Прятки. Часть 1.
14 февраля 2023 г., 03:20
ПРЯТКИ – детская игра, смысл которой состоит в том, что ведущий должен найти спрятавшихся игроков. Поиски начинаются после отсчёта до определённого числа. Участники, которых пока не нашёл ведущий, могут "застукаться", вернувшись к месту начала игры и сказав условленные слова («чека́», «туки-туки за себя», «стуки-та», «туки-та», «стук палочки я» и т.д.). Новым ведущим становится последний найденный игрок. Если ведущий не смог никого найти или все "застукались", он начинает игру в той же роли.
***
Это воскресенье звучало буднично. Впрочем, как и то, что было до него, и то, что было ещё раньше, и то… – С длинными рукавами легко танцевать… Я удивлена, что ты стала исключением из народной мудрости, Юнь Цзинь. Скажи, ты знаешь, на что похож твой шуй сю? Что ты хочешь им сказать? Что тебя в пятнадцать лет уже одолел остеохондроз? Голос госпожи Юнь звучит гулко, резко, звонко. Его хлёсткий тон отвешивает девочке пощёчину по одной щеке, потом прыгает на голые стены, отталкивается от них, разворачивается и бьёт уже по другой. Эти воображаемые пощёчины кажутся Юнь Цзинь безумно реальными из-за привкуса крови во рту. Она снова прокусила внутреннюю сторону щеки. Больно. Колет в носу. В голове звенит, будто там надувается огромный шар, который вот-вот лопнет. Но она стоит неподвижно и тихо. Сначала ей хочется вцепиться дрогнувшими от обиды пальцами в ткань повисших рукавов, но за помятый костюм ей сделают лишь ещё один выговор. Снова будет стыдно и обидно. Она не хочет этого, она слишком устала от гудящих криков. Пальцы снова сжимаются в кулак, так и не коснувшись ткани. «Что бы ни случилось, внешне ты должна оставаться безупречной: на тебя всегда смотрят», – чугунным гулом разносится в голове заповедь, которая будто бы закодирована в её ДНК. Юнь Цзинь никогда не забывает её, но и вспомнить, когда же именно ей её прочли, тоже не может. Но это так или иначе когда-то было в её жизни. Не могла же она придумать эту гнетущую заповедь сама?.. В своих мыслях Юнь Цзинь не замечает, что вокруг вдруг становится звеняще тихо, и лишь рефлекторно встрепенувшиеся на коже морозные мурашки заставляют её вернуться в реальность. Группка учеников, похожая на стайку пугливых зябликов, в ужасе затихает вместе с госпожой Юнь. Их фигуры превращаются в неподвижные бездушные статуи, в глазах которых, однако, слишком легко читается чересчур живой страх. Стоя в углу зала в трепещущем ожидании общей взбучки, они неотрывно смотрят на фигуру учителя, нависшую над тонкой и бледной ученицей, которая из последних сил пытается не разрыдаться. Хотя откуда могло возникнуть такое впечатление? Ведь никто и никогда не видел, как Юнь Цзинь плачет. В её организме будто бы нет и никогда не было этой функции. Все так думают. Всем нравится так думать, ведь это помогает поддерживать легенду об успешной, но механической и бесчувственной семье. А девочка стоит ровно, как солдатик, и едва дышит, чтобы не было слышно, как сопит нос от подступающих к горлу сдержанных слёз. Госпожа Юнь в своём классе никогда и никому не делает поблажек. Несмотря на то что выглядит она не по годам молодо и нежно, как невинная и скромная девушка, внутри неё выточена такая каменная душа, что её не тронут ни время, ни воды, ни ветры, ни даже слёзы своей единственной дочери. Закусив внутреннюю сторону нижней губы, она грубо хватает девочку за запястье и отбрасывает её руку в сторону, отчего белый рукав костюма слабо вздрагивает, но тут же снова испуганно повисает, как убитая змея. – Что за движения руками? У цирковых марионеток они и то более плавные, – продолжает громыхать на весь зал ругань госпожи Юнь. – Где весь твой потенциал? На что он уходит? Ты недостаточно времени проводишь за тренировками. Сегодня задержишься и после занятий снова покажешь мне эту часть. Понятно? – Да, мама, – тихо бормочет девочка. И тут она понимает, что совершила непоправимую ошибку. Ногти ещё сильнее впиваются в ладонь. Услышав это обращение, женщина и правда на миг шокировано застывает, будто её пронзил ледяной шип. Её красивые