the case.

Джисон вздыхает действительно громко. Он специально ведёт себя так, чтобы весь участок обратил на него внимание. Он устал, он измотан. Он хочет хорошее «дело». Потому что три дня назад шеф скинул на их отдел самое паршивое из возможных, и, естественно, никакой «висяк» за просто так с места не сдвинется - его нужно расследовать. Но кому из его коллег будет интересно заниматься рядовой пропажей подростка? — Нагуляется - вернётся, — всё, что сказал Джисону начальник перед тем, как захлопнуть дверь перед его носом. И это было так предсказуемо, что он мог бы заработать пару тысяч вон, если бы сделал ставку на его ответ. — Себя-то помнишь в его возрасте? — усмехнулся один из офицеров, Сынмин, перед которым Джисон готов был встать на колени, чтобы тот проехал с ним до дома матери пропавшего. — Я в свои тринадцать не оставлял входную дверь нараспашку, когда пытался незаметно смыться. — У них есть собака, — продолжал отмахиваться тот, — расслабься, лейтенант, — и он бы, скорее, занялся пропажей животного, чем человека. В итоге Джисону пришлось тащиться к дому потерпевшей на своих двоих, просто потому что он до сих пор не сдал на права. А потом он больше часа превышал полномочия и обнимал бедную женщину, рыдающую у него на плече, которая утверждала, что её сын никогда бы так не поступил с ней и обязательно бы вернулся уже на утро, так что с ним наверняка приключилось что-то ужасно нехорошее. Собственно, даже пообщавшись с соседями, ничего нового он так и не узнал. Все как один пожимали плечами или вспоминали, что мальчик был диковатый, необщительный, и Джисон поддакивал им, записывая каждое новое слово в блокнот, а кто-то вообще не открывал ему, кого-то не было дома, но острое чувство, идущее волнами где-то в лёгких, не давало ему покинуть это место, и хоть уже смеркалось, а к ночи он должен был вернуться в участок, чтобы забрать вещи и заполнить отчёты, он продолжал наворачивать круги по району, тревожно рассматривая обшарпанные стены домов и кусая губу, когда колено, повреждённое месяцем ранее на одной из операций, начинало пульсировать тупой болью на крутых склонах, на которые он вновь и вновь взбирался и с которых так неохотно спускался, проходя по всё тем же местам раз за разом. Но вскоре он так выдохся и отчаялся, что не нашёл ничего лучше, чем опуститься на один из бордюров у подъездной дорожки дома, из которого пропал мальчик, чтобы перевести дух и напряжённо подумать. — Дерьмо, — обречённо констатирует Хан, оттягивая пальцами кожу под глазами, когда в голову не лезет ничего, кроме опустошения. Сынмин с его грёбаной служебной машиной не согласился ехать с ним сюда, значит и забрать отсюда не приедет, поэтому звонить ему - не вариант, всё равно: либо откажет, либо вовсе не возьмёт трубку. Другие офицеры в участке заняты выуживанием из реки Хан очередного утопленника, а об инспекторе он и заикаться боится. К сожалению, инспектор Ли - единственный, кому Сынмин никогда не отказывает в просьбе побыть водителем или поработать мальчиком на побегушках, просто потому что это, блять, инспектор Ли. Сынмин, наверняка, и комиссару бы отказал, отмазавшись, как обычно, срочным вызовом в Хонгдэ или ещё чем-то, вроде мистической пропажи собаки в Итэвоне, но стоит инспектору Ли заикнуться о том, что ему сегодня не до вождения, или намекнуть, что от ежедневного высиживания на месте в не-сезон у него затекла правая ягодица, как Сынмин тут же подскакивает к нему, - если не с другого конца города, так с другого конца участка, - и выполняет всё, о чём тот попросит. Не потому, что хочет внепланового повышения или подольше поспать в очередной выходной, когда