Almost normal love

Каждый день встречает Тома письмом в почтовом ящике. Маленький конвертик без подписи на дне железного ящика полный самых приятных слов, которые греют сердце изнутри, блокируя нервную мысль разума «от кого оно?». Каждый день, ровно к пяти утра, но слова всегда отличаются, имея общий смысл — признание в любви. Много признаний от неизвестного, и это должно пугать, но почему-то не пугает. Может потому, что неизвестный не делает ничего, кроме писем, да и те не несут в себе ни капли угрозы, даже между строк. Только безграничная любовь. И, если честно, это немного настораживает. Пугает Томаса другое. Моменты, когда он вечером возвращается домой, ощущая чужой чёткий взгляд затылком, удерживая себя от нервной дрожи и желания обернуться, чтобы не спровоцировать того, кто за ним следит. Смена маршрута, как рекомендовали друзья, не помогла — преследователь двигался вместе с ним, исчезая лишь тогда, когда Томас достигал знакомой освещенной улочки с его домом по правой стороне. Он только смотрел, провожая, а затем уходил, точнее пропадал, оставляя Тома в окружении панических мыслей, одна из которых говорила о том, что преследователь знает, где он живёт. И последующая неизвестность пугала, откровенно говоря. Лондона могли ограбить, убить или сделать что похуже, но ничего из этого не было. Каждый вечер с понедельника по субботу чужой взгляд провожал его от работы до дома и пропадал, чтобы вновь появится на следующей неделе и повторить всё заново. Лиам называл преследователя «сталкером», указывая на то, что Томаса не просто преследуют, за ним следят с конкретной целью. Да и однажды принесенное на порог дома забытое на работе портмоне намекало на что-то, что Том не понимал. Что он понимал, так это то, что должны быть ещё какие-то вещи в его жизни, которые бы этот сталкер затрагивал, но соцсети привычно молчали, друзья и знакомые тоже особо не знали ничего, а тем временем сталкер продолжал Тома встречать и провожать, прячась где-то в тени деревьев и на расстоянии. И Томас привык. Своеобразно. Нервные мысли продолжали настораживающе появляться в голове каждый раз, когда затылок ловил чужой взгляд, но этот взгляд не приносил желания бежать и прятаться. В какой-то момент взгляд пропадает, оставляя Тома в ощущении небезопасности и одиночества, и он уже задумывается о том, что его преследователю наскучило следить за серым и неинтересным Лондоном, но вместо этого всё оказывается несколько сложнее. В один из вечеров он встречает Гилберта в парке, который обычно проходил по пути домой. — Ой, — удивляется Томас, на что получает слабую улыбку. — Гил! — Здравствуй, — здоровается Гилберт. — Не ожидал тебя здесь увидеть, — волосы на загривке встают дыбом из-за подозрений, и Том делает слабый шаг назад, чтобы затем передумать. Это же не незнакомец, а его друг, но... — Ты ведь не преследуешь меня? — он произносит это в шутку, отмечая, как у Гила темнеют глаза. — Просто решил прогуляться, — отвечает он, пожимая плечами. — Вечерний прохладный воздух и отсутствие людей помогают в... Впрочем, не важно. Тебя проводить? — М-м... — Томас нервно облизывает губы. — Я... — у Гилберта смесь мольбы и слабой надежды в глазах, которой Том не хочет — или не может — отказывать. — Д-Да, пожалуйста. — Ты звучишь так, будто я какой-то маньяк и собираюсь увести тебя в тёмный переулок, — фыркает Гил, сохраняя дистанцию между ними во время ходьбы. — Я, конечно, похож на упыря, но не настолько же. — Нет, просто, — Лондон долго выдыхает, собираясь с мыслями. — Помнишь, я задевал тему, что меня кто-то... преследует? — Гилберт кивает. — Ну, вот, он перестал. И мне должно быть от этого лучше, но... Я не знаю. Я привык к нему. Знаю, что должен выдыхать с облегчением, и всё же, почему меня преследовали? Зачем? — У каждого свои тараканы в голове, — отвечает Гил. Спустя двенадцать минут они оказываются на знакомой до мелочей улочке, где Гилберт отходит: — Я тебя довёл, так что... Спокойной ночи? — Томас прощается, желая приятных снов и игнорируя одну значительную мысль, впивающуюся шилом в висок. Откуда Гил знает его новый адрес, если