блестящие глаза сверкают укором, она склоняется ещё ниже и у самого носа девочки шепчет: – На репетициях я – не твоя мать, а ты – не моя дочь, ясно? Хочешь быть моей дочерью – заслужи, старайся и достигай тех результатов, которых ждут от человека с фамилией «Юнь». Пока что я вижу только то, как ты закапываешь свой потенциал. И это, пожалуй, единственное, в чём ты преуспеваешь. В следующий миг женщина, прямая и тонкая, как струна, оборачивается на остальных учеников. Кажется, что воздух в помещении становится ещё холоднее. – Ну, почему стоим? Разве я не раздала указания? Линь Чэнь, твоя нога срослась достаточно хорошо? – Но я не ломал ногу, госпожа Юнь. Один из учеников растерянно оглядывается, будто хочет найти среди других людей того самого человека с настоящим переломом и выдать его учителю на растерзание. Лишь бы его самого не разорвали на куски, лишь бы она не сказала ему больше ни слова. – Тогда почему ты скачешь, как калека?.. Женщина отвешивает замечание для каждого, по-змеиному ловко кусая в самые незащищённые места. Кроме Юнь Цзинь, она никого больше и пальцем не тронула, но после её криков все стояли с таким чувством, будто их избили палками и камнями. Обычно сразу после подобного разгрома со стороны учителя все даже двигаются хуже, будто им действительно больно, но постепенно обвыкаются, обдумают указания, и репетиция и правда начинает продвигаться живее. Наставления госпожи Юнь, хоть и болезненны, но подобны иглотерапии: бьют больно и метко, но всегда лечат. Всё-таки она – профессионал, ветеран искусства оперы. Общая концентрация, как камертон, дрожит над залом, пока на паркете поза сменяет позу, звон колокольчиков – шорох шагов, пение – танцы. Юнь Цзинь уже и не думает о слезах. Остаются только стыд и горечь. В глубине души ей очень больно, потому что она не может быть такой же идеальной, как её мать. Не может порадовать её. Не может не заставлять кричать. То, что госпоже Юнь приходится быть грубой, скорее всего, тяготит и её. Она ведь её мать. Или сейчас – ещё не мать? Уже не мать? Юнь Цзинь не может сказать наверняка. Это слишком сложно понять для пятнадцатилетней девочки. Но всё-таки она не способна забыть, кто они друг другу, и это ранит больше всего. Госпожа Юнь может перестать быть матерью, и это помогает ей не щадить своего ребёнка вопреки материнской жалости. Юнь Цзинь же никогда не перестаёт быть её дочерью, и это делает её чрезвычайно уязвимой перед острыми словами не полностью учителя, но и не совсем матери. Они как будто всегда находятся на разных сторонах качели. Юнь Цзинь хочет сделать шаг вперёд, к матери, но каждый раз ей кажется, что это заставит их упасть. Не проще ли бросить всё это и быть обычными матерью и дочкой? Нет. Фамилия девочки – «Юнь», и опера у неё в крови, начертана на венах, заплетена в волосах, мерцает в переливах радужки. И она прекрасно понимает, что не просто не может противиться её зову, но и не хочет. Всё вокруг – от старых и пыльных костюмов до блестящих клинков – кажется ей частью какой-то сказки, в которую ей удалось попасть абсолютно случайно. Здесь она – наконец-то – часть чего-то большего. Оно зовёт и манит, обещая и ей значимость, заметность, почтение. С этой тропы не сойти, иначе даже маленькие её достижения канут в небытие. Да и кто она без оперы? Никто. Цзинь без «Юнь», то есть абсолютно пустой и малозначимый звук. Хотя, даже если девочка захочет уйти из театра, позволят ли ей?.. Она предпочитает не думать об этом, чтобы сохранить в себе уверенность в том, что всё, чем она занимается, – это исключительно её выбор. В противном случае жить стало бы невыносимо. Хотя даже так порой иногда становится паршиво до тошноты. Но тяжесть пути – это знак приближающейся цели, ведь так? Ведь так?.. День за днём, день за днём… – Сегодня лучше, – слышится над головой Юнь Цзинь после одной из тренировок годы спустя. – Я надеюсь, ты прекрасно понимаешь, что я должна относится ко всем в группе одинаково, но я всё ещё люблю тебя. Я же твоя мама. Я, я, я… – Да, госпожа Юнь, понимаю. Спасибо за Вашу помощь и замечания. Буду внимательнее