Ли, по традиции, вызывает весь отдел по какому-нибудь «срочному» вопросу типа «квартальной проверки» или «подготовки к совещанию», - спасибо, хотя бы, что не за бесплатно, а за сверхурочные, - а просто потому, что у этих двоих с первого дня выхода Сынмина на службу образовался некий «коннект», на который даже начальник при комиссаре говорил что-то вроде «спелись». И Джисон мог бы даже сказать, что ревнует, но он всё же понимает, что этот дуэт ревновать абсолютно бессмысленно, потому что их «связь» начинается и заканчивается на работе - и только. Но, наверное, он может предполагать, что у этих взаимоотношений есть свой секрет, типа обсуждения партий в падук за чашкой чая на перерыве, в то время как у его взаимоотношений с инспектором Ли никакого секрета нет и не было. Точнее, он всё же есть, но он слишком постыдный и односторонний, чтобы его можно было называть полноценным «секретом». В общем, если честно, с первого дня работы с инспектором Джисон влюбился. И влюбился он по уши. В доме через дорогу загорается свет. Всё же, теперь на улице слишком темно, чтобы продолжать сидеть на холодном бордюре в ожидании чуда. Спальный район, на вид - спокойный и тихий, будто не пропадали здесь никакие подростки, погружается во мрак. И редкие фонари загораются где-то в отдалении, очерчивая силуэты возвращающихся домой после тяжёлых трудовых будней граждан. Джисон тяжело вздыхает, но на этот раз с пониманием того, что его никто не услышит, и хлопает себя по коленям, чтобы встать и направиться к остановке. Впереди ещё три часа работы, а он тут «штаны просиживает», как выразился бы инспектор. Но встать он не успевает. Из-за поворота выезжает машина. Первое, что он видит, это яркий свет, и после яркого света он не видит уже абсолютно ничего. Колёса скрипят где-то рядом с ним, когда он шипит и растирает пальцами веки, коря себя за то, что додумался в упор смотреть на горящие фары. Он молится, чтобы не ослепнуть и поджимает ноги, чтобы колёса не наехали на него и не размазали по асфальту, когда мерное гудение мотора затихает и свет окончательно гаснет, оставляя после себя только чёрные мушки перед глазами в качестве воспоминания, и Джисон много раз моргает перед тем, как сфокусироваться на остановившейся перед ним машине. — Так и знал, что ты здесь, — говорит знакомый голос откуда-то сверху, и чужая рука высовывается из окна, оказываясь прямо перед носом лейтенанта и чем-то шурша. — Оу, — выдавливает из себя Джисон, когда вытягивает ладони, чтобы поймать ими упаковку бананового молока с трубочкой, — спасибо, — кивает он, постепенно начиная выходить из ступора, чтобы увидеть за рукой его мягкую улыбку и окончательно сбиться с толку, — инспектор, — и его сердце сжимается вместе с пальцами, от чего пакет молока опасно надувается в них. — Что, — икает он, — что вы тут делаете? Инспектор Ли всегда был добр с ним. Точнее, он всегда был добр со всеми своими подчинёнными. Он заступил на службу сразу после полицейской академии и взлетел вверх так быстро, что пришедшие с ним одногодки даже оглянуться не успели. Всё было проще простого: он был хорош во всём. Отлично сложен, мыслил быстро, работал усердно. В первый же месяц службы офицером, по слухам, поймал серийника со своей командой, и только благодаря его скрупулёзности то дело сдвинулось с мёртвой точки, хотя надежд на это не возлагал уже никто. После того случая его без вопросов повысили до полицейского, а через суету бессонных ночей и нескольких лет беспрерывной работы он уже примерял на себя костюм с новыми нашивками, занимая место ушедшего в отставку престарелого главы подразделения по уголовному розыску. Ли Минхо прошёл