Детям нашим много ль надо?

Дверь моей комнаты не их тех, что можно высадить с полпинка. Она дубовая, окована сталью, а в щель у косяка даже лезвие ножа не просунешь. Замок дварфы делали, без родного ключа не откроешь… Вот только родной ключ сейчас поворачивается в скважине с противоположной от меня стороны. А я сижу на кровати, глотая злые слёзы. - Ты ещё благодарить меня будешь! - орёт батя из-за двери. Батя-батя, ну почему ты со мной так? Глаза снова набухают слезами, я хватаю подушку и закусываю угол, чтобы не сорваться в рыдания. Какая-нибудь прекрасная дева из рыцарского романа на моём месте вылезла бы из окна, умыкнула коня из отцовской конюшни и ринулась вперёд, за своей звездой. Но жизнь – не роман, и у меня под окном растёт не раскидистый вяз, по ветвям которого книжная героиня выбирается на волю, а очень красивый, ухоженный, но совершенно не подходящий для этого дела шиповник. Вот и что мне теперь делать? «Выждать». Пока я буду ждать, Борислава женят! «До темноты подожди, дурында!» Память предков, ты чего обзываешься? «Зато слёзки высохли». Память предков проснулась во мне буквально на днях. Как я догадалась, что это не просто внутренний голос? Так она песни поёт. Песни старинные, я таких не слышала. И поболтать с ней можно, вот как сейчас. Если кто думает, что у меня мозги вытекли, то пусть думает, я не запрещаю. На самом деле память предков у шаманов часто просыпается. А меня тётка Орина учила, и её духи на мой зов приходят. Говорят, я забавная и со мной не соскучишься. Тётка Орина – ветеран Третьей Асурской. Её отряд весь погиб, вот она их духов и прибрала, чтобы неприкаянными не шлялись. У орков с посмертием сложно, там какие-то условия надо выполнить, чтобы на перерождение уйти. Тётка Орина мне честно пыталась объяснить, но я не поняла. Эй, Память предков, а что ночью-то будет? «А что у тебя к ножке кровати примотано?» Хочется постучать себя по лбу. Память предков права, я – дурында. Мне было восемь лет, когда папа торжественно вручил мне ключик от подземного хода. С наказом: «Носи на шее и никогда не снимай!» Дверь мне, кстати, поставили тогда же. Чтобы, если на дом нападут, я могла запереться и сбежать подземным ходом. Времена были такие, Третья Асурская хоть и закончилась, но банды гуляли у самых границ. Пару лет спустя жизнь вошла в мирную колею, разбойников частично перестреляли, частично перевешали, и батя попытался забрать ключ обратно. Как же! Не на такую напал! По окончании получасового «допроса» батя добился от хлюпающей носом меня, что ключ я потеряла. Ещё полгода назад, а признаться боялась. Чего боялась? Что родители заругаются. Ну, они заругались, конечно. Особенно мама. Мама у меня паладин, всю войну в Туранских пустынях… Батальон «Нагайны» - слышали о таком? Да что я ерунду несу, конечно, слышали. Про них даже иллюзион сняли, «Алые рассветы». Я смотрела, мы всей семьёй ходили. Мама говорит – там выдумки очень мало, только романтическую линию ввели и девушкам имена поменяли. Кстати, та актриса, что маму играет, очень похожа. Мама там, в фильме – лучшая подруга главной героини. Они и вправду дружили, и мама меня в её честь назвала, а где-то в Туранском ханумате растёт девочка Мирослава… *** На самом деле никакая я не память предков, у меня и детей-то не было. Я – попаданка. Та самая, от слова «попа». В книжках попаданцам как-то больше везло. Им и тело, и память, и условия… Условия у меня, прямо скажем, зашибись. Внутренний голос на птичьих правах. Управление телом могу получить, если хозяйка позволит, но не дай бог в этот момент рядом окажется какой-нибудь служитель культа! Мне крандец, девчонке моей – куча геморроя. Просветила меня, разумеется, не эта юная оторва – она сама и половины местных реалий не знает, социализация тут хромает на все четыре ноги. Поделились знаниями духи орков, которые работают на местную шаманку. Вот ещё камушек в кучку моего сомнительного попаданства: я к телу девочки цепями не прикована. Могу слетать погулять, эктоплазму размять… Другое дело, что лететь мне тут особо и некуда, разве что к оркам, когда они свободны. Мужики они славные, на самом деле, свежему собутыльнику завсегда рады, а то, что я из другого мира, их только сильнее привлекает. Я чего расскажу, они чего расскажут, песен попоём, пьянь местную попугаем… Главное – не зарываться, а то мужикам от шаманки прилетит, а мне потом стыдно будет. Моя-то шаманочка ещё не настолько опытная, чтобы понять, кто я такая. С другой стороны, пусть уж лучше памятью предков считает, чем бракованным полудухом из другой реальности. А я