Игры для детей

– Остановите здесь, пожалуйста, – тихо прошу я и хватаюсь за ручку дверцы так, будто хочу прямо сейчас распахнуть её и выпрыгнуть из машины. Что это со мной?.. Я ведь всегда умела ждать. – Вам что-то не понравилось? – тут же обеспокоенно спрашивает таксист и немного поворачивает голову ко мне, но его глаза всё ещё продолжают следить за дорогой. Облегчённый выдох обжигает мои слегка искусанные губы. Всё-таки чудесно, что мне попался такой ответственный человек: я бы не хотела, чтобы он или кто-либо ещё сейчас смотрел на меня. Мне бы наверняка стало стыдно. В полупрозрачном отражении на стекле дверцы виднеется какая-то сумасшедшая старуха с горящими глазами и разбитыми остатками праздничной укладки. – Нет, всё в порядке. Просто хочу пройтись. Я немного хмурюсь и спрашиваю себя, действительно ли это так. Ответ не приходит даже через минуту. Единственное, что мне удаётся отыскать у себя в голове, – какое-то странное ощущение, будто бы там, на тротуаре среди людей, где все смотрят, но никто не видит, мне станет легче, чем здесь, в просторном и чистом салоне такси. И это после нескольких часов среди надушенных и образованных людей… Странно. Но всё-таки мне почему-то очень неприятно оставаться в машине. В салоне слишком тихо... Даже радио молчит. – Как скажете. Когда такси останавливается, я натягиваю маску поближе к слезницам и выскакиваю из машины, нарочно оставив после себя на сиденье ровно сложенную купюру. Возможно, так я откупаюсь за собственную грубость, ведь таксист мне попался очень приятный. Надеюсь, он купит на эти деньги подарок для собственной дочери, фотография которой то и дело высвечивалась на экране его телефона. Надеюсь, он её по-настоящему любит. Если любит, то потратит на неё. И вот наконец улица, но ни пешеходы, ни стук каблуков о тротуар, ни запах духов спешащих куда-то женщин не дают мне ничего из того, что я хотела найти, когда смотрела на мир из-за стекла автомобиля. Такое глупое юношеское чувство – прямо в груди, щемит под рёбрами. Я знаю, куда иду, но мне почему-то кажется, что я что-то теряю по пути, и поэтому тоскую. А на самом-то деле всё так прозаично… Наверное, дело в шампанском. Не стоило его пить, пусть даже отказ мог показаться директору театра невежливым. Мой статус уже, наверное, позволяет мне быть невежливой время от времени. В отеле по-настоящему милая женщина провожает меня до комнаты. Однако очень быстро глубоко внутри появляется сильное желание, чтобы она наконец уже ушла и оставила меня одну. Как быстро мне надоели люди… А как рвалась к ним! Когда же дверь за моей спиной закрывается, мне хочется упасть на мягкий ковролин. И он бы впитал меня, как какую-то пыль, как часть себя, и вот тогда бы, тогда… Что? – Госпожа Юнь, Вы думаете о каких-то глупостях, – тихо укоряю я себя вслух, и в этот момент мой голос звучит точь-в-точь, как у матери. Я вздыхаю, сбрасываю одну туфлю, отпихиваю её в сторону, чтобы она потом не споткнулась, и шагаю к огромному панорамному окну, по пути избавляясь от второй. И от платья. Номер находится так высоко, что вряд ли кто-то меня увидит. Да и если увидит, то… Нет, всё-таки вряд ли такое возможно. Тем более никто не знает, кто я. Хотя почему же? Та девушка, что меня провожала, знает. Я – адвокат госпожи Синь, мадам Ли Чжи. – Ли Чжи, – произношу я одними губами. Мне хочется улыбнуться, будто бы сама мысль о другой, выдуманной, но такой приятной жизни радует меня. Я сажусь на краешек кровати, подпираю подбородок ладонью и мечтательно прикрываю глаза. Но ничего, кроме имени, не возникает в ней. Ли Чжи, адвокат госпожи Синь. Интересно, зачем ей понадобился такой роскошный номер? Здесь хочется удавиться от одного взгляда на завитки на обоях и красную обивку кресел. Это очень странно. Раньше у неё никогда не было тяги к подобному. Обычно такое устраивают, когда хотят расстаться или сделать предложение. К сожалению, в нашем случае невозможно ни первое, ни второе. Нельзя расстаться, если вы не вместе. Нельзя сделать предложение, если... Просто нельзя. Наверное, ей