Семь дней альтернативных вселенных со свитердуо

. . .

      Лодка села на мель в паре метров от берега. Уилбур посидел в ней минуту, потом снял кеды с носками — подарок Юты — подвернул края джинсов и ступил в тёплую воду босыми ногами. Край плаща пришлось подобрать. За долгое время дома он уже успел отвыкнуть от непрактичной одежды, но невозможно было вернуться на сервер без плаща. Глупость какая-то. Вдруг все его забыли? Без плаща точно не узнают. На берегу мокрые ступни мгновенно облепил золотой песок; Уилбур решил пока не обуваться, привязал лодку и пошёл в сторону Лас Невадаса, держа кеды за шнурки. Прошло много времени. Интересно, Биг Кью попытается выгнать его снова? Злился ли он, что Уилбур не попрощался? Оглядываясь назад, у их отношений была длинная и сложная история со взлётами и падениями. Уилбур уже тогда питал к Квакити какое-то совершенно необъяснимое тепло, и очень хотел бы с ним попрощаться. Было тревожно думать, что бремя разговоров со всеми, объяснений, куда он делся, легло на плечи и так пострадавшего Томми. С другой стороны — Уилбур сделал всё, что мог, чтобы у сервера не осталось больше вопросов к его личности, и не было причин, по которым кто-то мог донимать на этот счёт Томми, так что… А Биг Кью. Фил… Фанди. Что с Фанди? Сердце Уилбура сжималось каждый раз, когда он видел детей на заправочной станции, потому что он знал, что облажался. Фил сказал отпустить человека, если тот не принимает твоих извинений, и это было правильно, но… Всё вышло так, будто он снова бросил Фанди. Оставил своего лисёнка разбираться с его жуткими проблемами в одиночку. И хотя Фанди не хотел его помощи, не хотел вообще ничьей помощи, Уилбур не мог не думать о том, как помочь. Фанди заслуживал мира в душе. Это было слишком поздно, но Уилбур наконец решил всё, что тяготило его вне этого сервера, и теперь должен был по-настоящему закончить дела здесь. Он остановился перед Лас Невадасом. Точнее перед тем, что когда-то было Лас Невадасом. Это… Это должен был быть город. Это должна была быть та фейковая пустыня, из-за которой ютианец-Уилбур так сильно ненавидел идею Квакити, это… Уилбур стоял перед грёбаным кратером. «…И я не хочу, чтобы Лас Невадас постигла та же судьба, что и Л`Манберг…» О, чёрт. Что с Биг Кью? Он выжил? Сколько у него было жизней?.. Уилбур резко обернулся назад, пытаясь найти глазами свой фургон — взгляд натолкнулся на одинокое оплавленное колесо, валяющееся на краю кратера. Куда… Куда Квакити мог пойти? Сноучестер? Таббо бы не прогнал его, если только… Если только Таббо не был тем, кто здесь всё взорвал. Уилбур попытался разглядеть Сноучестер через залив, но взвесь пепла в воздухе размывала картинку.       — Биг Кью, должно быть, разбит, — пробормотал Уилбур, спускаясь в кратер, — и это даже не я виноват… Вместо песка к ногам приставала бетонная крошка. Уилбур брёл меж разрушенных зданий, поражённый абсолютным безмолвием города, что должен был стать самым шумным местом на СМП. Он понимал, что это был не динамит. Как лидер революции и террорист в прошлом, Уилбур знал очень многое о работе динамита и прекрасно узнавал его следы. Поэтому картина за пределами разрушенного Лас Невадаса не удивила его. Заставила крепко сжать зубы и сглотнуть ком, но не удивила. Это был не динамит, а что-то другое, и это другое оказалось в тысячу раз мощнее. Уилбур смотрел вокруг, и куда бы он не повернул голову — всюду были только руины. Пепел. Пыль. Сажа. Неужели кому-то пришло в голову пойти по его стопам, умножив ошибку в пять миллионов раз. Это просто не имело смысла. Это разбивало сердце. Чем дальше Уилбур шёл, тем хуже всё становилось. Замок Эрета проводил его опорными стенами и пустыми окнами; кое-где валялись обожжённые тряпки флагов, потерявших весь свой цвет как в насмешку над гордостью короля. Дороги к Коммьюнити Хаусу сгорели, а он сам покрылся копотью и выбоинами в кирпиче. Музей лишился трёх колонн из шести, а крыша обвалилась. Уилбур не смог заставить себя зайти туда. От кратера Л`Манберга не осталось ничего. Даже обсидиановой сетки механизмов не было. Уилбур подошёл к месту, где когда-то был мост, посмотрел вниз — на дне валялись какие-то обломки, что-то, что даже опознать было невозможно. Будто страна заслуживала ещё большего надругательства. Будто могила Фанди, избравшего каноническую смерть как быстрый путь подальше от всех, заслуживала большего надругательства. Уилбуру стало дурно на месте, где всю жизнь — всю жизнь этого сервера — был дом Томми. Это никогда не было красивой постройкой (в конце концов Томми буквально жил в норе холма), но всегда было особенной. Она служила посольством. И убежищем. И переговорной. Это просто был дом Томми Иннита. Он был всегда, а теперь его нет. Кто это сделал? Зачем? Как всё это произошло? Куда делись все люди? Уилбур стоял в пепле голыми ногами и держал шнурки своих кед. Руки разжались, он закрыл ладонями уши, потому что тишина, только станционная тишина лимбо была такой оглушительной-

«Особое место…»

«Мы сожжём ваши дома! Мы убьем всех в ваших стенах, и мы вернём землю, которая по праву принадлежит нам!»

«Он может разрушить стены. Он может убить наших друзей, нашу семью. Тот день, когда мы перестанем дышать, тот момент, когда наша мечта о независимой от Дрим СМП нации поблекнет, та минута, когда мы отпустим эту мечту — именно тогда он победит. Джентльмены, вы собираетесь отпустить эту мечту? Тогда Л’Манбург не падёт».

«Не имеет значения, что мы не владеем ничем сейчас, потому что у нас есть кое-что намного большее, чем любая физическая вещь. И это свобода».

«Декларация независимости, Томми Иннит, моя правая рука, я хочу, чтобы ты подписал её!»

«Мы победили!»

«Мой сын! Моё дитя, теперь мы независимы!»

«Выборы…» «Я тоже баллотируюсь».

«Сорок пять процентов голосов…»

«Хватит праздновать и выслушайте!»

«Что ж, это было довольно легко». «…Тогда я сказал, что это место будет совершенно другим завтра. Так давайте начнём претворять это в жизнь». «Уилбур Сут и Томми Иннит теперь не более, чем воспоминание. Реликвия прошлого, напоминающая о темнейших временах, что эта прекрасная страна когда-либо видела».

«Томми, БЕГИ!»

«Только попробуй тронуть флаг, я так долго над ним старалась!» «Значит я сожгу его вместе с тобой».

«…нахуй Эрета…»

«Я выбрал дружбу, а не верность Дриму».

«МОЙ СЫН разрушает стены нашей страны прямо передо мной. Я обещал ему мир, Томми».

«Я буду первым, кто предупредит тебя, Шлатт: ты подписываешься на вторую войну». «Может, так и есть, Эрет. Может, так и есть». «Знаешь, как заканчивают предатели, Таббо?.. «Н-нет?» «Ничем хорошим».

«Он бросит нас В ТУ ЖЕ СЕКУНДУ как поймёт, что мы теперь — слабая сторона».

«Мне жаль, Таббо-» «Ты убил его…»

«Томми, злодей ли я?..»

«Это неправильное решение! Оно аморально!»

«Знаешь, сколько крови было пролито, чтобы Л’Манберг стал тем, что он есть? Знаешь, что произойдет, если мы вернём его? Будет пролито больше крови, и мы станем незаконными правителями нации, которую ненавидит Дрим СМП! Сейчас они с нами, враг моего врага — мой друг, да, но в ту минуту, когда мы победим нашего врага, что тогда произойдет?»

«Если я умру, эта страна падёт вместе со мной».

«Да, мы злодеи, Томми! Мы проиграли выборы и теперь пытаемся отвоевать чужую страну обратно!»

«Уилбур сошёл с ума».

«…Я — бомба замедленного действия…»

«Ты просто решил, что всё кончено!»

«Думаю, я уже всё потерял».

«Причина, по которой мы прошли через кровопролитие и боль, заключалась в том, что мы нуждались в Л’Манберге!»

«Если правда хочешь кому-то помочь, тебе нужна власть. А власть не достигается через бюрократию или дипломатию… Так ты можешь создать небольшое движение, но в итоге ничего не поменяешь. Она достигается мечами. Сталью. Железом. Устроишь революцию? Все тебя возненавидят, чем только не пожертвуешь, но в итоге поменяешь всё».

«…от жестокости и тирании своих правителей…»

«В моё время здесь все ушли. Ты ушел…» «ВЛАСТЬ РАЗВРАЩАЕТ» «Мы хотели бы сдаться».

«Того, зачем я построил эту страну, больше нет! Фил, убей меня! Посмотри, все хотят, чтобы ты это сделал!»

«Не спасай американцев».

«Уилбур, я ненавижу тебя…»

«Он уже мёртв, поэтому давай больше не говорить о нём».

«Но последствия его действий ещё живут!»

«…Ты знал, что Друг был в твоём доме… Ты знал, что в этом городе осталось всё, что у людей когда-либо было! Как ты можешь смотреть на это и всё ещё видеть себя героем, Фил? Сделать предупреждение, серьёзно? И ради этого ты заставил меня страдать…»

«В конце концов выигрывает хаос».

«Я построил этот город. Также, как построил Логстечир. И смотрел, как они оба были взорваны… Я никому не причинял боли, но я тот кто платит. Я сажаю семена мира и плачу за войну…»

«Всё разрушено…» «Нет! Пока не всё разрушено, Ники!»

«Этого не должно было-»

«Я знаю, что я забывчивый, я знаю, что у меня амнезия, и знаю, что я комик-релиф для тебя, но я всё ещё всё чувствую! Я всё ещё всё чувствую, и делаю что могу для того, чтобы этого не чувствовали другие!»

«Возможно, настанет день и ты поймёшь».

«Ты сказал, что со мной ничего не случится, Томми, ПОЖАЛУЙСТА-»

«Не делайте этого. Не ставьте креста на нём. Не ставьте креста на Уилбуре. И что бы мы ни делали, не ставьте друг на друге креста».

«Станция…»

«Это мой рассвет, Томми, я жив!..»

«Думаю, я пугаю людей».

«А я верю, что человек может измениться».

«Прямо сейчас я немножко бездомный…»

«Нет, Фил, не давай ему здесь жить, не давай ему!»

«Мне жаль, что я использовал тебя как оружие, Техно. Ты хотел избавиться от одного правительства, и я использовал тебя, чтобы создать другое».

«Я оставил позади вообще всё. И я знал, что ты вернёшься, но мне просто было плевать. Я не хотел разбираться с тобой. Мне плевать на тех, кого я встречал, на тех, кого знаю, и на тебя. Я не хочу, чтобы ты был рядом со мной. Просто уходи». «Ты знаешь, что мне всё ещё снятся вещи, да? О взрыве. И фейерверках. И всём этом. Я вижу это в деталях, каждый день. Это больно». «Я просто чувствую пустоту без Л`Манберга. Все мои мечты умерли вместе с ним».

«Полагаю это то, где анархия проигрывает».

«…Историю не стереть только потому, что ты не согласен с ней…».

«Ты заметил, что Ранбу пропал недавно? Я думаю, что забрал одну из его канонных жизней. И сейчас я не знаю, жив ли он вообще. Он может прятаться, а может быть мёртв. И это моя вина».

«Я думаю, что со мной просто что-то не так, и я никогда не смогу стать лучше».

«Я не думаю, что люди прощают меня. Они говорят, что да, но я им не верю. Они просто боятся меня. Как Ранбу. Он никогда по-настоящему не верил в меня, он просто не хотел, чтобы я кого-то ранил. И в конце концов я ранил его».

«Иногда ты заходишь так далеко, что не можешь ожидать от людей прощения. Ты должен заслужить его».

«Я пытаюсь… Я продолжаю приходить к людям и просто делаю хуже».

«Если ты сделал что мог, и этого всё ещё не достаточно, тебе нужно отпустить их и позволить им исцелиться без тебя».

«Не прощай американцев»…

«Абсолютно каждый день Дрим приходил и стирал мой прогресс. И каждый день он стирал, откровенно говоря, любое желание жить, что у меня было. И каждый день я думал «возможно всё изменится». Надеялся, что люди появятся на вечеринке, или Гостбур начнёт приходить снова… И каждый день кусочек этой надежды пропадал. И пропадал. И пропадал. Пока я не сломался». «Эта башня — то, куда я пошёл, чтобы убить себя». «Потанцуй со мной!»

«Спасибо, что верил мне. Я не знаю, что сделал бы, если бы ты мне не поверил».

«Ты грёбаный кусок дерьма, Уилл! Каждый раз ты превращаешь то, что моё, во что-то о себе! Ты отнимаешь у меня всё, переворачиваешь и превращаешь его во что-то о себе! Ты чёртов ублюдок, я так чертовски ненавижу тебя…»

«Томми. Я сделал это для тебя. Дрим больше не имеет над тобой никакой власти. Ты свободен».

«Томми, не верь американцам-».