к ним относиться, чтобы не заставлять Вас переживать, – Юнь Цзинь встаёт и слегка кланяется. Когда она выпрямляется, они смотрят почти глаза в глаза. Годы идут, и она уже почти стала с ней одного роста. Сможет ли стать выше? – Я пойду. – Иди. Только забеги в аптеку у второго выхода из метро. Вот, – женщина протягивает девушке аккуратно сложенный лист бумаги и отсыпает ей горсть своей сухой улыбки, – только не бери ничего больше и не заходи в булочную рядом. Выпечка там хорошая, но ты поправилась в последнее время. Надо скорректировать рацион. – Да, – кивает Юнь Цзинь, но на большее её не хватает. Она стыдливо запахивает живот кардиганом, хватает вещи и выбегает прочь. Неужели она и правда набрала? Не может быть: она совсем недавно взвешивалась. Вдруг тело болезненно сжимается от ядовитой боли, клубящейся в самом низу живота. Может, она всего лишь немного распухла из-за месячных? Но это ведь нормально. Нормально?.. Ей стоит меньше есть. Дверь театра совсем неграциозно выталкивает девушку наружу. Воздух на улице сырой и холодный. Его уже давно пропитал особенный осенний хмель, который обычно устанавливается в Ли Юэ ближе к октябрю. Юнь Цзинь всегда безумно нравился его специфический пряно-застоявшийся аромат. Ей постоянно казалось, что именно так бы и пахло лето, если бы его решили сварить и законсервировать, чтобы оставить на зиму при себе. Но в этот раз даже этот запах не задерживает её на свежем воздухе. Запахнув кардиган поплотнее и спрятав голову в мягкий воротник, она наспех пересекает улицу, по пути надевает на лицо медицинскую маску и ныряет в метро, пока её не успел выхватить из людского потока чересчур опекающий водитель матери. Но всё не ладится. Турникет почему-то ломается, и его дверцы едва не зажимают бедную девушку в своих тисках, болезненно ударив по животу. Плакать нельзя, нужно переступить и идти дальше. А дальше двери поезда захлопываются перед самым носом, так что остаётся только встать за желтую линию и из последних сил отвлечься на какое-нибудь действие. Например, поискать наушники. Бывают дни, когда кажется, что весь мир тебя ненавидит, и хочется только отпить этой зелёной ненависти, пнуть что-то и разреветься из-за какой-то сущей мелочи. Например, из-за наушников, которые потерялись на дне сумки и никак не хотят находиться. Юнь Цзинь безрезультатно переворачивает половину содержимого в поисках белой коробочки, но ничего так и не находит. Становится как-то жарко. Дышать – тяжело. Всё кругом начинает будто бы расплываться, но тут взгляд чётко фокусируется на желтой оградительной линии платформы. Её цвет почему-то кажется Юнь Цзинь безумно ярким и красивым. При взгляде на него как будто начинаешь понимать, почему желтое могли носить только императоры. Носки узких чёрных лаковых ботиночек Юнь Цзинь соприкасаются с дальней от путей стороной линии. Совсем немного. Едва-едва. Она замирает, будто заворожённая своим наблюдением, и вдруг аккуратно выдвигает ногу чуть вперёд. Носок туфли пересекает жёлтую полосу и оказывается за линией. Почему-то вид собственной обуви за оградительной чертой вызывает в груди незнакомое пенящееся чувство, похожее на пузырьки газировки, которую только налили в стакан. Но вместе с тем щёлкает в области пупка, и в висках становится неожиданно тяжело. Юнь Цзинь сначала хочет вернуть ногу на место, но какие-то остатки наследственно сильного характера вдруг воскресают в ней, и она лишь переносит вес на ту ногу, которая выдвинута за жёлтую полосу. Может, ещё шаг?.. В этот момент прибывает поезд. От его стремительного бега волосы Юнь Цзинь взметаются, радостно и своевольно выбиваясь из-под шарфа в поисках лохматой и безобразной свободы. Девушка тут же хватается за берет, чтобы его тоже не унесло потоком ветра, и щурится, ощущая, как влага собирается в уголках глаз. Люди с платформы начинают выстраиваться у входа в вагон, и когда двери распахиваются, девушка входит вместе с ними. Всё, что бурлило в ней минуту назад, тонет в общем монотонном равнодушии и скуке. Она садится подальше от всех, в самом конце вагона, где с каждой стороны