просто захотелось романтики. Всё-таки иногда на неё находит подобное. Глупости. Я невольно улыбаюсь, думая, какие же это в самом деле глупости. Иногда мы действительно ведём себя, как дети. Кровать мягкая, а вокруг так глухо и тихо, что невольно находит сон. Руки немного замёрзли после прогулки по тротуару, а теперь их так приятно щиплет, что я невольно прикусываю кончик указательного пальца. От тёплого дыхания его щиплет ещё больше, но я тут же немного смущённо вынимаю его изо рта. Думаю, как ребёнок, веду себя, как ребёнок… Что бы сказала?.. Нет, глупости. Её здесь нет. Надо перестать о ней думать. Стараясь выбросить неприятные мысли из головы, я отыскиваю взглядом часы на прикроватной тумбочке, и понимаю, что придётся ещё подождать. Концерт кончается не раньше двух, а ей ещё нужно приехать. Наверняка как назло ещё будут пробки, красные светофоры, медленные пешеходы… Вдруг город за окном становится мне противен и до боли в груди враждебен, и я с отчаянием хватаюсь за пульт управления и зажимаю кнопку. Шторы начинают медленно съезжаться, но в последний момент я робею и оставляю небольшую щель между ними. Я ненавижу город, но всё-таки оставаться здесь без него – совсем-совсем одной – так страшно… Так страшно… Мне хочется плакать. Как жаль, что люди из нашей семьи этого не умеют. И всё-таки что за дурацкие перепады настроения? Я так устала от них, от людей, от самой себя. Мне тошно, бесконечно тошно, но я ничего не могу поделать ни с собой, ни с ними. Она бы смогла. Она умеет менять мир. Я могу только подчиняться. Обессиленная, я заваливаюсь на бок и сквозь дрожащие и переливающиеся тени ресниц смотрю на то, как миллионами разноцветных глаз на меня сквозь шторы отеля смотрит мир. Как многоглазые ангелы из священных писаний. А на что тогда похож Бог? Или нет, не так. Что тогда похоже на Бога?.. На этой мысли моё сознание расплывается кляксой, и я проваливаюсь в разноцветное болото игрищ моего подсознания. Мне кажется, что я снова на сцене, но там всё идёт так, как надо. Там всё всегда идёт так, как надо. Я помню движения, и колокольчики гармонично переливаются у самых ушей: – Да, ты всё делаешь правильно. Ты всё делаешь так, как надо. Ты всё делаешь так, как должно. Я не хочу их слушать, но привычка ориентироваться на их звон не позволяет мне отстраниться и потерять ритм. Но вдруг на последнем шаге из серии перед танцем с копьём, сцена проваливается и тревожный звон колокольчиков сменяется звоном бокалов. – Мисс Юнь, Вы сегодня бесподобны. Мой сын смотрел на Вас, не закрывая рта! – Мисс Юнь, как хорошо, что нам удалось прийти посмотреть на Вас и Вашу труппу. Как радостно, что вы переняли мастерство своей матери и развиваете его. – Мисс Юнь, Вы бесподобны! Не пожелаете ли принять участие в рекламной кампании нашего косметического бренда? Лиц нет. Всё смазано, стёрто, будто линии мягкого карандаша растащили по бумаге плохим ластиком. У меня сжимается горло от тошноты. Такое ощущение, будто на меня напала морская болезнь. В груди и животе так пусто и глухо, что кажется, будто сейчас-то меня уж точно перервёт пополам. Я куда-то бегу, бегу, в вокруг всё те же оклики, и вдруг… Мне кажется, я чувствую её запах. Он обволакивает меня теплым коконом, а потом из ниоткуда появляются её руки, обхватывающие мои дрожащие плечи. Звон и крик сменяется тихим напевом у самого уха. – Я так соскучилась. Забери меня, забери, прошу меня, – бормочу я, силясь обернуться, чтобы увидеть её лицо, но у меня никак не получается. – Но здесь никого нет, милая. – Умоляю, умоляю… Забери меня… Забери от… от… – я, кажется, рыдаю, – от себя. И тут я просыпаюсь. Её запах всё ещё окружает меня. Он такой сильный, что мне хочется рвать и метать из-за того, что это просто иллюзия, остаток сна, но… Тут я понимаю, что запах реален, и идёт от овчины на вороте куртки, накинутой на меня. Ваниль перебивается свежим и сильным запахом сигарет. Как долго я спала?! Я подскакиваю, озираюсь кругом и тут же нахожу её, стоящую у минибара в тёплом свете лампы со стаканом в руке. У неё