Кто я?..

      Тишина. Как страшно. Ничего не слышу. Ничего не чувствую, кроме боли. Боли внутри. В груди, будто сердце раскололось на миллиарды осколков. Они режут лёгкие, от этого трудно дышать. Ах нет, это не кусочки души. Просто я лежу грудью на холодном кафельном полу. Смотрю в зеркало во весь рост. Из носа течёт кровь. Плохо. Я не могу встать. Тело будто придавили бетонной плитой. Я знаю, мне никто не поможет. Я должен сам встать и идти дальше, не взирая на боль, усталость. Как делал это все эти два года.       Он опять это сделал. Мне уже всё равно. Я привык. Арсений далеко не тот, которого видят все наши друзья и фанаты.       Да-да, тот самый Арсений Попов.       На людях – улыбчивый, милый, озорной, креативный и просто секс-символ всех фанаток.       Но как только дверь в нашу с ним квартиру закроется, и я останусь один на один с ним, он превращается в жестокого, ужасного, безжалостного, самовлюблённого ублюдка, готового сделать всё только ради того, чтобы удовлетворить свои животные потребности, пользуясь моим телом, как ему захочется.       Вот уже два года я живу с ним. Никто не знает о нас. Мы тщательно всё скрываем, не подаём виду, что каждую ночь в общей квартире занимаемся страстной, заставляющей терять собственный пульс, любовью.       Другие скажут, что такие отношения – это вообще не есть правильно и никакой любви здесь не может быть. И я сейчас не о традиционных или нетрадиционных отношениях говорю. То, что происходит между нами два года – это не та любовь, о которой рассуждают во всех этих многочисленных флафферных фанфиках по Артону.       Про пульс не преувеличение. Иногда, во время его особых игр, я и вправду не понимал, жив ли я вообще, так как не чувствовал биения собственного сердца.       Я люблю его. Правда, всей душой. Люблю Арсения Попова. Но в нашей паре не я один его люблю.       В начале отношений я предлагал сходить к психологу, но он говорил, что ему это не интересно – он абсолютно здоров. Я так не считал.       У нас в ванной стоит зеркало. От пола до потолка. Порой он мог проводить там часами, просто рассматривая обнажённого себя целиком в отражении, оглаживая свои многочисленные шрамы. Иногда он там же брал меня, и я видел, как он трахает Антона Шастуна, называя человека перед собой своим именем.       Он заставлял меня надевать маску с его лицом на себя, после чего привязывал мои запястья батарее, бил меня, кричал, тушил об меня окурки от сигарет, насиловал. А я терпел. Потому что любил. Ему не были интересны мои желания – на первым месте был он.       Понимал ли я в какие отношения ввязался? Да. Прекрасно понимал. Но и отказаться от них я не мог, так как до сих пор любил его, пусть он и поступал со мной как с последней блядью.       Он продолжал брать меня грубо, не заботясь о моём комфорте, разрывая меня изнутри. Он часто делал это сзади, так, чтобы не видеть моего лица, представляя, будто трахает сам себя. Больной самовлюблённый ублюдок. Несколько раз я даже слышал, как он выстанывал своё собственное имя. Я пытался остановить его, поцеловать, сказать, что это не так, что перед ним не он сам, а я, Антон Шастун. Но каждый раз он отворачивался, впечатывал моё лицо в подушку, пол, стол, любую поверхность, заставляя заткнуться и принимать всю его длину в себя.       Наказывал ли он меня таким образом за что-то? Возможно. Хотя я никогда не подавал ему поводов для этого. Я всегда был верен ему, никогда поперёк слова не скажу, все его желания тут же исполнялись, никому не рассказывал о том, что происходило у меня дома и в душе, натягивая маску улыбчивого парня.       Наказывал ли он себя таким образом? Безусловно, да. Иначе бы не вбивал меня сейчас в стену душевой, будто хотел тем самым заколотить крышку гроба со всеми нашими общими воспоминаниями.       Он никогда не извинялся за эти ночи. А для чего? Он не обязан извиняться сам перед собой. Не существовало больше никакого Антона Шастуна. Я стал его тенью. Теперь я – Арсений Попов. Его двойник. Двойник, которого так безжалостно используют в своих корыстных, похотливых целях.       Много раз я пытался сказать себе «хватит». Много раз я сидел в нашей квартире, глотая слёзы и коньяк, пытаясь понять одну вещь: Для чего я так уродую себя и свою душу, боясь признаться самому себе, что на самом деле мне нравятся эти отношения? Несмотря на просто издевательское пользование моим телом, он был дорог мне. И каждый раз я возвращался к нему вновь, пусть и зарывая себя ещё глубже в эту яму отчаяния и жалости к самому себе.       Очень скоро меня стали подозревать во лжи. Почти каждый наш секс превращался в сцену ревности с его стороны и оправдании в том, что я его и никого больше с моей. Где бы я не был, с кем бы не общался, даже если со своим другом или подругой – он всегда был рядом, чтобы провести мне допрос:       – Кто это?       – Кто он/она тебе?       – Почему ты с ним/ней общаешься?       – Он/она не флиртовал/флиртовала с тобой?       – У него/неё есть пара?       – Будь осторожен. Ты знаешь, кто ты и кому принадлежишь.       Знал ли я теперь кто я? Не уверен. Все называли меня Антоном Шастуном, именно его я видел в зеркале, в телевизоре, в паспорте. Только один человек из всего моего окружения упорно доказывал мне: ты не Антон. Ты больше им никогда не будешь. Сам для себя ты давно уже никто, но для этого человека ты – его зеркало. Пусть вы внешне очень сильно отличаетесь, но кроме себя он уже никого другого в тебе не увидит.       Почему я не заменил его кем-то другим? Я знал, что он так никогда не поступит. Я единственный, кто может помочь ему успокоить своих демонов. А следовательно, я в ответ тоже не должен это делать, хоть и хотелось бросить всё, пойти в ближайший клуб, найти себе кого-нибудь на одну ночь и забыться. Отставить на второй план последние пару лет и наслаждаться нормальной, обычной страстью, кардинально отличающиюся от моего обычного секса.       Ненавидит ли он себя за свою любовь к самому себе и такое ужасное обращение со мной? Возможно. Да, он никогда не извинялся за содеянное, но много раз я слышал, как он хватал с полки на кухне алкоголь, закрывался на балконе и рыдал. Рыдал так, что у меня сердце разрывалось на куски. Я приходил к нему, обнимал, будто заботливая мать, целовал в макушку, а он утыкался носом в моё плечо. Я чувствовал, как водопадом катились по моей груди и торсу его горячие, горькие слёзы.       Я отобрал у него бутылку и сам начал хлестать горячительную жидкость прямо из горла, пока не вылакал всё до последней капли, мешая свою грусть с грустью самого дорогого мне человека.       Точно не знаю, сколько мы так сидели, взирая на огни ночной Москвы. Я услышал у своего уха размеренное сопение. Уснул. Пора обратно в дом.       Аккуратно уложив его на кровать, я направился на кухню за ещё одной бутылкой.       В какой пиздец превратилась моя жизнь. Видимо, я настолько потерял к себе какое-либо уважение, что не меняю ничего, чтобы выкарабкаться из него.       Я знаю, что в один момент он не выдержит и в одну из ночей в порыве своей собственной страсти всё же придушит меня, удерживая моё лицо глубоко в мягкой поверхности нашей кровати, продолжая грубо трахать меня на сухую.       И тогда уже не будет никого Антона Шастуна. Будет только Арсений Попов, взирающий мёртвенно-хрустальними глазами на свою точную настоящую копию.