Том его не говорил? А потом мысль пропадает, задавленная привычным ответом, что Лондон говорил, просто в очередной раз забыл такую малозначительную деталь. С того вечера они стали сталкиваться с Гилбертом на постоянной основе, которую тот аргументировал как небольшой переезд на время и красоту местного парка. Преследователь всё ещё не объявлялся, а почтовый ящик ежедневно пополнялся одним конвертом без марок, печатей и подписей, и знакомая компания отвлекала Томаса от лишних мыслей о том, кому и зачем он понадобился. Иногда, конечно, на грани сознания проскакивали тёмные мысли, которые исчезали едва он пытался за них зацепиться, оставляя после себя учащённый пульс и ощущение что что-то было не так. Что-то было серьёзно не так, но оно никак не влияло на жизнь Тома. В одну из свободных ночей Томас решает спуститься к каналу, чтобы просто понаблюдать за подрагивающей от течения и порывов ветра водой и разбиваемой слабым шумом города тишиной. В одиночестве вечер он не проводит — несмотря на чуть неприятный холод и покрытый тончайшим слоем льда бетон, рядом с ним опускается фигура, в которой он быстро опознаёт Гилберта, кидающего мелкий камушек в воду. — Я думал, что ты сейчас спишь в кровати, — произносит с лёгким удивлением Гил. — Аналогично, — отвечает Том, получая смешок в награду. — Хотел подумать и... — И? — Звезды плохо видно, но здесь их можно заметить, — они вместе поднимают головы, наблюдая крошечные белые точки на почти чёрном фоне неба, разбавляемого бледным светом растущей луны. — Тихо, красиво и спокойно. Мне нравится. — Аналогично, — копирует чужие слова Гилберт. — Так... Что ты тут делаешь? — вопрос звучит крайне неловко, но при условиях достаточно холодной осенней ночи вполне разумно. В такое время и при такой температуре люди обычно прячутся по домам под одеялами. — Не спалось, вот решил прогуляться, а тут ты, — Гил пожимает плечами, едва заметно уводя их назад, — сидишь в полном одиночестве. И холоде. — Мне вполне тепло, — Томас не дурак и для прогулки выбрал из шкафа одежду потеплее, чтобы не столкнуться с простудой после подобного отдыха. — Зато ты выглядишь так, будто пришёл прямиком из лета, — Гил опускает голову и тихо смеётся, кивая. — Ты прав. Хочешь ещё посидеть или я могу... Ну, не знаю... Пригласить тебя к себе на кружечку горячего какао? Том смущённо улыбается, сцепляя пальцы рук. — Я не против ещё чуть-чуть посидеть, — отвечает он, подсаживаясь поближе, чтобы поделиться небольшим количеством тепла. Чужая компания и приятный голос незаметно для Лондона погружают его в полудрёму, в которой он чувствует, как его осторожно берут на руки — и откуда у Гила такая сила? — и куда-то несут. Куда-то в тёплое и уютное место, с разожженным камином и двумя толстыми одеялами специально для случайного гостя, решившего уснуть прямо на холодной улице. Чего Том не слышит и не ощущает, так это тихого «я тебя люблю» и осторожного поцелуя в лоб. Утром Том просыпается от тихого шума из соседней комнаты. Природное любопытство заставляют его вылезти из тепла кровати и пройти чуть дальше по небольшому коридору, чтобы приоткрыть дверь в чужую спальню. Гилберт мечется по постели, стискивая бледными ладонями сползшее одеяло и подушку, и бормочет что-то, что Томас разбирает только подойдя ближе. — Н-Нет... Я не... — Гил скулит, дёргая ногами и выдирая заправленную простынь. — Не уходи... Я не могу... Не хочу... Нет... Лондон осторожно подходит к кровати и треплет спящего за плечо, отчего Гилберт подскакивает на кровати, в шоке дёргаясь в сторону от Тома и растирая покрасневшее лицо, смазывая солёные дорожки. — Прости, — извиняется Томас, и Гил коротко кивает. — Ты прости меня, — просит он. — Не хотел будить тебя. Можешь спуститься? Я сейчас приду, только приведу себя в порядок, и приготовлю нам завтрак. — Ты точно в порядке? — Гилберт вновь кивает. Том всматривается в чужие глаза, но те отражают его взгляд пеленой невыраженных слёз. — Если хочешь, я могу побыть рядом. — Нет, всё нормально. Просто кошмар, — Гил слабо улыбается. — Просто не знал, что он произойдёт сегодня ночью. Томас