всегда расположены лишь два сидения. Рядом с ней усаживается какая-то бабушка, но Юнь Цзинь не испытывает к ней никакого интереса. Она слишком устала, чтобы улыбаться даже глазами. И пусть её сочтут неописуемой грубиянкой, мама не видит. А Юнь Цзинь сейчас всё равно. Она лишь механически кивает и снова начинает искать наушники. И когда они, наконец, выскакивают со дна сумки, мир уплывает из-под ног и остаётся где-то за хвостом поезда. Юнь Цзинь затыкает уши, включает тихую песню о большой рыбе и позволяет ей проскользнуть в уши. Мыслям немного щекотно от нежности слов. За музыкой Юнь Цзинь почти не слышит, что происходит вокруг, но вдруг по закрытым векам бьёт внезапная вспышка света. Девушка раскрывает глаза. Оказывается, что вагон вырвался из тоннеля и теперь стоит на платформе наземной станции, за окнами которой всё кажется ярко-рыжим и тёплым, как бродячий кот, который никогда не даётся в руки. Только смотри. Но чья-то фигура загораживает обзор. На фоне яркой листвы она выглядит мрачно и сутуло, растрёпано. Устало. Как, наверное, и сама Юнь Цзинь. Из-за яркого света и не привыкших к нему глаз, не получается рассмотреть лицо этого человека, а вагон уже снова срывается с места. А, впрочем, в этом нет никакого смысла. Люди из метро всегда забываются. Юнь Цзинь снова закрывает глаза и уходит мыслями в себя. На следующей станции ей вдруг приходит сообщение от одноклассника с вопросом о домашней работе, и приходится написать ответ. И в этот момент, когда взгляд опускается на засветившийся экран телефона, он случайно цепляется за обувь человека, сидящего напротив Юнь Цзинь. Высокие чёрные ботинки со шнуровкой и на толстой грубой подошве. Произведение искусства. Они скучающе поблескивают под тусклым освещением вагона, и, кажется, подмигивают Юнь Цзинь. Шнурки, толстые и маслянистые, как змеи, спутываются в узлах вокруг тонких икр своей хозяйки. Внутренние стороны носков чуть сбиты, видимо, из-за лёгкой косолапости хозяина. И всё-таки они выглядят великолепно. Юнь Цзинь смотрит на них заворожённо, едва дыша. На фоне этих гигантов её собственные туфли выглядят, хоть и интеллигентно, но жалко и незначительно. Слабо. Из головы девочки сразу вылетают все мысли, которые не касаются обуви напротив. Одна давно засматривалась на подобные модели, но никак не могла найти тех самых, идеальных. И вот, в метро, они нашли её сами. Такие, наверное, стоят немало, но что толку в таких вопросах? Ей никогда в жизни не разрешат надеть подобную обувь. Даже если она будет ходить в них только по дому, вероятность всё равно крайне мала. Юнь Цзинь прекрасно знает предпочтения матери, и ей остаётся только молча смотреть на ботинки как на что-то недосягаемое, но манящее. Девушка, которая их носит, наверное, и подумать не может, что простая обувь делает её счастливее, чем единственную наследницу семьи Юнь. Однако когда Юнь Цзинь из любопытства поднимает глаза на обладательницу ботинок, чужое лицо не кажется ей слишком счастливым. Его так же наполовину прикрывает чёрная медицинская маска, но даже по опущенным глазам, свисающим из-под кепки грязным волосам и сведённым бровям понятно, что день этой девушки тоже прошёл не идеально. Но Юнь Цзинь почему-то не может отвести взгляда. Она пробегается глазами по девушке ещё пару раз, и в груди что-то щёлкает. Красивая. Это всегда приходит к ней случайно и совершенно необъяснимо. Однако куда интереснее то, что эта мысль – вполне конкретная и короткая – при всей своей простоте для девушки всегда значила куда больше, чем просто положительная оценка внешности. Пока Юнь Цзинь лишь смутно догадывалась об этом, но из раза в раз никак не могла понять то значение, которое для неё казалось дополнительным, но по сути своей являлось самым важным. Как бы там ни было, в данный конкретный момент, в Юнь Цзинь загорается красная кнопка, отблески сияния которой тут же бросаются ей в щёки. Она никак не может отвести взгляда от смуглых щёк, кучи серёжек на слегка оттопыренных из-за кепки ушах, странной надписи на кожаной куртке, узких черных джинсов и, конечно, ботинок. Всё это