уж прослежу, чтобы девочка откровенных глупостей не натворила. А она уже готова. Ну, понятно, возраст такой. Шестнадцать лет… Как вспомню себя шестнадцатилетнюю, так дурно становится. Но у меня папа был мудрый и понимающий. Мог спокойно, на пальцах, разъяснить, почему переписываться с зэком – очень плохая затея. А у малявки моей папаша – дуболом армейский. Хоть и герой войны. Привык там у себя на молодёжь рявкать. Мама, правда, вменяемая, но вечно в разъездах. Вот и выдумала моя краля вечную любовь, а посоветоваться и не с кем. Батяня, вомбат, наорал и в комнате запер. Девчонка слёзы глотает и планы придумывает, а я… Я прикидываю, как бы нам выбраться из этой ситуации с наименьшими потерями. Потому что со стороны мужика тут любовью и не пахнет. *** Мой день рождения проходит тихо. Ни празднества, ни гостей. Хотя мне шестнадцать лет стукнуло. Только я, отчим и мама. Даже сестрёнок нет, они в медресе, им ещё неделю учиться. По-дурацки я родилась, по-дурацки живу… Хотя жаловаться грех. Семья у меня любящая. Отчим и раньше хорошо относился, а как мама объявила наследницей Зульфизар, так я и вовсе любимой дочкой стала. Он вообще-то славный, Фархад. Никаких там гадостей, о которых то в сказках прочтёшь, то в газетах. Разве что обнимал реже, чем родных дочерей. Но я не обижалась: они ж маленькие! Тогда я ещё не знала, думала, он мне родной папка. Это потом уж мама объяснила… Мама у меня воевала в Третью Асурскую. В пустыне, у них отряд был смешанный – люди, орки, наги, туранцы, берберы, северяне, женщины, мужчины… Мама моя – туранка, а отец был бербер. Он умер тогда. Уже почти война закончилась, а его накрыло какой-то асурской дрянью. И сгорел за неделю… Мне ещё и года не было. Мама выхаживала отца, как могла, но проклятие оказалось сильнее. Отец умер у неё на руках, перед смертью взяв клятву, что она воспитает меня подобающим образом. Не так, как у нас, а так, как у них. Из-за этой клятвы вся наша с мамой жизнь пошла наперекосяк. Крайне сложно воспитывать туранку по берберским законам. У меня не было подруг – ну, кроме сестрёнок. Да мне и некогда было. Кроме обычной учёбы – тренировки, тренировки и ещё раз тренировки. Драться на саблях меня обучал мамин сослуживец-наг. На пять лет мне подарили берберскую лошадку и стали учить ездить верхом. С восьми я ездила с мамой и её подругами на охоту. В десять у меня появился собственный ловчий сокол… Сёстры мне завидовали отчаянно: их до восьми лет вообще не подпускали к конюшням. Мой черёд завидовать настал позже, когда они одна за другой уезжали в медресе. Мне медресе не светило. Как объяснил Фархад – из-за произвола берберской прабабки, сделавшей мне женское обрезание. - Ты тогда чуть не умерла, - отчим смущённо смотрел в сторону. – Мамин отрядный лекарь спас тебя, ты истекала кровью, а потом там ещё всё загноилось… Поэтому ты так отличаешься от других девочек… Целитель прописал тебе особую диету и особые тренировки, но… Он вздохнул, всё так же не глядя мне в глаза, и продолжил: - Но твоё женское естество… с ним пока непонятно. Понятно станет годам к четырнадцати-шестнадцати. Тогда мы узнаем, проснулась в тебе женственность, или нет… Ты слушайся маму и учителей, они знают, как надо… Словом, медресе пролетело мимо, туда больных не брали. А к пятнадцати годам стало ясно, что диета и тренировки не помогли. Рядом с расцветающей Зульфизар я выглядела гаремным мальчиком. - Наследницей тебе не бывать, - со вздохом заключила мама. – Что ж, хорошо, что мы учили Зульфизар, как твою десницу… - Теперь Мир будет моей десницей? – сестра сочувственно приобняла меня за талию. - Посмотрим, - уклончиво ответила мама. – Зульфизар, иди к себе. Ляг сегодня пораньше, завтра будет церемония… А ты задержись, надо поговорить. После разговора с мамой я вернулась в свои комнаты и рыдала два часа. Вся моя жизнь рушилась. Как я раньше проклинала берберскую прабабку, так теперь я проклинала отца с его дурацкой клятвой. На мои всхлипывания пришёл Фархад и долго сидел рядом, гладя по плечу. Он-то всё знал с самого начала. - Папка, что мне теперь делать? - Мы что-нибудь придумаем. Твоя мама ведь не для того всё это затеяла, чтобы поиздеваться, правда? У нас ещё есть время… - Да? И сколько? - Год, а может быть, и больше. Хорошо, что ты телосложением пошла не в маму… - Тонкая-звонкая, да? Папка, научи меня с кинжалом, как ты умеешь… Фархад растрепал мне чёлку. - Будем учиться. И с кинжалом, и танцевать, и вышивать… - И на зурне играть? - Лучше на гитаре, - мама вошла бесшумно. – Год у нас есть, а потом… Нет, не скажу, боюсь сглазить.