чуть мокрые кончики растрёпанных после испорченной укладки волос, а полотенце повязано вокруг бёдер немного наискось. Мягкая кофейная тень очерчивает её небольшую грудь, но взгляд на неё уже давно не смущает меня. Я молча восхищаюсь ей. Красивая. – Туки-тук, – говорит она, будто бы запоздало извиняясь за вторжение. – Ты такая красивая, когда спишь, – вдруг тихо говорит она. – Ты тогда не хмуришься и выглядишь совсем как девочка. Она отпивает что-то из стакана и слегка смущённо улыбается. Мне становится неловко продолжать сверлить её взглядом, и я оглядываюсь на часы. –Ты сегодня рано… – Мы закончили пораньше. – Вы никогда не заканчиваете пораньше. – Давай представим, что сегодня так и случилось. – Всё хорошо? – настороженно спрашиваю я. – Конечно. Я же здесь. И ты здесь. А больше – ни-ко-го. Это лучшее из того, что могло случиться. Она отставляет стакан и забирается на кровать позади меня. – Что-то снилось? – спрашивает она будничным и чуть осевшим голосом, откидывая с моего плеча прядь волос. – Ты. И выступление, – отвечаю я честно. – А что первым? Я решаю промолчать, но ей, наверное, не очень нужен мой ответ. Скорее всего, она догадывается, и принимает этот факт. Она зарывается носом между воротом куртки и изгибом моего плеча, а её руки обхватывают меня вокруг талии. У неё они мягкие и тёплые, как ни у кого другого. Я начинаю таять от теплоты, которая исходит от её голой кожи и которую с такой охотой впитывает моя, но вдруг её пальцы касаются маленькой складки кожи чуть ниже пупка, и я вздрагиваю, моментально напрягаясь, и убирая её руки с моего живота. Это рефлекс. – Юнь-Юнь… – ласково, но серьёзно говорит она, и я чувствую, что она немного хмурится. – Здесь не место твоей маменьке и тем комплексам, что она тебе навязала. Здесь только ты и я, слышишь? Это твоё тело, и с ним всё в порядке. А я люблю тебя, и эту складочку, и этот бугорок, и даже шрам от велосипеда у тебя на щиколотке. Да-да, тот самый, который ты постоянно замазываешь тональником, даже если идёшь куда-то в штанах или плотных колготках. Она всегда так легко говорит, что любит меня, а у меня каждый раз пробегают мурашки по коже. Для меня это так странно. Не слышать в ответ, не воспринимать, как этикетную фразу, а просто слышать от человека в тот момент, когда не ждёшь. Она отодвигается к спинке кровати, и раскрывает руки. – Иди сюда, дурочка. Я улыбаюсь, чувствуя себя, пожалуй, счастливой. – Ты единственная, кто смеет меня так называть. – Могу быть официальнее. Прошу ко мне, мисс дурочка, – шутливо произносит она. От неловкости не остаётся и следа, и я на четвереньках подползаю к ней, чтобы в её объятьях стать такой маленькой-маленькой, какой, наверное, не была никогда. – Зачем тебе вдруг понадобилось снимать такой шикарный номер? – спустя какое-то время спрашиваю я. – Я тут уже останавливалась. Он мне нравится. – Тебе? Такое? Я хорошо её знаю, и поэтому не верю. – Да, – она пожимает плечами и кивает в сторону окна. – Тут хороший вид. – Как по мне, удручающий. – Дай-ка я тебе кое-что покажу. Она одной рукой нашаривает в складках простыни пульт, нажимает на кнопку и шторы ползут в разные стороны. Но горд за ними всё такой же, как и тот, что я видела, когда только пришла сюда. Ничего интересного. Но, может, она покажет мне… – И что в нём такого? – Подожди немного. Я жду, наивно предвкушая какое-то чудо, а за окном всё лишь глупо мигает и переливается. Салон, какие-то бренды, лица – и вдруг на огромном экране появляется моё лицо. Я с улыбкой держу в руках баночку пудры, дую на подушечку. Всего пара коротких мгновений славы, и через мгновение уже другая модель сменяет меня на экране. Настоящая я в этот момент вдруг чувствует, как к щекам приливает румянец. – Так поэтому ты?.. – Так ты будто бы чуть-чуть ближе. Фактически это действительно так. Театр немного дальше, чем это здание. – Неоправданные траты… – Я так не думаю. – Дурочка. – С тобой сложно оставаться в своём уме. Я целую её, чтобы не позволить сказать что-то ещё более ужасное. Она, впрочем, не против. У неё