так странно, ведь Юнь Цзинь не привыкла пялиться на людей, но всё-таки… Девушка не замечает направленного на себя взгляда и просто листает что-то в телефоне, а Юнь Цзинь вся напряжённо подрагивает в попытках опустить глаза. Один раз ей это даже удаётся, но затем взгляд снова подскакивает, чтобы уставиться на чёрные гладкие волосы, в которые закралось очень модное сейчас цветное мелирование. Оранжевое, как осень. Юнь Цзинь всегда понимала, что мало кому идёт настолько контрастное, как было у этой девушки, но сейчас оно казалось ей более чем подходящим. Красивая. Что в ней такого? Не совсем ухоженная, футболка и куртка дешёвые, джинсы заношенные. Лицо открыто наполовину, но не сказать, что в нём есть что-то примечательное, если не считать пирсинга. Небольшой прыщик на щеке и над бровью. Чем восхищаться? Юнь Цзинь не знает. И всё-таки… Красивая. Вдруг веки девушки напротив вздрагивают, и она поднимает глаза, но Юнь Цзинь успевает опустить свои в пол и повыше натянуть маску, чтобы не было заметно, как она покраснела. Наверное, со стороны она выглядит очень смешно, потому что просто сидит и пялится в пол, но когда она пытается поднять глаза снова, оказывается, что девушка всё ещё смотрит на неё. И Юнь Цзинь снова возвращается к рассматриванию носков собственных туфель. Она готова умереть от стыда. Но что в этом такого? Эта внезапная мысль появляется у неё в голове, как крючок, за который тут же начинают цепляться мальки-мысли. Ничего такого. Просто смотрит. Может, даже лучше будет, если они пересекутся взглядами. Она ведь может улыбнуться этой девушке, а та сделает это в ответ, и тогда... Что тогда? Юнь Цзинь заговорит с ней? Нет, это невозможно… Но всё-таки. Вот уже три станции она поглядывает украдкой, и каждый раз, когда вагон останавливается, испуганно наблюдает за девушкой, боясь, что она встанет и выйдет. А что если и правда встанет и выйдет? Сейчас. Но нет. Она всё ещё сидит, переключает музыку в телефоне и потирает уголок глаза, размазывая осыпавшуюся тушь. Разве не странно вот так пялиться на человека в метро? Вдруг ему неприятно? Это ведь похоже на начало тех ужасных историй о домогательствах в общественном транспорте, которые постоянно слышишь от девушек. Неужели Юнь Цзинь тоже начинающая домогательница? Это ужасно. Нужно немедленно прекратить! Но… Красивая. Безумно, необъяснимо, просто. Красивая. Юнь Цзинь слышит, как стучит в ушах кровь, когда объявляют, что её станция следующая. И что же делать? Спросить? Проехаться до той, на которой сойдёт она? Нет, это глупость. Такая глупость. Ни за что. Так ещё больше похоже на домогательство. Или стоит познакомиться?.. Да и в конце концов, зачем ей это? Ладно. Только если эта девушка выйдет на той же станции, что и Юнь Цзинь. Вероятность крайне мала, но поэтому она и выбирает именно это условие для пугающего знакомства. Вагон замедляет ход, но девушка напротив продолжает сидеть, а Юнь Цзинь встаёт с тяжёлым вздохом. Они не выходят вместе. Вот так всегда. У неё постоянно не хватает смелости ни на возражение матери, ни на знакомство с девушками, хотя они, кажется, нравятся ей куда больше мальчиков. С ним легче общаться, и у них всегда тёплые мягкие руки. Возможно, когда-нибудь она обязательно… И вдруг лёгкий апельсиновый запах касается её ноздрей, а грустно опущенную руку задевают чужие обветренные костяшки. Двери открываются, и девушка в кепке резким шагом выходит из вагона. Юнь Цзинь испуганно дёргается в сторону и прижимает кисть к маске, будто её рассекли ножом, а она хочет прикрыть рану губами. Они действительно выходят на одной станции. «Осторожно, двери закрываются». Юнь Цзинь успевает выскочить из вагона в последний момент и тут же бросается в поток людей на лестнице, спеша и толкаясь, совсем не как наследница фамилии «Юнь». И плевать, если кто-то смотрит. Та самая кепка мелькает где-то впереди, и девушка ускоряется, но… Получается, она теперь ещё и преследовательница. И что она скажет ей, если догонит? И в конце концов, не могут же они пойти в один выход. Но когда Юнь Цзинь проходит в ворота с цифрой «3», кепка всё