, о которых ранее не слышал.       — Эй, ты ведь Лукас? Я Матео, — мальчик сначала не откликнулся, но его внезапно пихнули в бок. — Эй! Ты чё игноришь?       — Задумался, — машинально ответил Натаниэль, нахмурившись. Ему не нравится, что этот пацан его так внезапно трогает. Противно. — А тебя как зовут?       Вопрос ради вопроса.       — Ты точно не глухой? Слуховых аппаратов не наблюдаю! М-а-т-е-о. Я Матео.       Веснински хмыкнул.       — Из какой ты школы припёрся?       — Переехал. Отец постоянно в разъездах, а матушка очень сильно его любит, чтобы бросать одного, — да, Натаниэль буквально пересказал идеальную модель семьи, о которой можно только грезить. Любящая мать и отец, делающий всё ради семьи. Это ли не главная мечта? — Уже надоело кататься туда-сюда-влево-вправо. Если отец снова быстро справится, то придётся снова переезжать.       — У-у-у... — Матео раздасованно покивал. — А я думал, что мы подружимся. Ты явно крутой. Могли бы после школы играть в футбол.       Ого. Это первый человек, который решил, что экси не равняется центру Вселенной. С появлением этого спорта-гибрида, который отталкивал своим плагиатом лакросса, Натаниэль каждый раз воротил носом от детей, восхвалявшие его. А может быть ещё не понимал полной концепции. Однако дети важных шишек на банкетах постоянно о нём толдычили.       — Ненавижу спорт, извини.       — Ха-а, попробуй!       — Не-а, — лениво отозвался Веснински и протяжно зевнул.       Этот Матео странный. Пока девчонки шептались за спиной новенького — Натаниэль хотел сказать, что их как бы слышно — он прошёлся глазами по остальному классу. Только плотский интерес к его личности, у кого-то какая-то зависть, а кто-то не выражал интерес. Да, ожидать чего-то стоящего от детей не стоит. Мать зря панароит.       Все открыты, как книга.       Первый полноценный день в Окленде прошёл относительно спокойно. Учитель просто отдал домашнее задание на неделю вперёд, которое насчитывает десяток листов-распечаток. Натаниэль не старался додуматься до того, чтобы сделать домашнюю работу в первый момент, как зайдёт в квартиру. Вместо этого он заприметил по дороге ряд мелких магазинчиков. Сжав лямку рюкзака, он косым взглядом вглядывался в витрины. Кафешки, маленькие магазинчики с вырвиглазными вывесками. Отныне он каждый день проходил мимо них, находя в себе смелость останавливаться и вглядываться на манекен в странной позе и потрёпанным париком, но с очень интересной одеждой.       И так проходили странно-спокойные дни в одиночестве, пока вечер не разрушала Мэри. Хотя Натаниэль её понимал. Нет, старался понимать.       Однако, по мнению мальчика, Окленд — уютный, скромный город. Натаниэль не прочь остановиться здесь надолго. Тем более невозможно, чтобы их нашли за столь короткий промежуток. Пара недель? Ха, Мэри меняла машины в пути чаще, чем можно представить. Возможно она даже смогла найти способ запутать следы. Мама никогда бы так опрометчиво не поступила.       Парк в городе стал отдушиной и местом для раздумий мальчику. Открывая книжку по испанскому языку, он с головой погружался в себя до тех пор пока Мэри не позвонит или не освободится от своих странных занятий в виде подделки следующих документов. Она пока просто не даёт ему прямых ответов на всепоглощающий интерес сына.       — Disculpe, ¿dónde está este café? — тихо, размеренно и не особо уверенно повторил Натаниэль. Его брови свелись к переносице. Первое слово выходит не так, как написано в транскрипции к учебнику и постоянно повторяет его до того момента, пока не доведет до совершенства. Ну, по крайней мере как он считает. — Как трудно... Дис... Дисклюп. К Чёрту!       Натаниэль схватил из рюкзака синюю шариковую ручку и агрессивно подчеркнул это непонятное слово несколько раз.       — Disculpe, ¿dónde está este café? — повторил за спиной женский голос и Веснински резко дёрнулся, пугаясь матери. Светлые лохмы заплетены в измученный пучок, а голубые глаза с неким удовольствием взирают на мальчишку. Натаниэль спустя полсекунды икнул от испуга. — Я купила плеер для твоих уроков испанского, — она дёрнула рукой, намекая, что в её огромной сумке помимо документов и пистолета с одеждой лежат кассеты и плеер. — Запоминаешь информацию и выкидываешь эти бесполезные куски пластика. Можешь продать, деньги на личные прихоти от меня не рассчитывай.       Да, мальчик это знает, но это не мешает смотреть на мать с благоговением. Неожиданный подарок от матери, который поможет ему выучить дурацкий испанский.       — А теперь повтори это предложение снова, когда услышал его от меня.       Натаниэль сглотнул, последний раз пробежался глазами по этой же строчке и сказал:       — Disculpe, ¿dónde está este café?       — En línea recta hasta la primera vuelta a la izquierda, — женщина продолжила этот мини-диалог, зачитав его из пособия к испанскому.       — Muchas gracias! — Натаниэль скупо улыбнулся.       Мэри ничего не ответила — продолжения диалога не было. Из парка они ушли как только Натаниэль собрал рюкзак.