всегда короткие ногти, и, даже когда она сжимает мои бёдра, подтягивая поближе к себе, мне не больно. С ней мне не бывает больно. Даже тогда, когда всё случилось в первый раз и мы обе были слишком неловкими, нетерпеливыми и порывистыми, боли не было. Каждый раз, когда я думаю, что именно имею в виду под «болью» в таких случаях, мне становится не по себе, потому что я привыкла для всего находить определение. Но всё, что связано с ней, слишком иллюзорно для моей точности. Но не так важно, думаю ли я о боли физической или психической. С ней её просто нет. С мужчинами мне становится больно ещё до того, как они ко мне прикоснутся. – Хэй, цветочек, всё окей? – она горячо бормочет, целует в лоб, и заправляет прядь волос мне за ухо. – Да, я просто… Только сейчас я понимаю, что у меня мокрые глаза, но я не хочу, чтобы она поняла меня неправильно. Не хочу сделать ей больно. – Просто я… Я так рада, что ты здесь… Она сгребает меня в охапку и утыкается лбом в изгиб шеи. Я немного наклоняю голову и через сеть выбившихся чернильных линий своих волос вижу, что она улыбается. Она улыбается… Улыбается так широко, что я вижу её кривоватый клычок. У меня что-то схлопывается в груди от вида этого неровного зуба, и я с неожиданной силой прижимаю её к себе, зарываясь пальцами в непослушные сухие волосы. – Как жаль, что мы не встретили друг друга раньше… – тихо говорит она, и её теплое дыхание щекочет мне грудь. – И что бы было в таком случае? – спрашиваю я с улыбкой. – Мы бы друг друга ни за что не отпустили. Она говорит уверенно, но мне это кажется несколько наивным. – Кто знает… – шепчу я и аккуратно целую её в макушку. Но она тут же резко поднимает голову и заглядывает мне в глаза. Мне становится немного смешно, потому что в этот момент она хмурится так, что походит на драчливого мальчишку, который сейчас полезет на меня с кулаками. – Ты думаешь иначе? – серьёзно спрашивает она. Боже, она действительно похожа на какую-то школьную задиру в этот момент. Один в один. Я знаю, что другие считают Синь Янь очень пугающей, когда она злится или упрямится, но для меня она всегда в таких ситуациях становится похожей на ребёнка. Или на маленького лохматого бычка, который хочет пободаться. Несмотря на оживлённость выступлений, зависимость от рок-н-ролла и внешнюю хаотичность жизни, она куда более расслабленная и спокойная, нежели я. Она не сдерживает эмоции, не копит их, и поэтому в ней нет той взрывной энергии, которая выходит из людей, накапливающих в себе каждое невысказанное слово. Я редко видела Синь Янь по-настоящему злой. Наверное, это было только один раз, когда она разбиралась с фанатскими домогательствами в адрес их басистки. В основном она лишь упрямится и слегка бунтует. Я не так часто могу быть этому свидетелем, но, если удаётся застать её в такие моменты, мне становится бесконечно мило на неё смотреть, и я никак не могу удержаться от лёгкого поцелуя в лоб. И в этот раз не смогла. – Мы даже сейчас друг друга отпускаем. Каждый раз, Янь-Янь, каждый раз. – Что ты имеешь в виду?.. – Мы одновременно вместе и одновременно порознь. Ты же не можешь игнорировать тот факт, что, с одной стороны, у тебя на коленях сейчас я, а с другой – твой адвокат Ли Чжи. А госпожа Юнь сейчас в своей квартире делает огуречную маску для лица после удачного выступления и банкета. – Но это же просто легенда. На самом деле, реально то, что происходит с нами сейчас, то, что я люблю тебя. – Я тоже люблю тебя. И ты это знаешь, но она, – я указала рукой на экран снаружи, где снова высветилось моё лицо, – любить тебя не может, не имеет права, не должна. И дело в том, что мне большую часть времени приходится быть ей. Её глаза в одно мгновение теряют весь блеск, и она прикусывает нижнюю губу, видимо, усиленно размышляя о том, что можно мне противопоставить. Я вздохнула, взяла пульт, нажала кнопку – и шторы сомкнулись, отгородив нас от города. – Иди сюда, – ласково зову я, чтобы разрядить обстановку, и приподнимаю её лицо за подбородок. – Но я уже здесь, – с вялой улыбкой отвечает она и