ещё видна. Но не могут же они повернуть в одну и ту же сторону к выходу на улице! Но людей становится меньше, и Юнь Цзинь прекрасно видит перед собой ссутуленную спину в кожанке. Ей не смешно, хотя, скорее всего, на сегодня судьба истратила на неё одну все свои шутки. Как быть? Она нервно кусает губы, глядя в спину перед собой. С одной стороны, жутко стыдно и неловко. Да и что говорить? Но с другой, она ведь пошла на сделку с судьбой, и вот, проиграла. Значит ей нужно стать смелее. – Простите, – она аккуратно касается плеча девушки, и тут же одёргивает руку, испуганная собственной смелостью. Девушка сразу останавливается, вопросительно смотрит на неё, затем на её руки и оглядывается кругом, будто она могла что-то потерять, и её остановили, чтобы вернуть пропажу. – Да? Её голос низковат: явно из-за усталости. Но она, очевидно, старается говорить мягко и вежливо. – Простите, что беспокою, – продолжает Юнь Цзинь, потирая запястье. – Просто я хотела сказать, что… Что… Юнь Цзинь запинается, а девушка хмурится, начиная думать, что её хотят обмануть или просто отнять время ради какого-то тупого ролика в Интернет или чего-то в этом духе. – Хотела сказать, что Вы очень, просто безумно, красивая, – произносит Юнь Цзинь на выдохе. – И пожелать Вам хорошего дня. Брови незнакомки тут же расходится, и её взгляд становится тёплым, почти влажным. Они вдруг одновременно делают шаг и дальше идут уже рядом. Ботинок в туфлю. – Ох, спасибо, это так приятно, – неловко начинает девушка и касается мочки уха кончиками пальцев. – Не знаю даже, как на такое реагировать, ха-ха…Никогда не сталкивалась. Если честно, у меня был просто ужасный день, а тут ты… Мне так приятно. Наверное, ты мне попалась, чтобы я не вешала нос. – Не нужно, – бросает Юнь Цзинь, воодушевлённая собственным успехом. – Я не знаю, что у тебя случилось, но в жизни всегда бывают тяжёлые дни, чтобы на их фоне мы начали замечать что-то светлое. – Да уж, – девушка смотрит на Юнь Цзинь, как на младшеклассницу. – Тебя я заметила ещё в вагоне. У тебя такой яркий макияж. Очень круто. Юнь Цзинь вдруг понимает, что не смыла репетиционный макияж, и густо краснеет. Но в этот момент они оказываются снаружи, и она ничего не успевает сказать. – Мне направо. – Мне туда, – кивает Юнь Цзинь в противоположную сторону. – Тогда… Пока? – Пока. Удачи! И они действительно расходятся в разные стороны. Через метров сто Юнь Цзинь вдруг понимает, что это глупо, что стоило хотя бы взять её номер или угостить кофе поблизости, ещё раз сказать, что всё будет хорошо, у неё, у них, или… Она не успевает придумать новый вариант и бросается назад. Но выход метро выходит на перекрёсток, и там бурлит людской поток, в котором уже больше не видно ни искрящихся охровых глаз, ни кепки, ни удивительно удачного мелирования. Её не осталось. Ни запаха, ни звука, ни тени. Юнь Цзинь ощущает, как реальность больно бьёт по голове, и, почти задыхаясь, ещё раз осматривается кругом. Люди, люди, люди, но человека нет. Она прижимает левую руку к груди, бросается налево, направо, заглядывает в кофейни и магазинчики, кружится у большого и высокого здания отеля, но всё оказывается тщетно. Она растворилась, будто её никогда и не было. «Видение?». Так начинается запись в ежедневнике Юнь Цзинь в это день. 16 октября. Видение? Очень похоже на то. Сегодня я встретила очень милую и красивую девушку в метро и не побоялась заговорить с ней. Это было не так страшно, как я думала. Но я не смогла взять её номер из-за того, что… Я не знаю причины. Продолжу ездить в этом вагоне и выходить в эту сторону. Может, получится её снова встретить. Ведь сегодня наша дорога совпала трижды. Может, совпадёт ещё раз? На репетициях всё так же.
Примечания:
Здравствуйте, дорогие читатели!
Рада объявить о начале публикации моего сборника. Игра начинается, и я надеюсь, что всем нам будет весело.
Скажите, а играли ли Вы в прятки? Больше любили прятаться или искать? Была ли система "застукивания"? Мне интересно абсолютно всё, так что не стесняйтесь рассказывать. Это только порадует меня.
Встретимся во второй части!