О, Господь. Уилбур думал, что расскажет Томми всё. Он хотел сделать всё правильно, по-настоящему правильно, и объяснить сбитому с толку Томми, почему солгал ему о себе. Почему солгал всем. Но так случилось, что теперь тут нет никого, кому можно было рассказать. Он делал глубокие, рваные вдохи, стараясь не думать, мыслей было меньше теперь, но они стали чертовски тяжелы. Невозможно было думать о том, что произошло, и невозможно не думать об этом; хотелось проверить каждый уголок сервера, но от догадок о том, что получится найти, волнами накатывал удушающий ужас. Фил… Его дом ведь далеко, не так ли? Уилбур никогда не был оптимистом. Он просто не хотел, чтобы его отец был мёртв. Портал взрыва не пережил, и пришлось восстанавливать его. Немного обсидиана осталось на обломках тюрьмы (насколько Уилбур боялся её вида раньше, уничтоженная она нагоняла ещё больший ужас), зажигалка была с собой ещё из Юты. Уже начало темнеть, когда Уилбур шагнул в Незер. Уничтожение верхнего мира отразилось и на нижнем, менее видимо, но не менее уловимо. Никого не было здесь уже долгое, долгое время. Не было пепельных следов или сажных отпечатков. Если кто-то выбрался здесь, он сделал это до взрыва, и не возвращался на мёртвую землю. Когда Уилбур уплывал, он не думал, что вернётся, но путь до выхода в снежный биом не забылся. Выбравшись обратно в верхний мир, Уилбур прошёл по снегу какое-то расстояние — наверное, именно снег сохранил эту болезненную интригу для него — и едва не рухнул в него же. Дом Фила и Техно сгорел дотла. Маяк погас, каменные фундаменты торчали из-под снега распахнутыми в немом крике челюстями. Уилбур присоединился к этому крику. Он не мог выдавить из груди ни звука. Полчаса спустя, может быть час посреди снега, Уилбур заставил себя двигаться. Он осторожно обогнул почерневшую лестницу, намеренно не поворачивая головы к лежащим в стойлах костям, ступил в наполненный снегом колодец пруда, поискал секунду — люк остался на месте. Лестница сгнила, и Уилбур оставил идею спуститься здесь. В глубине двора стояло жилище Ранбу. В нём оставался их с Таббо сын. Уилбур не был готов заходить туда. Он ступил на половину дома Техно, нашёл дыру, ведущую в комнату Томми… Эта комната больше напоминала неудачную шахту, когда Уилбур в последний раз видел её, а теперь она вообще ничего не напоминала, заваленная кусками стен и рухнувших сверху досок. Уилбур выволок из-под них колокол. Поставил перед собой на снегу, ударил по нему. Техно. Подпишитесь на Техноблейда. Уилбур ударил ещё и ещё, упал перед колоколом на колени и разрыдался под мелодичный звон — единственный звук, что здесь был. Только этот звон не давал ему сорваться, потерять себя, потому что никого не было. Не было никого, кто поприветствовал бы его. Не было никого, кто накричал бы на него за то, что он всех бросил, не было никого, кто просто катался бы по снегу в лодке, или кого-то, кто дал бы ему печений, которых он точно не заслуживал; не было никого, кто попробовал бы его торт, никого, кто сказал бы «а я тебе верю», не было никого-никого-ни одного, они все…       — Уилбур?.. Уилбур резко вскинул голову. Он не знал этого голоса. Перед ним стояла женщина — у неё были смутно знакомые черты — чуть смуглая кожа и изящный разрез карих глаз, блестящие тёмные волосы… Уилбур знал, что где-то её видел, но не знал её.       — Что? — с трудом выговорил он, дрожа от холода и поставленной на паузу истерики; на лице женщины отразилось глубокое и печальное сочувствие.       — Ох, Уилл… Мой мальчик, я твоя мама. Неужели ты не помнишь меня? Уилбур нахмурился, вытер лицо рукавом, чтобы видеть лучше. Очки остались в кармане, и он понимал, что не сможет надеть их окоченевшими пальцами.       — Но моя мама ведь… Ты… Твоё фото висело на холодильнике, — он смог вспомнить это только с большим усилием (считая лимбо, воспоминанию было больше тридцати лет), но женщина кивнула, посмотрев на него так, будто он только что совершил какое-то великое достижение.       — Да, должно быть, оно было моим. Неужели Фил никогда не говорил тебе, кого повесил на холодильник?       — Ну, вообще-то он… — Уилбур сцепил руки, опустил голову, — эм… Нет, не думаю, что он это упоминал. Как Уилбур мог сказать ей, что показал отцу именно что на холодильник, и получив ответ в духе «это твоя мама» половину жизни верил этому, а другую — считал странным его чувство юмора? Позже подобное он провернул с Фанди и той глупостью про лосося, и правда думал, что это в порядке вещей.       — Уилл… Почему ты без обуви на снегу? — вдруг спросила женщина мягко, Уилбур помотал головой.       — Я закаляюсь. Он забыл кеды возле дома Томми. Возле того, что осталось от дома Томми. Того, чего от него не осталось…       — Послушай, дорогой, я представляю, что ты мог подумать. Но Фил в безопасности. Он жив, он в полном порядке. Но он не говорил, что ты вернёшься сюда… Ох. Ох… Если бы книга воскрешения не была у Дрима, Уилбур сказал бы, что эта женщина только что воскресила его душу.       — Ох, блять, слава Богу, — пробормотал он, делая глубокий вдох, — чёрт, я чуть не… А Техно? Томми, Ники… Ранбу? Что с Таббо, а с их сыном? Где Биг Кью? Уилбур ненавидел то, как изменилось её выражение лица. Так, будто только Фил мог волновать его. Так, будто остальные…       — Мне жаль, Уилбур. Их всех… Я могу сказать, что с твоим другом Ники всё хорошо. Ранбу… там, где был, теперь со своим сыном. Он тоже в порядке. Остальным помочь я была не в силах. Уилбур наклонился над колоколом, уцепившись за его чуть заржавевшую железную арку. Острые края покорёженного металла царапали ему руки. Чёрт. Чёрт… Слёзы вот-вот должны были хлынуть снова, но при ней — кем бы она ни была — Уилбур плакать не мог.       — Понятно. И это всё, на что его хватило. Невозможно было даже дышать. Солнце уже почти зашло, а он не знал, что делать. Через минуту или через вечность он почувствовал прикосновение к своей голове, тёплые руки, и поднял голову. Женщина смотрела на него с печалью.       — Давай я отведу тебя к отцу, Уилл. Я уверена, он будет рад тебя видеть.       — Он знает, что все умерли? — выпалил Уилбур ломавшимся голосом, женщина отвела взгляд. — Что он об этом думает?       — Он не много об этом думает.       — Типичный Филза, — усмешка могла быть чуточку более злой, чем полагалось сыну по отношению к отцу. — Я… Что здесь произошло? Все… Все в лимбо?       — Нет, они не в лимбо. В лимбо осталось несколько человек, включая Ранбу.       — Я всё-таки убил его, — он кивнул самому себе, но женщина взяла его лицо в ладони и серьёзно посмотрела в глаза так, будто ей не понравилось, что он сказал. Каким образом Ранбу мог быть в порядке в аду? Чушь.       — Его последнюю жизнь в этом мире отнял не ты, если это беспокоит тебя.       — Имеет ли это значение? Он в лимбо. Я никогда больше не увижу его. Дрима, чтобы воскресить его, больше нет. И хотя я знаю, что Ранбу не простил бы меня, я всё равно хотел бы иметь хоть одну возможность сказать ему это «прости»…       — Неужели ты так уверен, что он всё ещё хранит обиду?       — Я убил его. Из-за своей тупой одержимости выдуманным противостоянием. Не думаю, что это тот вопрос, который действительно стоит задавать.       — Дай руку, мой дорогой. Я покажу тебе кое-что. Уилбур смотрел на неё мгновение, слёзы застилали ему глаза, обветренные губы болели, а тело казалось чужим от холода. Он протянул ей ладонь. Следующее, что он увидел, было абсолютной зеркальной гладью во все стороны. От неожиданности Уилбур дёрнулся и вдруг понял, что сидит в лодке теперь. Тут было куда теплее, сухое дерево под ногами, казалось, так сильно прогрелось, будто лодка была под солнцем целую вечность, хотя атмосфера едва светилась алым после заката. Женщина — его мама? — сидела напротив.       — Где мы?.. Как ты это сделала?       — Это лимбо, Уилбур. Такое, каким Ранбу его видит. И я хозяйка здесь, потому что Хозяйка Смерти — одно из моих имён. Уилбур ничего не ответил, потрясённый этой новостью. Лодка тронулась. Если бы не физическое ощущение движения, то можно было бы и не заметить, что что-то происходит — вёсел никто не касался, океан всё также простирался в бесконечность, сливаясь с небом на горизонте, а следов на воде не появлялось за ними, словно судно парило над ней.       — То есть… — начал Уилбур через какое-то время тишины, — то прозвище Фила, Ангел Смерти, оно… Смерть улыбнулась.       — Он — мой любимый с вороными крыльями… Невозможно было удержаться от искушения назвать его своим в полном праве. Назвать его ангелом за любовь, доброту, красоту. Ты тоже наш маленький ангел, Уилбур.       — Не надо. У меня нет крыльев. И нет ничего из того, что ты-       — Уилл, ты не можешь запретить матери назвать своего сына самым прекрасным ребёнком из всех. Неужели она и правда его мать. У Уилбура была мать всё это время, да? Фил не говорил о ней, а Уилбур, когда ему наконец захотелось спросить, оказался слишком взрослым для этого. Они с отцом не разговаривали о таких вещах, это… не то, каким был Филза. Не то, каким вырос сам Уилбур. У него на уме были покорённые вершины да независимость. У него уже был свой собственный сын. Свора других детей, за которых он отвечал. Война, предательства, выборы. А потом, когда наступило сумасшествие, что-то спрашивать у Фила более не имело значения.       — Поэтому он так легко убил меня? — тихо произнёс Уилбур, не поднимая глаз от воды. Смерть негромко вздохнула.       — Может быть. Он не человек, Уилл. Иначе чувствует время и немногое знает о том, насколько тяжёлое значение гибель имеет в мире, где потерять кого-то — это навсегда. Ты винишь его?       — Ни в коем случае. На самом деле я немного разочарован, что он относится к этому легко не потому, что понимает, зачем мне это было нужно, а потому, что не понимает самой смерти.       — Хочешь ли ты сказать, что меня не понимает собственный муж? — Смерть спросила это с лёгким смешком, Уилбур усмехнулся тоже.       — Ну, знаешь, Фил — не лучший человек, если вы ищете понимание. Не то чтобы это было полноценной шуткой, но наконец-то Уилбур выдохнул часть напряжения, оплетшую его лёгкие с самого Лас Невадаса. Это не стало намного лучше, всё ещё хотелось разлететься на осколки, но сейчас хотя бы можно было сказать, что они не осыпались прямо на ходу. Лодка плыла через бесконечность, Уилбур смотрел то на воду, то на небеса в яркой вышивке звёзд, терял отличия между ними и начинал смотреть между. А потом увидел остров. Он казался маленьким сначала, но чем дольше они двигались, тем больше становился остров, и в конце концов лодка причалила к берегу места, умещавшего дом с небольшой фермой. Это… Это ад Ранбу? Смерть ступила на землю, поправляя свою шляпку, Уилбур выбрался из лодки следом. Дверь дома распахнулась, и на крыльцо выбежал тот пиглин. Майкл? Он здесь?.. Уилбур смотрел на ребёнка и не мог понять, почему тот выглядит таким взрослым.       — Леди Кристин?.. — спросил остановившийся мальчик, наклонив голову в сторону, потом перевёл взгляд на Уилбура, озадаченно нахмурившись. Смерть (Кристин?..) улыбнулась и помахала:       — Привет! Смотри, кого я привела познакомить с тобой. Это Уилл. Он друг твоего папы. Майкл неуверенно улыбнулся Уилбуру, кивая. О, чёрт. Это было неловко.       — Не думаю, что могу назваться его-       — Кристин? Уилбур?.. Уилбур замер, увидев в проходе самого Ранбу. Он… и правда выглядел, как будто был в порядке?       — А, кхм, привет…       — Привет, — кивнул Ранбу. — Может быть вы пройдёте на задний двор? Майкл, а ну давай за мёдом. Я как раз поставил чайник… Это было так чертовски неловко. Ранбу пришлось буквально указать Уилбуру на конкретный стул, чтобы тот перестал топтаться у цветочной арки и сел за освещённый фонарями стол. Кристин вела непринуждённую беседу то с Ранбу, то с Майклом, наливала Уилбуру чай, а он не мог заставить себя сделать ни глотка. Они были в лимбо. Томми страдал в нём полтора месяца, Уилбур — тринадцать с половиной лет. Гостбур продолжал страдать вот уже больше полувека… Хотя Уилбур изо всех сил надеялся, что его последний подарок Призраку, оформленный через местного Бога, хоть немного облегчил эту боль. Он не мог сказать наверняка, но по крайней мере прекратились те рыдания, отдающиеся в голове голубой болью.       — Кристин, — сказал Уилбур вдруг, кажется прервав разговор посередине, но никто не упрекнул его. — Это всё… не похоже на ад.       — Потому что лимбо и не ад. Просто правила игры неодинаковы для всех. Ты оставался там где, как сам считал, заслуживал быть. Призрак унаследовал то место от тебя, хотя сейчас там всё иначе… Шлатт там, какой на его взгляд была сама жизнь. Ранбу здесь. Это — жизнь, какой он хотел своему ребёнку. Мне удалось провести Майкла сюда благодаря его не-живой половине. Понятно.       — А Томми? Что видел Томми?       — Он видел то, чего боялся больше всего. Пустоты. И меня. Уилбур зажмурился. Он стал худшим кошмаром для своего брата-       — Шлатт спрашивал о тебе. ? Меньше всего Уилбур думал сейчас о Шлатте. Он вообще старался никогда не думать о нём. Когда они виделись в последний раз? В день боя за Манберг? Это было две смерти и одно воскрешение назад. Для Уилбура — очень давно, для Шлатта ещё дольше… Он ведь был первым здесь. Первым не-жителем лимбо.       — Вы с ним разговариваете?..       — Ну, — Ранбу пододвинул к нему вазочку с мёдом, — не то чтобы постоянно, но иногда мы собираемся. ЭмДи было одиноко раньше, а выбор компании здесь невелик… Хотя недавно появился ещё Коннор. Мне кажется, они нашли общий язык. Отношения со Шлаттом испортились сразу после выборов, и с тех пор только становились хуже. Война — чёрт с ней, она вечная спутница власти. Выборы? Шлатт победил по правилам. Но изгнания, самого изгнания, что и породило войну, Уилбур так и не смог ему простить… Он был готов принять поражение по-честному. Готов был сдерживать пыл Томми и сохранять порядок среди своих людей, попавших под начало другого правителя. Но Шлатт решил, что ему не нужна ни их дружба, ни те безмолвные границы, что они не пересекали никогда. Ублюдок… В первые годы на станции Уилбур слышал его голос иногда, но потом стены становились всё толще будто, и со временем все звуки исчезли. Сейчас Л`Манберга нет. Сердце Уилбура успокоилось, и когда он плыл на СМП в лодке — чётко осознавал, что почему-то любит абсолютно всех. Касалось ли это Шлатта? Теперь, когда и сервера-то нет?       — Я… наверное, хотел бы встретиться с ним…       — Хм. Если хочешь, я покажу тебе направление, в котором нужно плыть.       — Было бы неплохо?.. — Уилбур встал из-за стола. Кажется, Ранбу не ожидал такой поспешности, но встал тоже, и повёл Уилбура обратно к причалу. Пока Уилбур думал, нужна ли лодка Кристин, Ранбу что-то рассказывал про успехи Майкла в письме или чтении, и… Что-то в этом было неправильно. Только взглянув на ровные ряды ульев с левой стороны дома Уилбур понял, что именно.       — Скажи, Ранбу, ты не думаешь о Таббо?       — …и тогда мы… Извини, что?       — Таббо. Ты не думаешь о нём? В конце концов это твой муж. И отец Майкла. На лице Ранбу отразилось секундное замешательство, такое, будто он хотел снова переспросить, но опасался показаться идиотом. Потом это сменилось смутным пониманием.       — А, да… Таббо… Я уверен, он в порядке. Он может о себе позаботиться.       — Где он сейчас, Ранбу? Где они все? Где Томми, Техно, Биг Кью? Эти вопросы, кажется, ввергли Ранбу в такое глубокое замешательство, словно… Словно он едва ли узнавал их имена. Уилбур подождал где-то полминуты, но Ранбу так и не придумал, что ему ответить. Неужели он не мог произнести это «Я не знаю и не спрашиваю».       — Ранбу, я пришёл сюда, чтобы попросить у тебя прощения. Я не уверен, помнишь ли ты об этом, но я стал одной из причин, по которым ты здесь. С другой стороны всех на сервере убил какой-то взявшийся из ниоткуда взрыв, и я понятия не имею, где они сейчас, а ты живёшь мирной жизнью со своим научившимся писать сыном, поэтому возможно так даже лучше, но я всё ещё убил тебя. В любом случае мне жаль, что я причинил тебе боль. Ранбу медленно кивнул после паузы.       — Хм… хорошо. Если для тебя это важно. Я не думаю слишком много об этом с тех пор, как мне вернули Майкла.       — Я понял.       — Я простил тебя, Уилбур, прости, если по мне этого не понятно. Это дела прошлых лет.       — Хорошо.       — Тебе нужно двигаться в противоположную сторону от той, куда зашло солнце. Когда пейзаж сменится, оставляй лодку и ищи фабрику. Только аккуратно, здание аварийное… Шлатт живёт там. Уилбур кивнул.       — Как думаешь, Кристин подождёт меня здесь?       — Не торопись. Время никуда не денется. Я уверен, что если она захочет увидеть тебя раньше, то придёт сама.       — Прощай, Ранбу. На этот раз путешествие через океан было более угнетающим. Наверное потому, что теперь Уилбур был один. Время казалось удручающим, вязким и очень медленным. Теперь, когда Уилбур был не поглощён отчаянием станции, а просто невероятно сильно сбит с толку, это всё стало менее острым. Здесь притуплялись мысли, чувства, эмоции. Уилбура пугало то, что он сам для себя стал походить на Ранбу. Пейзаж и правда сменился — океан постепенно уступил песчаной пустоши и странному тёмному туману, мешавшему разглядеть что-то слишком далеко. Звёзды пропали. Уилбур вышел из лодки, причалив в скелете какого-то огромного животного, и двинулся вперёд. Место не казалось полностью безжизненным, оно было скорее… затерянным? Тот скелет в начале оказался не единственными костями, что здесь валялись. Было похоже на древнее поле битвы динозавров. Фабрика, как её назвал Ранбу, обнаружилась буквально посреди нигде. Монструозное бетонное сооружение с трубами, источниками того самого тумана, уродливое настолько, что аж эстетичное. Уилбур подёргал металлическую дверь — та не поддалась. Зайти получилось через пролом в стене рядом. Внутри фабрики было довольно темно, но не страшно. Это было похоже на какой-то ангар, перегороженный непонятного назначения машинами и стеллажами, а в одном из углов — откуда-то из-за стеллажей — что-то светилось тёплым светом. Потолок, что удивительно, был стеклянным куполом. Уилбур пошёл на свет через лабиринты полок; он пытался угадать, зачем нужны те или иные предметы на них, но сдался довольно скоро, и переключился на чтение названий на попадавшихся бутылочных этикетках. Половина из бутылок содержала лекарственные препараты. Когда он по чистой случайности выбрел в нужный угол, тень от его фигуры упала на старый на вид, но вроде как мягкий ковёр на полу. Ковёр в лимбо. Окей, хорошо… Шлатт сидел на больничной кровати, освещённый газовой, вроде бы, лампой с тумбочки, и держал в одной руке коньяк, а во второй книгу с выломанным корешком. Он выглядел почти также, как в день выборов, разве что вместо делового костюма какая-то домашняя майка и шорты вида «я не думал, что хоть кто-то когда-либо увидит меня в этом». А ещё от его предплечья к стойке тянулся шнур капельницы.       — Ага. Ты. Шлатт смотрел на него слегка прищурившись, но… не зло. Обычно, нормально. Так, словно Дрим СМП никогда и не случалось с ними. Уилбур кивнул, потому что, да, это был он. Было бы странно сейчас обнаружить себя кем-то другим.       — Я слышал, что ты обо мне спрашивал.       — Было дело, — Шлатт отставил бутылку на тумбочку, а книгу не закрывая положил возле себя обложкой вверх, чтобы, наверное, не потерять страницу. — А я слышал, ты тоже подох. Всё было интересно, как именно. Деткам перестал нравиться правитель-узурпатор? Уилбур сел напротив Шлатта на такую же кровать — она скрипнула. Узурпатор, значит… Ха. Шлатт мог быть алкоголиком, жестоким или неприятным, но всегда оставался в своей правде. Это отличало их — Уилбур всегда оставался только в метаниях.       — Вообще-то я не был правителем. Я назначил Таббо президентом. Услышав это, Шлатт громко рассмеялся, не ответив. Уилбур не видел ничего смешного.       — Зря ты так. Сразу после твоей смерти Техно напал на жителей прямо посередине его речи, а через минуту я взорвал Л`Манберг. Но Таббо всё равно потом стал стране лучшим президентом, который у неё когда-либо был.       — Цирк с конями… — протянул Шлатт мелодично, ещё не оправившийся от веселья. — Я знал, что так будет. Потрясающе, я обожаю ту часть, в которой ты ведёшь сопротивление только для того, чтобы взорвать под ними землю. Дай угадаю, я испортил твою прекрасную страну, и ты решил, что лучше уничтожишь своё опороченное дитя?       — Шлатт, — Уилбур хмыкнул, — моё дитя задохнулось в утробе, и ты тут скорее катализатор начала разложения его бренного трупа. Не было смысла пытаться жить идеями, что несовместимы с реальностью. А если не жить ими — незачем было жить вообще.       — Пошёл на дно с кораблём, — понимающе кивнул Шлатт, Уилбур улыбнулся, пожав плечами:       — Типа того. Шлатт порылся в ящике, чертыхаясь на мешающую иглу в вене, достал белую кружку, дал Уилбуру и налил туда коньяка. Они чокнулись, будто и не в загробной жизни пили.       — И умерли они в один день, — сказал Шлатт перед тем, как сделать два глотка и убрать бутылку обратно на тумбочку. Уилбур ограничился одним.       — Ты имеешь в виду меня и страну, или меня и себя?       — В зависимости от того, что тебе больше нравится. Моя сучка, если ты помнишь, ушла к тебе, так что я уже очень долгое время свободный человек.       — Позволь кое-что прояснить: вы с Биг Кью носили кольца, но при этом оба почему-то флиртовали со мной. Как так?       — Он тоже с тобой флиртовал? Паршивец! — Шлатт цыкнул, оскорблённо ахнув. — Только не говори, что ты флиртовал в ответ.       — Кого из нас ты сейчас ревнуешь, прости?       — Не увиливай, — отмахнулся Шлатт, откинувшись назад. Уилбур выпил ещё из кружки, чуть неуклюже дёрнув рукой из-за несдержанного смешка, и спирт прижёг ему треснувшую от улыбки губу.       — Хорошо, хорошо. Скажу честно, Джонатан Шлатт, мне было искренне поебать на всё, кроме грёбаного Л`Манберга, поэтому твоего благоверного я не трахнул, даже когда он пришёл в Погтопию. А стоило.       — Фу, Сут. Ты отвратителен. Нужно было просто прийти в Белый дом, и сообразили бы на троих.       — Дело слегка осложнялось тем, что ты пытался меня убить сразу же, как видел.       — Кхм, у всех свои предпочтения в-       — Пожалуйста, прекрати.       — Ну, Уилбур! Посмотри на себя. Вроде мёртв, а всё ещё ебабельный. Уилбуру было сложно понять, мерзко ему от этой фразы или смешно.       — Вообще-то я жив. Брови Шлатта тут же взлетели вверх, он вопросительно склонил голову. Уилбур развёл руками:       — Понимаешь, та книга возрождения, что ты за каким-то хером дал Дриму (она, кстати, стала единственной причиной, по которой его не загасили) приглянулась Томми, который хотел меня вернуть. Я сказал ему, что это плохая идея, но потом и я поменял своё мнение, и он. В итоге Дрим вернул меня, хотя Томми был против, а потом произошла целая куча разных событий, а потом я узнал, что моя мать богиня смерти, и теперь я здесь на экскурсии, потому что у неё день «приведи ребёнка на работу». Шлатт приложил палец к подбородку и понимающе покивал головой.       — Охуеть. А меня, на секундочку автора этой книги, из всех так и не воскресили. Обидно!       — Погоди, ты её написал?       — А кто ж ещё! Ты думаешь, я просто нашёл её на улице и решил отдать Дриму как романтический подарок? Уилбур посмотрел на Шлатта обновлённым взглядом. Нет, он, конечно, знал, что в детстве этот человек занимался кустарным погребением погибших птиц, но… Написать книгу, воскрешающую людей. Это вообще как.       — Кхм, чтобы тебя воскресили, стоило выбрать кого-то понадёжнее, чем Дрим, — осторожно заметил Уилбур. Шлатт фыркнул:       — Ты кого имеешь в виду, например? Твой безумный зад переманил в Погтопию всех моих подчинённых.       — Это произошло, потому что ты был с ними полным придурком. Нехрен было людей тиранить, пить на рабочем месте, уничтожать то, что им дорого и казнить невинных детей направо и налево!       — Он не был невинным, он был предателем и твоим собственным шпионом, Уилбур! Ты что с такими в Погтопии делал, целовал в щёчку?!       — Ничего я с ними не делал. Я был слишком сумасшедшим, чтобы всё ещё беспокоиться о лояльности, и наша армия просто пополнилась кем попало. Именно поэтому Манберг проиграл битву. Шлатт фыркнул, раздражённо посмотрев в потолок в паузе.       — Ну и что это дало. Тебе всё равно не нужна была победа.       — Это правда. Но не мне одному было поебать на исход, а, Шлатт? Только я пошёл уничтожать страну, а ты грустно пить в одиночестве, потому что оттолкнул от себя каждого, кто хоть немного заботился о тебе.       — У меня всё ещё есть ты. Уилбур не мог и описать то, что он испытал, услышав это. Алкоголь, наркотики и лимбо — официально топ три причины, по которым ваше здравое мышление превратится в тыкву.       — У тебя с головой всё в порядке? — тихо, вкрадчиво произнёс он так, как говорил бы с действительно больным человеком. — Ты просто бредишь. Шлатт опустил голову, и Уилбур вдруг увидел на его лице странную улыбку, которую как ни пытался не мог понять.       — Да ладно тебе, — сказал Шлатт, чуть понизив тон, — мы всё ещё в детстве, не так ли? Я хорошо знаю тебя, Уилбур, и могу точно сказать, что да. Уилбур поджал губы, едва сдерживаясь, чтобы в лицо ему не плюнуть. Ублюдок. Тварь…       — Пошёл ты…       — Куда? Если в ад, то мы оба уже здесь, сладкий.       — Ты, мерзкий-… — дальше Уилбур прорычал что-то неразборчивое даже для себя. — Ой, знаешь что? Это ничего не значит. Потому что в конце концов ты не мог доверить мне книгу возрождения, и не мог даже заговорить со мной, потому что я убил бы тебя в тот же момент.       — Это потому, что у тебя тогда мозги чутка набекрень были, — с отвратительной уверенностью кивнул Шлатт. — Я знал это. Это все знали. Играть с тобой и твоим динамитом было так уморительно именно потому, что ты по-настоящему сходил с ума. Но даже так… — он наклонился, чтобы сказать это Уилбуру на ухо, — мне не нужно быть воскрешённым тобой чтобы помнить всё то- Уилбур ударил его. Они обещали друг другу, что никогда не будут это обсуждать. Шлатт сам пожелал такого пожелал и сам осуществил. Они давным-давно уже другие люди. Шлатт скривился от боли, держась за щёку, и Уилбур знал, как это — боль в лимбо как тысяча иголок. Боль в лимбо холодная, с привкусом крови во рту и не проходит годами. Уилбур не пожалел о том, что сделал, даже на одну секунду.       — Ещё раз ты попробуешь. Я жив, Шлатт. Я отсюда уйду. А тебе оставаться, понимаешь? И нет никого, кто воскресил бы тебя. Шлатт не ответил. Они посидели в тишине минуты две.       — А, и ещё… — Уилбур сделал паузу, чтобы допить свой коньяк залпом, — все умерли. От взрыва.       — …Я знаю, ты только что рассказал мне, что запустил детонацию.       — Мхм, нет, все умерли от взрыва, который я не делал. И теперь на СМП просто никого нет. Ни людей, ни призраков… никого. Прошло какое-то время, и говорилось об этом теперь чуть-чуть легче. Может потому, что они со Шлаттом были знакомы уже целую вечность.       — Оу, — сказал Шлатт, нахмурившись. — Наверное, это такое себе. Он не спросил, как Уилбур себя чувствует, ничего такого, просто снова заполнил его кружку ровно на три глотка.       — Как ты выжил? Вот, так лучше. Обычные разговоры. Ничего такого.       — Меня не было на сервере… Я уезжал. Возвращаюсь — кратер.       — А… почему они не здесь-то? Я бы посмотрел на новый виток политических игр и срачей за какие-то круглые куски пластика здесь, в ебаном посмертии.       — Этого я не знаю, — Уилбур бездумно гонял напиток по стенкам кружки, — и Ранбу не знает…       — Спроси у своей матери? Если она богиня смерти, должна знать. Надо. Надо спросить прямо. Надо хотя бы узнать, есть ли у них могилы…       — Э… Чт… Уилбур?.. Я не хотел бы отвлекать тебя от рефлексии, но… Какого хрена? Уилбур поднял голову и взглянул на него непонимающе. Шлатт смотрел то на него, то в сторону, откуда он пришёл. Уилбур обернулся и увидел… Себя. Даже не Гостбура, себя. Он сам стоял между стеллажами. Только выглядел немного… иначе? Взгляд был другой. Странный. Нечитаемый, чёрный…       — Что, блять, за- Самозванец не сказал и не сделал ничего, чтобы ответить. Он просто стоял и смотрел на них — на Шлатта и на Уилбура — словно сканируя каждую деталь их внешности. Какого чёрта. Уилбур опустил глаза на себя — на свои подвёрнутые джинсы, рубашку, плащ этот, и сравнил с одеждой самозванца. Тот был в большой белой футболке, похожей на домашнюю, и чёрных штанах. Уилбур такого не носил.       — Ты кто такой, — спросил опешивший Уилбур, но ответа не получил. Тогда он встал, отдал кружку Шлатту и подошёл к своему двойнику. На этом моменте он вдруг обнаружил, что выше. Он даже без обуви выше этого непонятно откуда взявшегося чела.       — Так кто ты?       — А ты? Уилбур приподнял бровь и обернулся на Шлатта, чтобы третья сторона подтвердила его право быть собой. Тот пожал плечами с выражением в духе «ужас, и что он себе позволяет».       — Я спросил первым, так что говори. (Уилбура действительно радовало то, что чужаку приходилось чуть-чуть задирать голову, чтобы смотреть на него).       — Это лимб, — вместо ответа двойник сжал что-то в ладони. — И это мой лимб. Я засыпал один… — он перевёл взгляд на Шлатта, — ты зашёл без моего ведома? У него был очень странный тон. Вроде и без эмоций, но всё равно почему-то звучал, словно Шлатту — мёртвому президенту-тирану на пенсии — пиздец.       — Чего блять? — Шлатт поморщился, не особенно счастливый от того факта, что на него наезжают. — Я спокойно пил и никого не трогал в своей собственной загробной жизни. Съебись пожалуйста, ты не такой сексуальный, как настоящий Сут. Ситуация выходила абсолютно сюрная, но Уилбур всё равно самодовольно ухмыльнулся. Взгляд вдруг упал на руку самозванца, который что-то в ней крутил. Уилбур дотянулся, чтобы узнать, что это, но… Фабрика пропала. Уилбур закрыл глаза руками, напуганный внезапным ярким светом; кажется, он даже вскрикнул, всё будто выключилось на секунду, а когда включилось, вокруг вдруг запахло…