через огонь и воду. Вернее, не прошёл, а прорвался. Он видел многое в свои годы: и кровь, и слёзы, и жестокие убийства - бытовые и заказные. Он получал травмы и предотвращал их. Искал людей, пропавших в бегах или похищенных другими людьми. Распутывал дела, зашедшие в тупик, и находил ответы на вопросы, возникающие на ходу, чтобы не грязнуть в ложных уликах и домыслах. В общем, он был показателем того, каким должен быть хранитель правопорядка и блюститель закона, но что-то должно было подкосить его рано или поздно, сорваться на него неожиданностью, - так думали все. Абсолютно все. Но все ошибались. Джисон тайно гордился тем, что не был одним из всех. Говорили, что Минхо зачерствеет, станет твёрже. Потухнет, и угаснет. Говорили, что его огонь не будет гореть вечно. Но Джисон верил, что этого не случится. Он наблюдал, восхищался, равнялся. Инспектор Ли был его идеалом тогда и является им по сей день. Инспектор Ли красив, благороден, честен, умён и горяч, как солнце. Он сияет, как путеводная звезда. В участке, на выезде, в патрульной машине и с револьвером в руке. Он улыбается всем и каждому, хоть и засиживается допоздна и, возможно, совсем не спит ночами. Он проверяет каждую мелочь, доверяет команде и действительно любит свою работу. А Джисон любит его за это. Он клянётся, что у Минхо нет провалов и слабых мест. Он уверен, что Минхо прекрасен - от и до. И сейчас он сидит с пакетом бананового молока, которое он обожает больше всего на свете, и в очередной раз убеждается в этом. Потому что инспектор Ли помнит о нём. Знает, как Джисону важны эти внимание и забота. Однако, несмотря на всё это, Джисон трясётся, словно от холода, потому что сам он никогда бы не позвонил инспектору Ли по пустяку, а инспектор Ли сейчас, всё же, здесь. Значит, нет в этом ровно ничего хорошего. — Сынмин сказал, что ты накричал на него и ушёл к потерпевшей, хотя он собирался тебя подбросить. Джисон, который уже успел проткнуть защитную плёнку на пакетике с молоком трубочкой и сделать первый глоток, моментально давится и чувствует, что это самое молоко вот-вот пойдёт носом. — Вот же ж, — бурчит он, краснея и вытирая молоко с подбородка, — мелкий. — Я сделал вид, что поверил, — смеётся Минхо и щёлкает замком, чтобы выйти, и Джисону приходится подняться на ноги, хватаясь за вежливо протянутую ему руку, чтобы не быть убитым дверцей. И они выравниваются по росту, почти нос к носу, когда пятками Джисон остаётся на бордюре и горбит спину, чтобы поймать равновесие и не упасть в редкие колючие кусты позади себя. Инспектор Ли сегодня выглядит отпадно, - впрочем, как и всегда. Одна из причин, по которой Джисон повысился с таким удовольствием, это возможность не носить служебную форму каждый чёртов день. Гражданская одежда вызывала в людях больше доверия, хоть иногда и подводила в плане «уважения», но гораздо приятнее было не наглаживать по утрам манжеты и не выравнивать карманы. Инспектор, к слову, тоже не носил форму, но Джисон видел его в ней пару раз, и это зрелище однажды довело его до панической атаки в туалете участка, а другой раз - до влажных снов, после которых он не мог смотреть в глаза старшему целую неделю, просто потому что в его невольной фантазии этот мужчина в форме делал с ним такие вещи, о которых он бы никогда и не подумал, даже будь у него желание. Но иногда он всё-таки позволял себе засмотреться на инспектора в повседневном костюме двойке, пока тот штудировал бумажки за своим столом, и помечтать о приближающемся совещании с высшим руководством, на которое тот придёт, как полагается, при параде. Вот и сейчас Минхо одет в стандартный чёрный костюм с белой рубашкой, верхние