хмурится, но всё же спускается вниз, оставляя Гилберта одного, пусть в груди и вяжет от ощущения неправильности этого поступка, но раз ему так комфортно, то пусть, Том готов выполнить чужую просьбу. К тому же, если это просто кошмар, то беспокоится особо не о чем, всем людям они снятся. Может, просто нервное перенапряжение или работа сыграла злую шутку со сном. Завтрак Лондон принимает с благодарностью, вызывая честную широкую улыбку Гила. И взгляд. Странный, полный чего-то, что Томас не способен определить, но что вызывает дрожь по всему телу и ускоряет биение сердца, но не от страха, нет. Это ощущение даже можно назвать приятным. Одно из тех ощущений, которые испытывает Том каждый раз глядя на Гилберта. Тепло в груди, дрожь в коленях — то, что люди называют влюбленностью, но что Лондон отказывается таковым называть. Гил протягивает ему тёплую кружку с обещанным горячим какао, случайно задевая его пальцы своими, как в дешевых романтических романах за пару евро, которые продаются в подземке. — Я могу тебе кое-что сказать? — Томас кивает, вызывая судорожный вздох. — Я... Ты слышал о том, что иногда люди встречают других и почти тут же понимают, что перед ними особенный — их — человек? — Гилберт сжимается на стуле, опуская плечи. — Так вот, ты тот человек для меня. Ещё с тех пор как я тебя встретил, маленького англичанина в незнакомой ему стране. — Это признание в любви? — Том скрывает смущенную улыбку за кружкой, делая небольшой глоток. — Можешь считать таковым, — фыркает Гил, отчего какао едва не покидает рот Томаса экстренными путями. — С первого взгляда я понял, что не хочу тебя отпускать, что хочу, чтобы ты был под боком, засыпал и просыпался со мной в одной постели, держался со мной за руки и не думал ни о ком другом. Я не мог вынести даже мысли о том, что ты можешь быть с кем-то ещё, что кто-то займёт место в твоем сердце вместо меня и будет любить тебя вместо меня, — он улыбается, и эта улыбка вызывает паническую дрожь своей одержимостью. — Я понимаю, это не нормально, но я ничего не могу с этим поделать. Я пытался, правда. Всё летит к чертям каждый раз, как я вижу тебя. Каждый раз, как я думаю о тебе, я понимаю, что не могу представить никаких иных вещей, кроме как быть с тобой рядом. — Гил... — Если... — Гилберт перебивает Лондона, тяжело сглатывая и облизывая губы. — Если ты считаешь, что я поехавший и что я не заслуживаю твоей любви, то я... Я готов уйти. Если это приносит тебе боль или хотя бы дискомфорт, то я готов исчезнуть из твоей жизни и больше не появляться в ней, даже намёком, — он нервно смеётся. — Чёрт, я действительно сумасшедший... Все эти письма тебе писал я. И следил за тобой тоже я! — Я знаю. — ..Что? — Я знаю, что ты писал те письма. И что следил за мной. И что ты... Что ты любишь меня, — Томас осторожно протягивает руку, мягко касаясь чужого лица. — Меня это немного пугает, да, но не настолько, чтобы я хотел, чтобы ты ушёл. Ты ведь мог сделать мне больно, чтобы я был с тобой, так ведь? Гилберт накрывает ладонь на щеке своей, слабо сжимая пальцы, и качает головой: — Не мог. Тебе — не мог. — А другим? — На других мне плевать, — честно отвечает Гил, целуя косточку запястья. — Я люблю тебя, и никто на это не повлияет. Я не собираюсь вредить кому-то из-за этого. Я больной на голову, но не настолько. — Я тоже тебя люблю. Немного или... Я не знаю. Мне просто... Надо немного привыкнуть, — признаётся Том, получая в ответ полный щенячьей преданности взгляд. — Тебе не обязательно писать мне письма каждый день, но я не против того, чтобы ты провожал меня с работы. Только как нормальный человек, а не как собака Баскервилей — Гилберт тихо смеётся и кивает, пока Лондон тихо добавляет: — Может, я тоже не мог представить тебя ни с кем другим и мне становилось от подобных мыслей больно. — Больше не будет. Я твой, а ты мой, и никого больше. — Я люблю тебя, — отвечает Том, мягко притягивая Гила к себе, чтобы осторожно ткнуться губами в губы. — Я люблю тебя, — выдыхает Гилберт, принимая поцелуй. От этих слов на сердце становится почти горячо, как от горячего какао, но гораздо лучше.