Почему пахнет жасмином?..

      — Уилбур?.. Всё нормально? Он упал? Тело определённо находится в горизонтальном положении теперь…       — Эй, Уилл? Его касаются. Это… нежно. Но не так, как касалась Кристин, нет, рука другая. Осторожно Уилбур отнимает ладони от лица одновременно с медленным вдохом. Он совершенно точно больше не на фабрике. Он в грёбаной сказке? Купольный потолок над ним расписан золотыми красками в созвездия на лазурном фоне, а к краям выполнены пушистые на вид облака, переходящие в стены так, будто комната сама облако. Нарисованные звёзды освещают всё, совсем как реальные… Уилбур медленно садится. Помещение цилиндрическое, а с потолка в центр комнаты спускается цепь с колоколом на конце. Не маленьким, как у Техно или Томми, а настоящим колоколом…       — Уилл? Уилбур поворачивает голову и понимает, что он сидит в кровати, а рядом с ним — Шлатт. Чертовски сонный Шлатт. Это очевидно даже в полумраке. Когда он успел поспать? Разве не прошло несколько секунд, или типа того? …Они что, вместе спали?       — Мы вместе спали?.. — потрясённо спрашивает он, потому что шутки про секс со злейшим врагом это, блять, шутки, а не реальность, ваша честь. Шлатт трёт глаза рукой:       — Ну да, а что?       — Но почему?..       — Ты сказал, — это звучит уже немного более растеряно, — что я не могу просто пройти посреди ночи мимо стражи незамеченным. Хотя судя по твоему задорному настроению в тот момент, главная причина была не в этом. Ага. Понятно. Вообще-то, что? Уилбур вдруг замечает, что на Шлатте кроме длинной голубой рубашки ничего нет, и вскакивает с кровати. Что- блять- что? Он бросается к одному из окон — они все в человеческий рост и со странной витражной мембраной вместо стекла — и пялится в него. Комната на грёбаной высоте этажей в двадцать пять, и с неё просматривается огромных размеров ночной город, не поддающийся описанию.       — Уилл? С тобой всё в порядке? — встревоженно зовёт Шлатт, садясь, и блять, как это неправильно, потому что это просто не то, как Шлатт себя ведёт. Он никогда не был, сука, встревоженным. Особенно по поводу Уилбура и его непонятного поведения. Что происходит. Уилбур смотрит в окно, потом на колокол, на небесной красоты потолок, окна, расположенные по кругу. Шлатт подходит к нему.       — Уилл, поговори со мной, пожалуйста… И он вдруг берёт лицо Уилбура в ладони, чтобы заглянуть ему в глаза. Невероятно нежно, хотя у него и грубые, измозоленные руки. Уилбур хватает его за запястья и прерывает касание, задыхаясь от паники.       — Уилл? О, чёрт… Я что-то не так сделал? Тебе неприятно?       — Это просто- не то, как… Я не… Что происходит, прости?       — Не знаю, ничего?.. — Шлатт убирает руки и даже отступает на шаг. — Моя картина такова: ты просыпаешься с криком, а потом ведёшь себя напугано и едва понимаешь, что происходит. Кошмар приснился?       — Шлатт. Пожалуйста, скажи мне, где мы вообще, почему вместе спим и какого чёрта здесь пахнет жасмином, и… Боже… — он оседает на пол, а Шлатт смотрит на него, почему-то выглядя невероятно огорчённым вдруг.       — Уилл, ты… просто сбиваешь меня с толку. Как ты меня назвал?       — Ну уж прости, просто я сам сейчас охуеть как сбит с толку, так что! Как мне ещё, блять, тебя называть? На этот раз почему-то становится стыдно за грубость, хотя это грёбаный Шлатт, он, вроде как, заслужил?.. Мертвец ничего по этому поводу не говорит. Просто вздрагивает немного, так, будто его ударили слова.       — По имени, конечно же… — бормочет он, отведя взгляд.       — Эм… — Уилбур сглатывает. — Джонатан? Судя по его лицу, Уилбур не попал снова. Но Шлатта ведь зовут Джонатан, да? Никак иначе? Или здесь его зовут иначе? Вот будет тупость, если иначе… Уилбур хватается за это. Здесь. Это… очевидно, это не Дрим СМП, и уж точно не лимбо. Это какое-то другое место. Но тут Шлатт. Хотя он странно себя ведёт.       — Ты очень странно себя ведёшь, — делится Сут, ловя его взгляд. Шлатт смотрит на него, как на маленького ребёнка, сказавшего какую-то полную бессмыслицу.       — Я странно себя веду? Уилл, ты себя видел вообще? Ты никогда не называл меня Шлаттом наедине.       — Может быть тот, кого ты знаешь, не называет, а я всю жизнь только так и называл. Это… Это может странно прозвучать, но я не тот Уилл, который… с тобой спит и всё такое, окей? Я никогда не видел эту комнату прежде. Шлатт пялится на него мрачно. Чёрт. Блять…       — Ты мне не веришь, да?.. Вместо ответа Шлатт протягивает ему руку, чтобы помочь подняться. Уилбур с опаской принимает её, позволяет поставить себя на ноги, но после этого его не отпускают, а ведут в другой конец комнаты. Там зеркало в пол. Шлатт берёт с полки рядом стеклянный фонарик, зажигает его — Уилбур видит себя в зеркале и натурально теряет дар речи, потому что это, блять, не он. Или какой-то другой, красивый вариант его, или ещё что-то. Слишком нежный. Слишком утончённый. Похожий на девушку больше, чем на себя… Уилбур опускает голову, приглядывается — он тот же самый, что и всегда. Даже джинсы остались и плащ. В зеркале ничего этого нет. В зеркале — одежда типа «непонятно-что-это-но-заебись», идеально вписывающаяся в местные раскраски на потолках. Уилбур ещё раз смотрит на себя, потом в зеркало, а потом Шлатт неожиданно ставит фонарик на пол и обнимает его сзади за талию, положив подбородок на плечо.       — Ты — это ты, Уилл. Я не знаю, что с тобой сейчас, но это не можешь быть не ты. И жасмином тоже ты пахнешь, потому что Техноблейд привёз тебе масло из Цольира. Я берёг шутку про дрочку на утро, но сегодня ты, пожалуй, её не поймёшь. Он прав. Уилбур не славится способностью понимать шутки, когда едва может думать. Это объятие перемешало все мысли, вплавило их друг в друга; Шлатт так себя не ведёт, другое отражение, дрочка? Техно…       — Т-Техно? Он… «Жив» застревает в горле. Уилбур крепко сжимает зубы, не готовый сказать это.       — Ага, — легко подтверждает Шлатт, — твой старший брат и твой же генерал-Полдень, Бог Крови, главнокомандующий основными людонскими силами. Ты знаешь его. Я знаю его. Всё в порядке, хорошо? Вот только Техно никогда не был его братом.       — Дж-Джонатан… Не мог бы ты… отпустить меня? Не то чтобы я не любил объятия, просто- Шлатт отпускает, а Уилбур чувствует, как вскипают его мозги.       — Просто что? — уточняет Шлатт со вздохом. Уилбур пожимает плечами.       — Это просто не то, что мы делаем. В смысле, я и Шлатт. Мы обнимались… очень, очень давно. А потом договорились оставить это в прошлом. И вообще, меня никто не обнимает вот так. Никогда. Пауза. Уилбур поворачивается к Шлатту, напряжённый тишиной. Шлатт встречает его взгляд абсолютно раздосадованной потерянностью.       — Уилл. Ты что вообще несёшь? Твою мать. Уилбур проходит мимо него к одному окну, другому, кусает свою ладонь, смотрит на неподвижного Шлатта, подходит к колоколу. Техно, наверное, в восторге от них? Здесь Техно жив… Уилбур тянет руку к верёвке, с помощью которой можно создать звон, но Шлатт внезапно перехватывает его за кисть:       — Ты сдурел? Хочешь оповестить весь народ о своей гибели? Уилбур не может выбрать, сжаться ему в испуганный шарик или наорать на Шлатта изо всех сил.       — Ладно, ладно, не буду! Меня тут казнят что ли за какой-то звон? Тут тишину любят или как?       — Уилл, это императорская, блять, башня. Колокол звонит — равно все другие подхватывают — равно император мёртв, паникуй, народ, продавай дома да подавайся в беженцы. О, звёзды, тебе определённо нельзя таким показываться на глаза совету…       — Какого чёрта мы забыли в императорской башне?!       — Уилл, ты, блять, император!       — Я что?! Пиздец. Пиздец, пиздец, пиздец. Уилбур делает пару шагов к кровати и садится менее грациозно, чем набитый пылью мешок. Это определённо слишком.       — Шлатт… Джонатан… Я не император. Серьёзно. Я Уилбур Сут, лидер революции и бывший президент Л`Манберга. Моего отца зовут Фил, а названного брата — Томми. Техно не мой брат, но он друг семьи. И он умер… И Томми с Таббо, и ты, — его трясёт от сухой истерики, — и мы с тобой не обнимаемся, потому что ты, блять, давно умер! Шлатт стоит рядом, ничего не говоря. Уилбур роняет голову на руки.       — А ещё ты… полная сука в моём мире… Ты приказал преследовать и убить меня, и Томми тоже… Изгнал из моего государства… Казнил Таббо, едва не казнил Ники… Пожалуйста, скажи мне, что здесь мы не политические соперники. Пожалуйста…       — Уилл. Я сын дома Примис, прямой оппозиции. В некотором смысле мы политические соперники, если ты забыл… — он садится перед Уилбуром на колени и заглядывает в лицо. — Но я люблю тебя. И люблю Людонию. Я на твоей стороне, слышишь? Я поклялся перед звёздами, что буду служить тебе даже тогда, когда мы оба станем стариками. И мы вместе сделаем эту страну местом, в котором Томми и Таббо смогут жить с гордостью. Всё хорошо, слышишь? Никто не умер, я не умер… Уилбур видит его глаза сквозь пальцы — и не может не верить. И хотя он знает, что все эти слова предназначены не ему, они для той прекрасной его версии, что отражается в местных зеркалах, но сердце всё равно бьётся так, будто что-то подобное сказал Шлатт с СМП. Будто они не были врагами. Будто не умирали. Будто Техно и Томми живы, будто никакого взрыва не было. Будто они всё ещё могут обниматься. Будто они могут обниматься именно так.