пуговицы которой так и хочется застегнуть, чтобы людей не смущать. Но, возможно, эти пуговицы, открывающие вид на белоснежную кожу старшего, по праву можно считать одним из рабочих «приёмчиков» Минхо, которыми он убалтывает очевидцев и подозреваемых. — Как там «русалочка»? — интересуется Джисон, отвлекаясь, наконец, от навязчивых мыслей о пуговицах на рубашке главы своего подразделения, когда тот отпускает его руку и направляется к калитке дома. — В крови нашли наркотик, так что дело передали Чану, — оповещает Минхо, подзывая его к себе, — радуйся, потому что, если бы не он, на вскрытие пошёл бы именно ты. — Что? — недоумевает Хан. — Шеф и так скинул на меня пропажу мальчика. — Он уверен, что ты страдаешь хернёй вместо того, чтобы заполнять бумажки и вешать мамочке лапшу на уши, мол «найдём мы вашего сорванца» и всё в этом духе, — Минхо делает сопереживающее лицо на секунду, — он думает, что вздувшиеся животы и глина в лёгких сделают из тебя человека. — Бред, — Джисон цокает языком, хмуря брови и отвлекаясь на покосившийся забор, — так и? Зачем вы здесь? Я сделал всё, что мог. Это тупняк. Минхо, будто не слыша, открывает калитку, придерживая её и для Джисона тоже, и уверенно проходит на территорию дома. — Если бы всё было так просто, тебя бы здесь давно не было, — усмехается он. Джисон следует за ним, но менее уверенно, борясь с горечью от осознания того, что они, кажется, собираются вновь причинить бедной матери дискомфорт своим бесцельным появлением. — Я просто чувствую, что мы могли упустить что-то важное, но, — он запинается, — это всего лишь чувство. Они с инспектором останавливаются уже на крыльце, и тот оборачивается спиной к двери, окидывая Джисона проницательным, но как всегда мягким взглядом. — Тебе идёт эта укладка, знаешь? — и брови Джисона моментально взлетают вверх, а руки порываются стыдливо прикрыть голову, потому что сегодня с него сошло семь потов, а Минхо говорит ему «такое». Боже, он ведь проснулся за минуту до выхода и успел только пожевать зубную пасту вместе с тостом - о какой укладке речь? Но это, признаться, приятно и вгоняет в краску. И, возможно, разбавляет атмосферу. — Помнишь, почему тебя перевели в мой отдел? И естественно, Джисон помнит. В тот день стояла плавящая жара. Дышать было невозможно. Воздух на улице раскалился до предела. Даже деревья вяли, листья срывались с ветвей, погибая в жажде. На улице не было ни души. Даже машины не ездили. Хотя, кажется, Джисон видел парочку скорых, когда патрулировал свой район. Его напарник тогда отпросился в магазин за вентилятором и содовой, и Джисон с удовольствием отпустил его, устроившись на лавке в тени каштана. Ему было паршиво, но он должен был стараться. Все его волосы промокли, форменная рубашка липла к телу, обувь страшно натёрла ногу, но на носу висела аттестация, и он мог позволить себе всего минуту отдыха, здесь, под каштаном, у одного из жилых домов, чтобы собраться с силами и обойти ещё пару кварталов. Он честно думал, что это издевательство: пока опытные полицейские сидели в офисах или в отпусках, они, молодые и зелёные, работали на износ, чтобы к вечеру приползти в участок на ватных конечностях и отчитаться о десяти спасённых от жажды кошках, пяти переведённых через дорогу бабушках и одной оштрафованной за неправильную парковку тачке. Но сегодня, так уж вышло, в радиусе километра не наблюдалось ни кошек, ни бабушек, ни даже неправильно припаркованных тачек. Были только зной, отчаяние и разочарование в «работе мечты». Однако что-то всё же не давало Джисону с чистой совестью встать и уйти. Возможно, то, что он знал, что кондиционер в участке сломался