поднимает на меня глаза. – Нет, не здесь. – Слушай, мы же можем уехать. – Я слышу эту фразу от тебя уже около восьми лет, но мы всё ещё здесь. Потому что не можем. И ты это знаешь. – Я люблю тебя. Она произносит эту фразу так, будто любовь – это какой-то щит, который может уберечь и отгородить нас от жестоких фактов, бесцеремонно забравшихся в нашу постель. – Я тоже люблю тебя. Я говорю это, потому что мне больше нечем её утешить. – Мне нужно в душ, – добавляю я и целую её в лоб, будто на прощание. – Останься. – Это всего лишь душ. – Останься. Я не могу ей противиться. – Пять минут. Пять минут растягиваются в десять, пятнадцать, тридцать, час… Мы больше не говорим, а лишь лежим, обнимаясь и изредка прикасаясь друг к другу, будто бы сомневаемся в реальности происходящего. Наконец она засыпает, и я выскальзываю из постели, чтобы принять душ. Когда я возвращаюсь, она всё ещё спит, зарывшись в одеяло с головой. За окном шумит дождь. Я аккуратно забираюсь в постель, и сиротливо укрываюсь оставшимся мне уголком. И вдруг она, как странный одеяльный монстр, накрывает меня своей рукой-крылом и забирает к себе, в теплую темноту. Её губы легко находят моё плечо, и она закидывает мою ногу себе на бок, чтобы затем прижать бедро ко мне и пару раз нетерпеливо провести им, помогая себе рукой, сжимающей мои ягодицы. Я порывисто выдыхаю, и у меня в ушах что-то щёлкает, будто бы мы две детали, которые наконец соединились. Мы сталкиваемся носами, когда ищем в темноте лица друг друга в общем желании поцеловаться. Она целует всегда вкрадчиво, мелкими шажками углубляя поцелуй, а мне всегда её мало. Она постоянно говорит мне, что я нетерпеливая и жадная. И только ей позволено так говорить. Я скольжу кистью между её аккуратных грудей, по напряженному животу, а она улыбается мне в губы. Снова хочет сказать, что я нетерпелива, я чувствую это. Впрочем, возможно и так. Но она ускользает на миг, чтобы вытащить из сумки у кровати смазку и презервативы для пальцев. – Нам же не по пятнадцать, – шепчет она укоряюще. Мне нечего ей возразить, и я забираю тюбик и упаковки у неё из рук. Всё продолжается. Это кончается уже под утро, хотя я не уверена, что можно говорить о конце относительно секса между женщинами. Мне всегда нравилась эта его черта, ведь это было похоже на произвольную музыкальную композицию. Есть паузы, несколько крещендо, разнобойные миноры и мажоры. Никаких сухих и банальных сценариев, где ты должна просто отыграть свою роль и пойти спать. Мы с Синь Янь всегда спим мало, как бы пошло это ни звучало. Наутро красимся, сидя друг напротив друга и спутавшись ногами, а потом уходим. Поодиночке или вместе – всегда по-разному. Как пожелает душа. В такие моменты, я очень рада, что придумали парики и больничные маски, а Синь Янь не так популярна, чтобы её стерегли у отелей всякие неусыпные журналисты. Когда она сажает меня в такси, у неё в глазах настоящая осень, хоть она и храбрится. Никто из нас не знает, когда мы увидимся в следующий раз. У каждой свои даты, и они очень редко совпадают. Одними губами она произносит «я люблю тебя», а я надеюсь на то, что многочисленные слова о выразительности моих глаз правдивы, ведь под маской не видно, как мои губы повторяют вслед за ней те же движения. Таксист не чувствует романтики, и без лишних церемоний трогается с места, как только Синь Янь захлопывает дверь салона. – Куда? Этот куда грубее, чем тот, что вёз меня вчера. Интересно, что стоит у него на экране блокировки? – В театр семьи Юнь, – задумчиво отвечаю я. – Простите, а Вы случайно не госпожа Юнь Цзинь?.. – Мне многие говорят, что мы похожи, но это не так. Я всего лишь адвокат. И лучше бы Вам следить за дорогой, если не хотите поменяться ролями клиентов. – Простите. Поездка продолжается в тишине. Я закрывают глаза, откинувшись на кресле. Судя по навигатору, до театра ехать около двадцати минут, и я с благодарностью принимаю время, когда я могу быть ещё не госпожой Юнь, но уже не адвокатом Ли Чжи. И эти двадцать минут я буду любить всем сердцем. 20, 19, 18, 17...