***

      Сон ускользает постепенно. Когда открываю глаза — первое время не могу понять, сколько времени; кидаю взгляд на окно — кажется, часа четыре сейчас. Светлеет едва-едва, а может не светлеет и вовсе… Это странно, что я так рано проснулся. Не могу понять, что разбудило, потом поворачиваюсь к Уилбуру — его нет. Половина кровати остыла, значит ушёл какое-то время назад. То, что он не спит в это время, тоже странно, но меньше. Его бессонница добралась и до зимы теперь? Холодно. Уилбур оставил одеяло, и вот это уже беспокоит. Я сажусь, потирая лицо, беру одеяло, мну в руках секунду, пытаясь прийти в себя. Встаю, спускаюсь по лестнице, держась за стену, выбредаю в промёрзлую кухню в темноте — Уилбур смотрит в небо с балкона. Дверь открыта и, должно быть, именно из-за этого тут такая холодина? Он стоит, прямой, словно свеча господня, и парусящаяся от ветра ночнушка делает его похожим на призрака. Красивое лицо освещено вывесками да уличными фонарями. На мгновение я замираю, заворожённый, потом стряхиваю наваждение — он помрёт от холода сейчас. Подумать только, невероятный мерзляк Уилбур отправился шастать ночью в омскую зиму… Накидываю одеяло на худые плечи.       — Заходи и закрывай дверь. Не то всю хату сейчас застудишь. Он оборачивается на меня, а выражение такое, словно я бред несу. На всякий случай осмысляю свои слова — нет, всё верно.       — Что это? — спрашивает он вместо того, чтобы заходить, и указывает на мои руки. Я смотрю на них, сбитый с толку. Руки как руки.       — Ты про татуировки? Кивает. Я бестолково моргаю, а потом беру его за шкирятник и затаскиваю в комнату, идиота. Татухи ему интересно, а здоровье, значит, не интересно…! Плотно закрываю дверь, слегка дрожа от холода. Уилбур отшатывается назад, к стене, прижимается к ней — я поправляю на нём одеяло, как ребёнку. Бывает с ним такое. Привычка, видать — раз в какое время начать вести себя, как придурок. В его голове происходит много всего, много мыслей, умные из которых дай Бог половина, а по ночам вообще мрак. Если он правда станет политиком, мне придётся тщательно следить, чтобы акции вроде «сегодня я суицидально-настроенный городской сумасшедший» не попались на глаза чувствительной британской общественности… Везёт же людям, а. У них не приняты пьющие на работе депутаты и прочие клоуны.       — Прости, — выдыхаю я тихо и беру чайник, чтобы наполнить его водой. — Будешь чай? Solnishko, я вижу, что ты не можешь спать, так хоть согреешься. Он смотрит на свои — мои, бабушка вязала — носки, на которые налип снег с балкона. Медленно кивает.       — Садись тогда, не стой. Пока делаю чай, он не отрывает от меня взгляда, чувствую спиной. Ставлю кружки в тишине, сажусь напротив него на стул, грею нос о кружку, наклонившись. Уилбур протягивает руку и берёт мою ладонь, подтягивает к себе через стол, чтобы приглядеться к татуированному рукаву от плеча до запястья. От этого прикосновения (боже, какие у него холодные пальцы) покрываюсь мурашками, а сердце кульбит делает. Чёрт… Полгода уже вместе, и всё равно…       — Что такое? — приходится перебарывать сухость в горле. Уилбур поднимает глаза и смотрит на меня.       — Это просто… красиво?       — Уилл… Не знаю, что дальше сказать. Он никогда не стеснялся своих чувств и не стеснялся делать комплименты мне. Вот так просто. Мне сложно их принимать и хочется остановить его. Глупость всего этого в том, что я боюсь вести себя по-пидорски даже сейчас, когда буквально пидор. За размышлениями я пропускаю момент, когда Уилбур встаёт с дивана и подходит ко мне.       — Solntse?.. — начинаю, но он вдруг поднимает мне майку, чтобы коснуться голой груди. Я едва его не отталкиваю. Понимаю, что задержал дыхание, только когда лёгкие жечь начинает. Холодные ладони блуждают по моему телу, невесомо, едва ощутимо, а на лице у Уилла такое написано, что я окончательно теряюсь. Он будто плакать хочет сейчас. Будто сделал что-то плохое.       — Уилл… — ещё раз пробую, — что такое? О чём ты думаешь? Скажи…       — Другой. Он убирает руки, садится, уставившись в кружку. У него такая поза, словно и не было той сотни часов над учебниками, что испортила ему осанку…       — Что?       — Ты не мой. Хотя я всё равно не могу не любить тебя. Вижу впервые, но люблю всё равно. Что… Я делаю глоток из кружки, не зная, что и думать. Уилл повторяет за мной — и не ругается на кипяток, как обычно. Пьёт нормальный горячий чай…       — Уилл, когда я успел перестать быть твоим? — спрашиваю напряжённо. Он любит выдумывать у себя в голове всякую хуйню и действовать в соответствии с ней, ничего не рассказывая мне.       — …Ничего. Забудь, хорошо?.. Я ничего не имел в виду. Давай просто посидим. Я думаю, всё придёт в норму, как только настанет утро. Главное, что я люблю тебя. Всегда. Ладно… Хорошо. Это Уилбур. Заучка. Парень с тревожным расстройством, бессонницей и ещё бог весть чем. Будущий политик, стремящийся к цели слишком сильно, чтобы не тормозить себя же. Амбициозный, талантливый, умный. Невероятно красивый. Слишком искренний и по-глупому добрый. Я тоже люблю его, и по ночам люблю, когда он говорит странные вещи. И днями, когда у него тяжёлое время. И когда у меня тяжёлое время. Мы можем просто подождать до утра или до конца недели, и… всё как-нибудь сложится.       — Здесь совсем нет звёзд… — задумчиво произносит Уилбур, я бросаю взгляд на стеклянную балконную дверь.       — Если ты хочешь посмотреть на звёзды, мы можем как-нибудь съездить в Марьяновку. Оттуда мы с парнями смотрели… Давно. Хочешь, solnishko? Уилбур улыбается странно, немного грустно почему-то.       — Хочу. Покажи мне местные звёзды. Завтра. Завтра утром, когда ты проснёшься, покажи мне звёзды, хорошо? Покажи мне весь этот город… Всё завтра. А сейчас… можешь рассказать, что значат татуировки на твоих руках? Они ничего особо и не значат как бы, но я рассказываю, почему решил сделать каждую из них. Болтаю долго, чай кончается — делаю новый. Уилбур странный, но он улыбается мне, смотрит вокруг так, словно ему завтра умирать, и рисует мне эскизы для будущих татух. Я и не знал, что он так красиво рисует… Он оставляет на стикерах какие-то замки и фигуры созвездий, о которых я никогда не слышал, непонятные орнаменты и колокола, а ещё объясняет, что всё это — напоминание о его доме. И кажется совсем другим, не собой будто, он кажется небожителем, если я не смотрю на него прямо. Какая странная ночь. Но я буду помнить о том, что люблю Уилбура, в любую из таких. Интересно… когда светает…

***

      — Разве ты… не переехал в Иллинойс? Уилбур поднял голову с рук. Он лежал на парте. На одинарной парте американского образца. Он такие видел только в республиканском клубе в Гилтфорде.       — А, что?.. — он сморгнул усталость, дезориентированный незнакомым местом. Посмотрел на говорящего, и…       — Шлатт?..       — Да? Ты же уехал… — произнёс Дор так, будто готов был заплакать, и, Господи, он был маленьким ребёнком. Подростком. Пятнадцать, может быть шестнадцать лет? Уилбур резко выпрямился, понимая, что ему не показалось. Шлатт определённо был подростком…       — Ну? Уилбур? Скажи что-нибудь… Уилбур улыбнулся, потому что он не мог не улыбаться ребёнку-Дору, пусть он и совершенно не понимал, что происходит.       — Как видишь, я здесь… Дор постоял молча где-то секунду, а потом сорвался с места и бросился ему на шею.       — Я… Я думал ты умер, идиот! Ты напугал меня до слёз этим звонком, ты… Ты же не уедешь снова? Уилбур обнял его рефлекторно. Невозможно не обнять, потому что… ну, это Дор. Но прежде всего это просто несчастный плачущий ребёнок. Хотелось обнадёжить его, сказать, что он никуда не уходит, что останется, но Уилбур не знал, остаётся ли он, сказать по правде. Он вообще не знал что происходит.       — Хэй… Не плачь, всё будет нормально…       — И ты это говоришь после того, что сделал?       — Эм… что я сделал, ещё раз? Дор оттолкнул его, сделал шаг назад.       — Ты позвонил мне ночью, Уилбур, и сказал, что не можешь больше так жить. Что это не моя вина и вся хуйня, что я не должен себя винить, что ты заебался и собираешься всё закончить. А я просто сидел дома, слушал ветер, дующий в твою трубку где-то на другом конце страны и пытался докричаться до твоей тупой башки, чтобы ты не… Но ты просто, блять, отключился, и больше не отвечал, Уилбур, я- Уилбур обнял его ещё раз, потому что невозможно было смотреть на то как его, одинокого, маленького, заплаканного, трясёт посреди пустого класса.       — Прости… Прости, хорошо? Всё хорошо…       — Я даже не знал, кому позвонить, я пытался звонить в больницы Иллинойса, а они- Уилбур, ты такой идиот…       — Ага. Прости.       — Уилбур… Что ты сделал? — Дор отстранился и начал осматривать его слишком серьёзным, слишком тяжёлым для подростка взглядом. — Это было из-за того, что нас разлучили? Тебе в новой школе что-то сделали? Скажи мне, что ты не прыгнул… Твои тупые родители из-за этого тебя вернули? Уилбур не знал, как ответить на всё это. Они что, были одноклассниками? По крайней мере раньше? Здесь калифорнийский акцент Дора звучал совершенно иначе. Но голос остался тот же, разве что более… юный. Был ли Шлатт настоящим американцем? Был ли Уилбур американцем? Это всё сон?       — Шлатт, — мягко сказал Уилбур, — давай сменим тему. Пожалуйста. Шлатт хотел возразить, но спустя пару мгновений передумал. Он взял стул у соседнего стола, подтащил его к столу Уилбура, сел рядом. Они немного помолчали.       — У меня не готово ни одного домашнего задания на сегодня, — поделился Шлатт тихим, влажным голосом. — Честно говоря, моя учёба превратилась в полный кошмар, когда ты уехал. У Уилбура разбилось сердце от этого.       — Что первым уроком? Доставай, я тебе помогу.       — Уилл, ты конечно умник, но мою ситуацию с математикой не сможет исправить даже сам бог, не то что ты с твоими нервами. Забей.       — Шлатт, милый… Поверь мне и расскажи, какие конкретно с ней проблемы. Я помогу разобраться, как их решить, раз уж это моя вина. А ты всё сможешь. Я это знаю…       И Шлатт, измученный стрессом подросток, поверил ему. Уилбур хвалил его — заслуженно, ласково, с настоящей любовью, а Шлатт вникал в пропущенный материал, стараясь не дрожать голосом слишком сильно. Уилбур делал вид, что не видит его пылающих щёк. Время казалось бесконечным.       — Уилл, — начал Шлатт тихо, когда они сделали небольшой перерыв. — Знаешь, когда я останусь один, скачусь обратно. Ты ведь не будешь сидеть со мной всегда, правда? Я… не тот парень, который хорошо учится. Это никогда не давалось мне, понимаешь? В мире просто есть более тупые люди, и я в их числе. Из Фила учитель был похуистичный, из Техно — доводящий до слёз, поэтому именно Уилбур всегда помогал Томми с тяжёлой углублённой программой. И дислексику-Таббо, и Ранбу, страдающему от аутизма. Уилбур знал, как вытаскивать детей из отчаяния по поводу их способностей к обучению, он хорошо это делал, а Шлатт никогда не был идиотом, и здесь тоже не был. Он был просто парнем, переживающим какое-то дерьмо.       — Знаешь, как получаются тупые люди? — спросил Уилбур, Шлатт пожал плечами, спрятав беспокойные руки в карманы брюк. Уилбур ласково погладил его по голове.        — Представь, что есть обычный студент, который учится наравне со всеми. А потом что-нибудь случается. Или ничего не случается, просто всего становится слишком много. И тогда у человека не остаётся сил заботиться о таких вещах, как учёба. Проблемы копятся. В одиночку их решить не получается, помощи нет. Всё становится хуже. Вот так и появляются люди, которые считают себя тупыми… На самом деле они не тупые, милый. И ты не тупой. Ты умный, Шлатт. Быстро схватываешь и можешь вникнуть, но этого может быть не достаточно если ты один, подросток и все вокруг видят только результат, но не весь тот труд и все слёзы, которые ты проливаешь наедине с собой из-за того, какой тяжёлой стала жизнь. Я знаю, Шлатт, она тяжёлая. Даже если весь мир говорит, что у тебя не может быть никаких серьёзных проблем. Когда Шлатт снова начал плакать, не сумев сдержать это, Уилбур притянул его голову к своей груди, чтобы по спине гладить. Больше всего на свете ему было больно от того, что он не думал, что останется здесь надолго. Это был сон. Или какая-то случайность. Всё должно было закончиться скоро, Уилбур знал об этом, чувствовал. Ему оставалось надеяться, что настоящий любимый человек этого парнишки, тот, которого увезли куда-то в Иллинойс, всё же справился со всей навалившейся на него тяжестью и не сделал глупость. Не оставил тут маленького Шлатта совсем одного.