неделю назад. Или напускное чувство долга, от правдивости которого остался лишь пепел. В одной из подворотен загремели мусорные баки, и Джисон заинтересованно обернулся. Хорошо, что ему было достаточно прогнуться в спине, чтобы увидеть, что там происходит. — Держи, — сказал взявшийся будто из ниоткуда Чонин с целым пакетом банок газировки, влажными от конденсата. Он упал на лавку рядом, тыча в колено Хана маленьким розовым вентилятором на батарейках. Но Хан уже не слушал. Именно тогда он впервые ощутил это. Что-то, что не позволило ему закрыть глаза на увиденное тогда. Это чувство было жарче пламени, охватившего Сеул в тот невыносимый день. Это чувство пылало и жгло, словно раскалённые угли. Градус этого чувства был выше того, которым брызжет Солнце. И это чувство пекло ему голову и разрывало диафрагму, когда он смотрел в подворотню. — Видишь того мужчину? — шепнул Джисон своему напарнику. Чонин замельтешил у плеча, пытаясь поймать направление его взгляда. — Где? — Там, — кивнул Джисон, наблюдая за мужчиной, который только что скинул огромный и на вид тяжелый чёрный пакет в один из баков и скрылся в подъезде через дорогу, опасливо озираясь, — вызывай подкрепление. — Зачем? Ты уверен? Хан обернулся, впиваясь глазами в смятение на лице Чонина, и Чонин заметно дёрнулся. — Кто в такую погоду выносит сраный мусор? Идём, — скомандовал он, слетая с лавки в такой скоростью, словно не терял сознание от бессилия минуту назад. Пульс в его затылке и в ушах стучал слишком громко и чётко. Чонин тихо сматерился за его спиной и оставил содовую на асфальте, но побежал следом. Они оказались у баков в мгновение ока. Метал на крышке прогнулся и звонко хлопнул, когда Джисон взялся за него, и он не ошибся - под ним лежал большой чёрный пакет, заполняя собой всё узкое пространство. — Фу, — Чонин тут же отпрыгнул в сторону, зажимая нос рукой, — как воняет! Но перед Джисоном будто стояла пелена. Он не видел и не слышал ничего вокруг, когда с трудом натягивал на руку латексную перчатку. — Хён, может, не надо? — не унимался напарник. Но Джисон не мог отступить. Поэтому он уже рвал пакет, - точнее, несколько слоёв пакетов, - придерживая бак свободной рукой. — Блять, — вдруг выругался он и отшатнулся, слово в испуге, когда пальцы порвали последний слой пластика и свободно скользнули внутрь. Ему не было страшно, несмотря на то, что его сердце пропустило удар в тот момент. — Что там? — пищал Чонин, хватаясь за рацию. Чувство, рвущее ушные перепонки и сквозящее внутри, поникло. И на замену ему не пришло ничего. Абсолютно ничего. Только пустота. И белый латекс перчатки, окрасившийся красным. — Тело, — голос Джисона охрип отчего-то, — там тело. Минхо проводит пальцами по коротко выстриженным волосам за его ухом и тепло улыбается. — Не думал, что в пакете могли оказаться рыбные потроха? Он мог вынести их посреди дня из-за жары, потому что от них воняло в квартире. — Конечно, — хмыкает Джисон, убирая от себя руку инспектора, чтобы не выдать свою дрожь под этими прикосновениями, — я знал, что это не так. — Именно поэтому я сейчас здесь, с тобой, — продолжает улыбаться Минхо, обнажая ровный ряд зубов и кошачий разрез глаз. — В следующий раз дай Сынмину хороший подзатыльник. А лучше - сразу звони мне, если меня нет в участке. — Окей, босс, — нагло и отточенно врёт Джисон, прекрасно понимая, что ни за что не подойдёт к Минхо, даже если стул под ним загорится, даже если он будет сидеть за своим столом с ног до головы облитый банановым молоком с табличкой «Возьми меня, Хан Джисон» прямо на лбу. И Минхо стучит в дверь, а Джисон комкает пустую упаковку из-под напитка и опускает её в карман.