***

      Шлатт входит, игнорируя предупреждающие надписи. Ещё бы он слушал какие-то надписи, останавливающие его от визита в дом собственного Уилбура?       — Уилл?.. — кричит Шлатт куда-то в потолок, задрав голову; ответа нет. Не круто. Фантом не явился в библиотеку сегодня, и, да, он фантом, это в его природе — пропадать, но сегодня его вроде как не видел вообще никто. А сейчас уже середина ночи — его времени. Это означает одно из двух: или Сут планирует устроить какой-нибудь тупой, но масштабный розыгрыш, или… Будем считать, что он готовит розыгрыш. Шлатт бродит по первому этажу минут пять в надежде найти лестницу на второй — не находит, потому что призрачной душе угодно мотаться по жилищу через стены. Шлатт выбирается через окно, ползёт по стене до второго, заходит в проём, который раньше вёл на балкон, а теперь выходит на дом Шелби.       — Уилбур? Фантом сидит у стены под варочными стойками, и… Шлатт приглядывается к нему. Крупные волдыри на бледно-серой коже видны с самого порога, спасибо паучьему зрению…       — Блять… Ты на солнце выперся? — Шлатт сжимает зубы и принимается перебирать сундуки всеми своими руками на предмет лечебного зелья. Уилбур смотрит на него, широко распахнув изумрудные глаза, и роняет слёзы на пол. Зелья нет. Шлатт кое-как припоминает рецепт, то и дело кидая на фантома быстрые взгляды; судорожно собирает ингредиенты, ставит основу под зелье невыносимо долго кипеть на стойке.       — Чёрт… Там была слеза гаста? Уилл, я же прав и не проебу сейчас зелье? Без ответа. Шлатт, один из худших зельеваров на сервере (ведь есть Уилбур и его магазин) добавляет чёртову слезу, прикусив губу. Это зелье регена, оно простое, оно простое, рецепт не перепутаешь… Шлатт снимает пузырёк с варочной стойки и садится перед Сутом на колени, тот дёргается назад, как от раскалённой кочерги.       — Уилл.       — Шлатт? — он едва говорит из-за полопавшейся кожи на кровоточащих губах. — Ты паук?       — Угадал. А теперь пей.       — Почему ты паук?.. Его бьёт крупная дрожь. Шлатт может только представить, насколько сильно болят такие ожоги.       — Не знаю, Уилл, а почему ты призрачная жопа?       — Потому что я умер? Этот ответ заводит диалог в тупик. Уилбур делает частые, болезненные вдохи, Шлатт нервно дует на зелье, надеясь, что оно не слишком горячее.       — Уилл-       — Я б-боюсь пауков… Вот это новости.       — С каких это пор?       — С-с детства, Шлатт… Почему… это должен быть именно ты… Шлатт не показывает, как ему больно слышать от него такие вещи. Он только протягивает одну из свободных рук и закрывает призраку глаза, стараясь не касаться обгоревших участков лица.       — Так лучше? Секунда, другая. Медленный, невнятный кивок. Шлатт подносит зелье к его губам.       — Тогда пей. Это всего лишь я. Я не причиню тебе вреда. Глотки неровные, шумные, на последних он давится, но практически мгновенный эффект заставляет Шлатта выдохнуть наконец. Раны от жестокого к фантомам солнца затягиваются, то, как уходит боль, слышно по переменам в дыхании Уилбура и видно по позе. Шлатт молчит какое-то время, не убирая ладони. Лишённый зрения Сут сжимает край своего свитера отрегенерированными ладонями.       — Шлатт… Это загробная жизнь? Если да, то что ты здесь делаешь и почему ты паук? Шлатта нервирует то, что Уилбур называет его как-то иначе, чем «Фрай» или «Фраймен». Вообще вся эта ночь напрягает.       — Это не загробная жизнь, Уилл, — вздыхает он. — А паук я потому, что ну, вот так. Ничего не могу с собой поделать, родился такой.       — Ты кусаешься?       — Что, блять? Ты боишься, что я укушу тебя?       — …Да. Именно поэтому я боюсь пауков. Я знаю, что это не по-мужски, можешь не говорить.       — У меня ядовитый укус, Уилл, и ты, вроде как, знаешь об этом. Но я никого не кусаю просто так. Не будь идиотом.       — Ладно… Только не говори, пожалуйста, что-то типа «не нападу, если не спровоцируешь» и «я боюсь тебя больше, чем ты меня»…       — Уилбур. Это я. Пожалуйста, хватит нести чушь, я не животное. Фантом протягивает обе руки к его ладони и опускает её, смотрит. Как в первый раз увидел. Причём не именно Шлатта, даже не именно арахнида, а вообще гибрида.       — Наверное, это вторая жизнь какая-то… — бормочет Уилбур тихо, опустив глаза на свои руки, из которых так и не отпустил Шлаттову.       — О чём ты говоришь?       — Ты, наверное, не поверишь…       — Скажи, а я сам решу, верить ли.       — Я прыгнул с крыши, Шлатт. В совсем другом мире. И я был человеком… Должно быть, я умер, а теперь… Я тут… — он вот-вот заплачет снова, Шлатт сглатывает. Похоже, у кого-то был очень странный суицидальный сон сегодня утром.       — А зачем ты это сделал?       — Я… устал… — Уилбур упирается в деревянный пол ладонями, словно неведомая тяжесть давит ему на плечи. — Я устал, что приходится постоянно всё менять… Устал строить из себя настоящего мужчину, скрывать, что мне нравятся парни, что родители презирают меня за это, что угрожают запретить разговаривать с тобой, что-       — Уилл, тебе наверное просто приснилась какая-то хрень. Здесь никто никогда не заставит тебя проходить через что-то подобное. Уилбур замолкает секунд на пять. Шлатт ёрзает, молчит тоже.       — Конечно же, ты не веришь мне, — кивает Уилбур и плачет. Опять. — Я понимаю. Наверняка всё это звучит как бред для тебя.       — Уилл…       — Надеюсь, мой Шлатт, который остался там… сможет двигаться дальше без меня… Эта фраза уничтожает что-то светлое у Шлатта в душе. В его голове возникает сценарий, в которой его фантом, его Уилл, погибает снова, бросает его. Это страшные мысли. Это реальность, о которой не хочется даже думать.       — О, не думаю, что он сможет, — произносит Шлатт тихо, хотя сам не понимает, зачем это делает. — Ты… не можешь бросать любимых людей из-за каких-то ублюдков, понятно? Всё решаемо. Пройдёт время, и…       — Мой Шлатт говорил, что вот нам будет по шестнадцать, и я уеду от них. Может быть мы будем жить вместе. Я знаю, что этого не будет, нам обоим нужно было получить какое-то образование, и вообще — в шестнадцать никак невозможно самостоятельно жить, это всё невозможно, это мечты, которыми я не протянул бы четыре года без него в этом аду… Я знаю, то, что я сделал — это было ужасное решение, но у меня просто… нет никакого другого… Мой единственный луч света, моего Шлатта они хотели забрать у меня… Шлатт обнимает его, крепко прижав к себе.       — Уилл… И это всё, что он может сказать. Парень, который сейчас у него плачет на руках, и в самом деле кажется каким-то ребёнком из другого мира. Ребёнком из другого мира и с хуёвой жизнью. Где оригинальный Уилл совершенно непонятно, но… Это всё ощущается очень временным.       — Уилл, послушай меня, — Шлатт удерживает его за плечи одной парой рук, а другой вытирает с непрозрачного лица слёзы. — Мне жаль, что такая тяжёлая вещь виделась тебе единственным выходом. Это ужасно и не должно ни с кем происходить. Но пожалуйста, не позволь всему, что происходило, сломать тебя. Ты… Ты вернёшься, и надо будет бороться. Пусть все пойдут нахуй, это твоя жизнь и ты должен сделать всё, чтобы быть счастливым в ней. Они не останутся победителями, слышишь? Ты и… другой Шлатт, вы будете победителями. Не позволь жизни вас разбить. Вывезете, только если друг у друга будете. Уилбур смотрит на него — и глаза у него не зелёные больше, а карие.       — С чего… С чего ты взял, что я вернусь?..       — Не знаю. Полагаю, это такая фишка у Уилбуров — не умирать насовсем?

***

      Ночь выпала тёплая, но не душная. Жёлтые фонари освещали пустую улицу неизвестно для кого. Было тихо. Не так, как обычно тихо в замерших городах, деревнях или посёлках, не так, как тихо в пустой квартире, но так, как в лесу во время снегопада. Эта тишина давала Регенту ощущение, будто мир не существует. Эффект усиливался, если закрыть глаза — Регент намеренно моргал без спешки, задерживаясь в темноте на секунду-другую, замедлялся и слушал безмолвие, не нарушаемое даже стуком трости, потому что ровный слой пуха приглушал его вместе с шагами. Вокруг были одни только бетонные домино домов да треснутые дворы. Никаких следов цветущих черёмушных деревьев, но почему-то пахло их сладостью. Тополя возникли перед Регентом внезапно — когда он в очередной раз открыл глаза после своей игры с растворением реальности, и возвысились над ним, покрытые пухом, как облака на земной опоре… Ветки клонились вниз под тяжестью, напоминая одетые в белую вату ивовые прутики.       — Вы стали совсем большими… — прошептал Регент, прикладывая к коре руку. С одной стороны на ней отпечатались линии заборной сетки, вот только самого забора уже не было. Регент не смотрел в сторону Дома намеренно, и игнорировал вспыхнувшую в колене боль. Это была минута наедине с тополями — они росли за чертой двора, но были посажены с его территории сквозь квадратные прорези забора двумя парами маленьких рук. И политы, и взрощены, подвязаны даже, пусть и кое-как. Для Регента они оставались воспоминанием о Доме. Были ли они вестью о Наружности для Мятежника? Нет, конечно нет. Та сторона всегда была сильнее любых обещаний и сильнее Наружности, та сторона время почитает своей игрушкой и растягивает минуты до лет… Регент сам себе удивился, подумав об этом. Наружность больше не была Наружностью для него. Давно уже. Она не могла быть Наружностью, потому что никакого «Внутри» больше не существовало, причём как для него, так и вообще. Дом перестал существовать. Пора было перестать о нём думать. Пора было перестать думать о тополях. Это прошлое, навсегда погребённое под пухом и красивыми словами, что на поверку не имели смысла…       — Хэй. Регент замер. Голос донёсся со стороны здания (со стороны, в которой раньше было здание), и… Это был голос Мятежника. Мятежник тоже не имел смысла. Никогда. Чувства к нему не могли стать чем-то серьёзными ни при каких здравых обстоятельствах, но дело касалось Дома, поэтому вопрос здравости даже не поднимался. Дом забрал его, затянул в чудовищную чёрную дыру. Но теперь, теперь, когда Регент притащился сюда прощаться насовсем с человеком, которого давно навсегда потерял… Мятежник был невозможен. Он неизвестно чего хотел и непонятно во что превратился в не-здесь, он был опасен, он умер, для Регента уж точно- Регент повернул голову. Это был не Мятежник.       — Кто ты такой? Регент мог пытаться забыть Мятежника, мог пытаться ненавидеть его, мог прощаться с ним или хоронить, но он знал, какова его собственная золотая птица Дома. Знал разбуженным нутром домного жителя. Знал по старой любви. Неизвестный пытался выглядеть как голдфинч, смотрел его глазами и улыбался его губами, а Регент это видел и хотел самозванца убить за то, что у него нет ожогов Погорельца на лице.       — Я Уилбур… — сказал самозванец, сделав к нему шаг. — Неужели ты меня не знаешь? Я тебя знаю. Выглядишь иначе, но это ты. Регент хотел уйти, но покалеченный сустав пылал давней болью, от которой приходилось кривиться и сжимать зубы, навалившись на трость. На глаза навернулись слёзы от того, как сильно это было.       — Уходи туда, откуда пришёл. Я не хочу разговаривать ни с кем, кроме Мятежника. Нет, с ним тоже не хочу разговаривать. Не могу даже.       — Почему?.. …Идиот.       — Потому что… Я просто не хочу. У нас отдельные жизни, мне… и так достаточно сложно далось позволить ему уйти однажды. Он не нужен мне здесь. Испортит всё. Он ушёл туда, откуда не сбегают на свидания.       — И правда не нужен?..       — Правда! — разозлился Регент. — Убирайся с моих глаз! Я не хочу смотреть на ходячий транспарант с надписью «ты никогда больше не увидишь его»! Уходи! Самозванец не двинулся с места. Он стал похож на зеленоглазого ночного дракона. Аромат черёмухи перебился запахом книг.       — …Если, — дракон посмотрел Регенту в глаза, — ты так по нему скучаешь. Зачем отпускал? Какой же глупый вопрос. Болючий. Идиотский. Отвратительный.       — Ты думаешь, он мне на цепи нужен? — Регент смотрел на него, ненавидя изо всех сил. — Нет такой цепи, на которой я сумел бы его удержать. Мне Дом никогда не перебороть. Поэтому уходи и позволь попрощаться.       — Не поможет. …Да что он понимает. Регент развернулся, даже шагнул прочь, но новый приступ боли в колене остановил его и едва не сбил с ног. Грёбаный Дом и его хуйня. Пришлось остановиться, глубоко дыша через рот, и обернуться обратно к самозванцу.       — Договаривай. Мне безразлично, но слушать не моё желание. Дракон теперь не походил на Мятежника вовсе. Он был похож на что-то дикое, клыкастое, полупрозрачное и совсем не местное, хотя подобных персонажей в Доме было, казалось бы, завались. Нет, этот просто был чужим. Не наружным, вообще чужим.       — Пока больно — не отпустишь, — сказал дракон мягко. — Не простишь, не попрощаешься. Не обманывай себя. Регент посмотрел на него, как на дебила.       — Большое спасибо, но я в полном порядке.       — Фрай… Если ты хочешь плакать, плачь. Чёртов… Регент крепко сжал зубы и задрал голову вверх. Он смотрел в пустой чёрный купол над собой, а влага размывала летящие на небольшом ветре пушинки от тополей. Слёзы срывались вниз против воли. Казалось, боль топила всё вокруг.       — Сядь, Фрай. Ты сейчас упадёшь. Регент послушался, хотя это было не его имя; он прислонился к тополю горбатой спиной и подтянул к подбородку здоровую ногу. Он рыдал беззвучно, а севший рядом дракон гладил его по спине пальцами холодными настолько, словно он был мертвецом.       — Я не могу отделаться от этого… — выдавил Регент, чувствуя себя окончательно сломленным. — Сто лет прошло. Я не должен любить его. Но блядское обещание никуда не делось, причём не моё даже, его. Если бы он только сказал, что не будет меня больше любить, я мог бы его ненавидеть… А так… Так он ушёл, потому что меня было не достаточно. И никогда не вернётся.       — Ох, Фрай…       — А я здесь. Связан. Его грёбаной изнаночной любовью.       — Что по поводу твоей? У него такие жестокие вопросы. Регент боялся отвечать, молчал, пока ткань джинс впитывала его слёзы.       — Почему ты с ним не пошёл, Фрай…       — Это не моё имя.       — Куда он отправился? Ты не мог пойти с ним?       — Дом не мог быть больше домом нам. Пришлось выбирать дороги, и он пошёл на другую сторону, дракон. А я — в свой мир. Сюда. И не жалею об этом. Я бы не смог жить на Изнанке.       — Получается, вы бросили друг друга. Да нет. Не друг друга.       — Как думаешь, он забыл меня? — хрипло спросил Регент, а дракон протянул руку и вытащил пух из его волос.       — Знаешь, я же люблю тебя там, у себя дома. И не забуду никогда, даже если что-то разлучит нас.       — Мы вместе там?       — Да. На другом круге или в другом мире…       — Вот как. Это нечестно с твоей стороны, читать мне морали…       — Ты не был моей первой любовью, дорогой. Кое-кого пришлось отпустить, прямо как тебе. Было больно. Очень больно. Казалось, задушит. Я многое перепробовал, пытался понять, в чём же ошибся, даже выдвигал какие-то версии, винил себя, винил её, ненавидел нас обоих. Мне казалось, что я не смогу жить. А потом прошло время, я… понял, что есть и другие люди, которые мне дороги. Дело, которое я должен сделать, важная цель. У меня был второй шанс на жизнь. Я полюбил жить снова.       — …Как? Скажи, как? Мне кажется, что это окончательно высосет мне душу до того, как станет легче…       — Я не могу дать тебе чёткого алгоритма действий. Но знаешь… Прошлая влюблённость — она была прекрасной. Делала меня счастливым какое-то время. Она прошла, и несмотря на всё, что случилось, я благодарен за этот жизненный этап. Сейчас другой. И дело не в том, что я влюбился в другого человека, жизнь просто… идёт дальше. Что-то остаётся позади. Это тяжёлый процесс, который может занять много времени, но он неотвратим. Всё пройдёт. Хорошее и плохое. Слёзы кончились. Регент неподвижно сидел под тополем бок о бок с незнакомой версией Мятежника; у него саднило горло и плёночка соли осталась на щеках, но колено отпустило.       — Я не хочу… — сказал Регент с горечью, — забывать. Не не могу — не хочу. Я не заставлю себя забыть Мятежника.       — Тебе не нужно. Просто однажды это перестанет быть таким важным для тебя. И в этот момент ты вдруг вспомнишь про свои старые чувства и улыбнёшься. А потом вы встретитесь — и ты поймёшь, что свободен. Даже если всё ещё любить будешь. Регент опустил руки в сугробы тополиного пуха, ничего не говоря. Что Дом хотел? Почему разделил их? Или это Наружность сделала? «Вы бросили друг друга…» Или они сами. Регент откинул голову и упёрся затылком в тополь. Всё это было им обоим важнее друг друга, и ничего тут не сделать.       — Хэй, Фрай, — тихо, мирно позвал дракон. — Расскажи о том, что между вами было. Какой он, Мятежник.       — Меня зовут не Фрай… — выдохнул Регент в ответ, а потом показал себе за спину ладонью. — Видишь эти деревья? Это мы с ним их посадили. Много, много лет назад.

***

      Это пустая белая коробка. Шлатт лежит в центре белой коробки в полном одиночестве. У него никогда не было достаточно энтузиазма, чтобы сочинять себе какие-то особенные одиночные сны, поэтому теперь — когда никто не видит — грёбаная пустая коробка. Тут можно ни о чём не думать и можно думать обо всём. Тут никого больше нет. Нет тревог и есть тишина. Шлатт понимает, что сны коробочного типа не могут хорошо влиять на его психику… Но разнообразия, фантазии и безумия на двоих хватит и у Уилбура. Шлатт обрывает себя. Ему не нужно думать о Уилбуре в белой коробке. Это место буквально специально создано, чтобы быть свободным от Уилбура. Шлатт обязательно повесил бы снаружи соответствующий знак, если бы было снаружи… Он вдруг чувствует чей-то взгляд и резко открывает глаза. Над ним стоит… Уилбур. Наклонившийся так, что кудри из-за ушей выбились… Они смотрят друг на друга.       — Ты что тут забыл? — возмущённо спрашивает Шлатт, как только справляется с шоком, и резко садится — Уилбур едва успевает выпрямиться, чтобы они не столкнулись лбами.       — Я знал, что ты где-то рядом. Ты пришёл! Я почувствовал, я бросился навстречу… Рад тебя-       — Эй, какого чёрта ты забыл в моём сне? Я, вообще-то, пытаюсь тут восстановить гармонию с миром. Твоё присутствие её только нарушает! Уилбур заинтересованно смотрит, а голову склоняет, будто он хренова птица.       — Что? Шлатт встаёт, зло фыркнув, нервно поправляет пиджак. Вот сука. Хотелось сегодня ничего не поправлять, а он возьми и заявись без приглашения смотреть на его не поправленный пиджак…       — Что «что»?! Пошёл ты! Личное пространство, слышал такое? Уилбур не отвечает, но и не уходит. Он просто продолжает стоять там и глядит на Шлатта, широко распахнув глаза. И улыбается, блять. Не слишком уверенно, но тепло. От тепла этого Шлатту чертовски неловко.       — Ну что? Зачем ты пришёл? — уже менее раздражённо спрашивает он, отведя глаза, и Уилбур вдруг тянется вперёд, оказывается рядом, будто подлетает, и обнимает его.       — Соскучился. Чёрт, как же я соскучился… У Шлатта перехватывает дыхание. Блять… Ладони Уилбура ложатся на его спину, так крепко прижимают, словно они в разлуке не полдня были, а все сто лет. Кудри щекочут Шлатту шею.       — Боже… Ладно тебе… — бормочет Шлатт, неловко обнимая его в ответ. — Не мог дотерпеть одну ночь?       — Ты останешься?       — Где?       — Здесь… Не конкретно здесь. Вообще здесь. Я и не надеялся, что ты придёшь…       — Чё?.. Что случилось?       — Что-то случилось?       — Уилл, родной, это всё просто очень мило, но ты крайне редко вламываешься в мой дом, а ещё реже обнимаешь меня и хуйня, так что у меня есть основания полагать, что что-то случилось. Уилбур отстраняется (Шлатт не может определить, чувствует он облегчение или разочарование) и смотрит ему в глаза. Потом оглядывается вокруг.       — Хм… Это не… — на его лице вдруг появляется сначала сильное замешательство, а потом… почти страх. — Где мы?       — В моём сне, как ещё-то, блять, — отвечает Шлатт, закатив глаза. — Сам же в него зашёл только что. Даже вторую иглу принёс, а? Я не храню инструментария на туристов. Ты это… прости за срач в хате… Мог бы предупредить, что придёшь… Уилбур озирается так, словно ожидает увидеть срач здесь. В белой коробке. Вообще-то он очень странный этой ночью. То, что он в принципе залез в сон без предварительной договорённости — очень тревожный знак…       — Какое, ты думаешь, моё имя? — вдруг спрашивает Уилбур. Шлатт хмурится.       — Уилбур Сут. Что ещё ты ожидаешь? Уилбур молчит некоторое время, переваривая эту информацию. Не мог же он, блять, собственное имя забыть. Не мог же? Его эксперименты — та ещё опасная-       — А твоё как? На этом моменте Шлатт начинает тревожиться не на шутку.       — Я Шлатт, Уилл. Ало. Джонатан Шлатт, твой… лучший друг. Не говори, что в какой-то новый задорный сон залетел на пятьсот лет без меня или что-то в этом роде.       — Лучший друг, значит… Он протягивает это, словно пробует с непривычки. Словно ожидал что-то другое. Шлатт трясёт головой, отгоняя мысли. Он просто принимает за действительное всякую хуйню… Как обычно.       — Странно, — говорит Уилбур, опустив глаза вниз, — мне казалось, что мы будем больше, чем друзьями, где угодно. Что. Шлатт не может найти сил, чтобы сглотнуть даже. Стоит неподвижно пару мгновений. Потом отворачивается, достаёт зажигалку из кармана и откидывает крышку. Та мягко выходит из паза. Разумеется, сон — и проверять нечего… Но Уилбур? У Шлатта дыхание спёрло от его слов. Это не… Это не Уилбур. Он не сказал бы такого. Невыносимо от того, что приходится говорить это себе, но, должно быть, ебанутое сознание Шлатта с какого-то хера протащило сюда проекцию, и… Блять… Шлатт садится, сильно прикусив губу. Его мозг так жёстко с ним ебётся. Уилбур обходит его, опускается рядом на колени, возится чуть-чуть, устраиваясь поудобнее.       — Я… расстроил тебя? — уточняет он странно. Шлатт вздыхает.       — Поцелуй меня. Это отвратительно, целоваться с проекцией своего лучшего друга (она даже не ведёт себя достаточно похоже) в долбанном сне, но никто ведь не узнает. Какая разница. Уилбур моргает, что-то там решая в своей ненастоящей голове, а потом наклоняется к его губам. Шлатт закрывает глаза. Целоваться приятно. Он чувствует себя грязной тварью. Уилбур отстраняется, и Шлатт смотрит на него, не пытаясь выглядеть счастливым. Нет смысла — всё равно это в его голове.       — Ты этого хотел? — спрашивает Сут, Шлатт пожимает плечами.       — Да.       — Но?       — Но я не способен создать достаточно реалистичный сон, чтобы поверить в такое. Ты на него даже не похож…       — Может потому, что я и не он? Меня зовут Мятежник. Я совсем не отсюда. Наверное, я забрёл не туда по петляющим Изнаночным тропам. Не к тому тебе, который мой. …?       — Эм… Чего. Шлатт вдруг замечает, что у Уилбура лицо словно… обгорело когда-то. Ожог тянется по шее из-под жёлтого свитера, переходит на левую щёку и пересекает переносицу. Форма напоминает кобру.       — Где… — Шлатт протягивает руку к нему, забывшись, — где ты успел так… Что случилось?       — Что-то горело, Джонатан Шлатт, а я был внутри.       — Ты… Действительно не похож на порождение моего разума… Шрам шершавый на ощупь, Шлатт проводит по рубцовой ткани пальцами, и мысли о лавовом уровне не покидают его. Мятежник (он представился так?..) ничего не говорит, странный из-за своего сходства с птицей — большие карие глаза не выражают эмоций, но по-детски скорее, а не так, как у Уилбура. Уилбур закрытая книга. На замок. Что у него в голове не угадаешь никогда в жизни. Мятежник — книга открытая, но… непонятная. Это всё так странно…       — Ты, — шепчет Мятежник, — совсем как мой Регент… Одинокий… Грустный оттого, что я не с тобой… Тебе всегда было нужно больше, чем я мог тебе дать… Шлатт притягивает его в импульсивное объятие, напуганный тем, сколько всего, должно быть, выражает его лицо. Мятежник льнёт к нему отчаянно, исступлённо, чуть дрожа:       — Как бы я хотел… — это едва слышно, — чтобы мы были рядом… Чтобы ты остался со мной… Я скучаю так, что кажется, будто солнце меркнет…       — Пожалуйста, перестань, — просит Шлатт хрипло. Мятежник всхлипывает.       — Прости, прости, прости… Я знаю, что ты не он, но…       — Иди к нему. Иди к нему, Мятежник, если он ждёт… А меня ждёт Уилл. Может быть не так, как мне бы хотелось, но ждёт. Пусть мне не достаточно этого… Иногда просто приходится смиряться с тем, какая судьба твоим чувствам выпала. Мятежник делает движение, чтобы отстраниться, и Шлатт расцепляет руки, отпустив его.       — Надеюсь, что он меня ждёт, — говорит Мятежник, стирая слёзы со щёк. — Лишь бы хоть увидеть его. И мне этого так чертовски не хватит… Шлатт улыбается. Встаёт, протягивает ему руку.       — Прощай? Мятежник улыбается тоже, принимая это.       — Прощай.

***

      Время оставалось липким, мешавшим реагировать быстро. Шлатт откинул голову, посмотрев на небо сквозь потолок — это было его еженочным хобби, угадывание того, как скоро наступит утро — потом снова взглянул на парня перед собой. Так что случилось?       — Ну, мы в лимбо, тут ты прав, — произнёс Шлатт, собираясь с мыслями. — А где настоящий Сут? Ты его куда-то отправил, морда пидорская? Самозванный Уилбур не ответил — просто продолжил стоять и обдумывать что-то сам с собой. Шлатт вздохнул.       — Ау? На этот раз он хотя бы привлёк внимание.       — …Что там? — сказал парень и махнул рукой. Шлатт проследил его взгляд — это относилось к капельнице.       — М… Ответь на мой вопрос, и тогда я, может быть, отвечу на твой. Пауза.       — Я не знаю, где он.       — Класс. Очень содержательно. Что-нибудь ещё, более полезное?       — Он не проекция… Живое сознание. Я понятия не имею, как это вообще может быть… Шлатт важно покивал. Без сомнения, это была бесценная информация. Ничего не понятно, зато интересно как, охуеть просто.       — Ясненько, может ты подойдёшь, сядешь и мы обсудим всю эту хуйню, а? Я понимаю, что ты реплика произведения искусства, но это не значит, что надо изображать музейное изваяние. Оригинал-то так себя не вёл. Парень послушался, немного подумав, и молча занял место напротив. Шлатт уставился на него, ловя неприятный диссонанс. Реплика, блять. На языке крутилось с полдесятка подобных существительных. Копия, подделка, фальшивка, пародия… Шлатта слегка раздражало, что у него нет отдельного имени для этого доппельгангера, и приходится звать его Уилбуром в голове. Не то. Вот вообще, хотя ебало то же самое. Даже голос отличался — куда тише, в сто раз менее живой… Искры нет. Херня какая-то, а не Уилбур Сут. Недостаточно легендарно.       — Мой вопрос, — бесцветно напомнил парень, Шлатт закатил глаза.       — Обезболивающее там. Ну, как бы наркотик, но для меня обезболивающее.       — От чего?       — От боли, гений. Что за тупой вопрос… — он оттянул край майки от ключицы, демонстрируя шов на груди. — Видишь это, детка? Оно болело. Всю мою жизнь. Я всегда знал, что умру, и надеялся, что так хоть боль прекратится. Как ты понимаешь, меня наебали, стало ток хуже. Поэтому я вырезал сердце к чёрту. Ебаная мышца-то болеть перестала конечно, вот только лимбо такого не прощает. Обычный стянутый ниткой разрез продолжает кровоточить, дёргать до судорог… Алкоголь очень скоро перестал глушить это, поэтому я, знаешь ли, буквально на игле седьмой десяток лет подряд. Иначе потерял бы способность складывать буквы в слова. Это, похоже, произвело на доппельгангера какое-то впечатление. Либо у него в принципе такая привычка по жизни — замолкать посреди разговора на неопределённый срок. Заебись поболтали. Шлатту поднадоело пытаться что-то вытащить из настолько недружелюбного собеседника, поэтому он сдался и вернулся к книге. Как созреет — сам позовёт, времени навалом. Книги, вообще-то, тоже имели серьёзные заслуги перед его чудом-не-забытой лексикой. В лимбо не было много собеседников (в начале их не имелось вовсе, было лишь абсолютное одиночество) и чем больше времени проходило, тем сильнее Шлатт боялся забыть членораздельную речь. Само блядское мышление… Боль и попытки забить её водкой не помогали этому. Приходилось говорить самому с собой, развивать темы, как для какой-то аудитории; иногда Шлатт выбирал человека из прошлого и делал вид, будто обращается к нему, иногда говорил на испанском. Однажды он высказывал какой-то бред в адрес Уилбура, а тот неожиданно ответил. Словно он был где-то рядом, за стеной. Шлатт решил было, что у него глюки, но Уилбур послал нахуй совсем как реальный. Типичный Уилбур, да… Шлатт не убрался — он сидел у стены и слушал, о чём с собой говорит его заклятый враг. Это редко было чем-то осмысленным — Уилбур часто кричал в пустоту, словно пытался проверить, насколько громко может звучать его певчий голос, а потом, когда голос хрип — плакал. Иногда он пугался каких-то теней, просил их или уйти со станции, или сказать что-то. Считанные разы до бункера (предшественника фабрики) доносилось его пение, и тогда Шлатт думал, что возможно… Только возможно им не не стоило так отдаляться друг от друга. Но было уже поздно. Уилбур перестал слышать что-либо внешнее почти сразу, а потом и Шлатт потерял его голос. В тот момент когда он это понял — напился до беспамятства впервые за пару лет. Потом были книги и математические задачи. Шлатт научился бесконечному терпению здесь, в лимбо, где ничего особенно не менялось очень долгое время. Это стало маленьким неказистым миром, который он не любил и не ненавидел. Бункер постепенно превратился в фабрику, оказавшись частью какой-то большей локации. Локация была недружелюбна и бесконечна, но она была. То, что появилось какое-то «снаружи», в которое можно было выйти, показало Шлатту, как многое зависит здесь от его мировоззрения. В какой-то момент начал приходить ЭмДи. Шлатт не был уверен, знакомились ли они когда-либо при жизни, но ЭмДи был чертовски раздражающей хуйнёй, если вам интересно. Они сначала пытались регулярно общаться друг с другом, но Шлатт устал от него меньше, чем через пять лет, и послал его к чёрту. Всё же новообретённое терпение не было готово к пятимиллионному кругу историй про Мексиканский Л`Манберг, Хуана Мендеса и сексуальность женской версии Дрима. Когда появился Ранбу, трогательный погибший подросток, ЭмДи начал приводить его на фабрику раз в пару лет. Не то чтобы Шлатту нравился Ранбу, но он хотя бы был способен нормально говорить, и это радовало. Именно он рассказал Шлатту о некоторых событиях сервера, хотя плохо помнил их и терял всё больше и больше кусков прошлого. Шлатт спросил про Уилбура уже тогда, когда Ранбу почти всё про него забыл. Лимбо больше не казалось одиноким, не казалось сводящим с ума. Шлатт оставался на фабрике, понимая, что рядом есть другие мёртвые люди. Он также думал, что где-то рядом оставался Уилбур, даже пытался искать его через ЭмДи, но как оказалось сейчас — ошибался. Кто бы мог подумать, что его творение подарит вторую жизнь именно Уилбуру Суту… А потом что-то случилось. Шлатт не понял тогда, что именно, но небо странно засветилось в тот день. Наверное, это был тот взрыв, о котором сказал Уилл. После этого появилась Кристин, таинственная женщина-благодетель погибших, и привела с собой странного ребёнка для Ранбу. Она подарила ему сливовый остров, а ЭмДи — возможность встречаться с его любимой. Шлатт никогда не видел Кристин лично, но считал, что получил от неё подарок тоже. Коннора. Коннор поселился рядом с ним, в пустующем здании депо. Он не хотел обсуждать свою смерть и в целом без энтузиазма относился к разговорам про Дрим СМП, и Шлатт не настаивал — они говорили о другом. О старых временах, о Лимбо… Шлатт помог Коннору устроиться и предупредил обо всей хуйне, с которой сам столкнулся когда-то в собственной загробной жизни. И теперь, в конце концов, сюда пришёл Уилбур… Они практически собрались старой троицей. Почти.       — Ты здесь семьдесят лет? Шлатт поднял голову, уже успевший забыть, что кроме него здесь этот… фейк.       — М… Ага, и?       — Хорошо выглядишь. Для такого времени.       — Заебись, спасибо, папаша, — нахмурился Шлатт, — к твоему сведению, я заморожен смертью. Как и все остальные.       — …Что для тебя лимб?       — Загробная жизнь. Ты не в курсе? Доппельгангер невесомо качнул головой. Он не в курсе концепции лимбо, окей. Откуда бы начать, с диско-срача или детской революции.       — Так кто ты такой? — спросил Шлатт на выдохе. — Откуда ты взялся? Как работает лимбо для тебя? Я не могу понять, как может быть два разных Уилла. Мгновение, другое. Доппельгангер сжал что-то в руке.        — Лимб — это очень, очень глубокий уровень сна. Это подсознание. Мысль работает там настолько быстро, что пока в мире яви проходят минуты — в лимбе тянутся года осознанного сновидения, Шлатт. Звучит знакомо, не так ли?       — Не пытаешься ли ты меня убедить сейчас, что это я просто так мощно прикорнул на часок.       — Шлатт… Если бы ты был в чёрном костюме сейчас, я бы убил тебя. Чтобы разбудить. Но ты одет иначе, и это единственная причина, по которой я колеблюсь.        — …О. Прелесть. А теперь не мог бы ты объяснить свой мыслительный процесс в данной логической цепи? Доппельгангер разжал ладонь. В её центре лежала монета. Шлатт мгновенно узнал этот золотой кругляшок — монета c окружной гравировкой, оттиском по краям и значком стилизованной буквы S, похожей на бесконечность… Из оригинальной серии. Их проект. Шлатта, Уилла и Коннора. Как же это было давно. Шлатт было хотел взять её в руки, но доппельгангер не позволил, резко отпрянув назад.       — Ты что делаешь. Нельзя трогать чужой тотем.       — Блять, чел, пошёл ты. Я не думаю, что ты имеешь хоть малейшее право на эту вещь.       — Ты подарил её мне два года назад на фестивале в Сан-Франциско. Я носил её на шее даже в море, и соль чуть испортила края. Именно поэтому она отличается от всех прочих. Именно поэтому никто кроме меня не знает, как она должна ощущаться под пальцами. И я знаю, что это сон, потому что тотем работает. Шлатт опустил руки на книгу. Он не был с Уиллом ни на каком фестивале, тем более в Сан-Франциско. Но монету и правда подарил. Настоящему только. Перед судом по делу нападения на Джанки, когда Суту пришлось пиздить стафф из полицейского участка…       — То есть, — он наклонил голову, — тебе её дал альтернативный я в альтернативных обстоятельствах.       — Шлатт. Ты альтернативный? Или провалился в лимб, забыл про тотем, прожил какую-то другую жизнь и загнал себя сюда, в болезненную ловушку без выхода? Они смотрели друг другу в глаза. Шлатт видел знакомое лицо и незнакомого человека.       — Есть один очень простой факт, дающий ответ на этот вопрос, — сказал он. — Уилбур Сут, которого я знаю всю свою грёбаную жизнь, настоящий. Значит и всё остальное настоящее. Насколько бы печальным, депрессивным и болезненным оно не было. Что по поводу тебя? Ты не способен отличить своего настоящего близкого человека от постороннего алкаша? Доппельгангер провёл подушечками пальцев по ребру монеты. Потом поднял голову к потолку, опустил снова. Шлатт молчал.       — Ты куришь? — наконец спросил парень. Шлатт моргнул.       — М… лет тридцать назад бросил. Но пачка должна была где-то остаться, а что?       — Дай пожалуйста. Если не далеко. На поиски ушло минут двадцать — Шлатт методично брёл между полок, таская за собой стойку с капельницей, выдвигал разные ящики, рылся в коробках. У него тут много хлама скопилось неизвестно откуда… Песочные часы, бинокль, спутанный ветряной звонок на дверь, которой нет, куча шестерёнок (некоторые даже собирались в подозрительные механизмы), треснутая лупа, рука деревянного манекена со шляпой в пальцах, утюг, погнутые металлические подстаканники в форме половинки от субмарины, куча наркоты и ворох карт непонятных мест… Это не говоря уже о количестве разнообразных бутылок, графинов, пузырьков, колбочек. В маленьком обществе лимбо считалось, что если вам что-то нужно — это сто процентов есть у Шлатта. Возможно не в том виде, который хотелось бы, но есть. В конце концов это была фабрика. Этой не нужны были рабочие станки, чтобы продуцировать мёртвые вещи… Шлатт никогда не считал все эти предметы своими, но мог починить или преобразовать по книгам, чтобы это можно было использовать. У него было много свободного времени.       — Вот вы где… — он вытащил смятую коробочку с русской надписью из-под поездного колеса. Если бы не мини-домкрат, подставленный под железку кем-то заботливым — были бы прощай сигареты. — Тебе ничего, что они пыль- Иисус Христос! Зачем подкрадываться! Доппельгангер, оказывается, стоявший позади него в темноте, сделал бесшумный шаг назад.       — Ты не против, если я… это посмотрю? — он положил ладонь на край ящика с картами. Шлатт пожал плечами:       — Смотри, я не мешаю. Пойдём на свет только, тебе ещё нужны глаза. Если хочешь походить на оригинального Уилла с его секси-очками — купи без диоптрий. Карты легли на покрывало, как паззл друг друга. Доппельгангер расправлял края полукругами разломанных магнитов и собирал разорванные части, пока Шлатт искал спички в тумбочке.       — Курить будешь, или сделал хороший выбор всё-таки? Парень поднял голову, явно витая где-то в другом месте. Посмотрел на пачку, на спички.       — Я предупреждаю, — улыбнулся Шлатт, — табак такого возраста будет горький и вообще ужасный. Такой лапе как тебе не очень пойдёт. Я бы и Уиллу-то с его полуседой башкой не посоветовал. Доппельгангер протянул руку и взял спички. Покрутил их в руках. И отдал обратно, вернувшись к картам. Шлатт хмыкнул, не задавая вопросов, убрал курево в ящик.       — Хэй… Я понимаю, ты занят, но если у тебя появятся какие-нибудь идеи по поводу происходящего, или по поводу того как вернуть всё обратно… Маякни, окей? Едва заметный наклон головой. Если бы Шлатт на него не смотрел — не понял бы, что на его слова хоть как-то отреагировали. От, загадочная душа. Уилбур тоже казался странным, но совсем в другом смысле. Он был шумным. Деятельным, амбициозным, невероятно компанейским. И каким-то образом закрытым при этом… С самого детства Шлатт гадал, что у него на уме на самом деле, как он мыслит, в какую воду уходят концы его логических цепей. На виду у этого парня было очень многое, но что-то оставалось скрытым. И не открылось оно даже тогда, когда его захватило грёбаное безумие.       — Их ведь рисовал не ты? — тихо спросил доппельгангер, Шлатт сморгнул воспоминания:       — А? Нет, конечно нет. Я ничего не понимаю в географии, а рисую ещё хуже.       — И никто не приносит это сюда?       — Не знаю, прелесть. Некоторые вещи просто есть здесь. Я не слежу за ними. Доппельгангер поднял одну из карт, придерживая неаккуратный разрыв пальцами, и показал ему.       — Это — местность, которая была в нашем со Шлаттом недавнем сне, — он положил карту, взял другую, поменьше и практически пустую. — А это — место в его лимбе. Я там не был, но знаю, как оно выглядит… — он взял ещё одну карту в другую руку, — и это. Квадрат в центре — это помещение, понимаешь? Вокруг ещё другие есть, я не знаю, что там, но квадрат — то, где мы сейчас.       — Так, — Шлатт взял бумагу у него, приглядываясь. — Ага. Фабрика, Нью Эль-Рапидс… Тут депо, сливовый остров… — Шлатт взглянул на фабрику и наткнулся глазами на две линии чуть выше неё. И надпись. «Станция (под землёй)». Линии (рельсы, очевидно) тянулись куда-то далеко за края карты… Уилбур был там? Поэтому ЭмДи не мог найти ничего похожего на поездную станцию — это чёртово метро?..       — Шлатт? — с лёгким нетерпением позвал доппельгангер, Шлатт поднял голову. — Посмотри на остальные места. Шлатт наклонился над чертежами, провёл рукой по чернильным линиям. Какой-то… город? Школьный класс, непонятные комнаты с выделенными красным деревьями… Какой-то посёлок с летучей постройкой, двухэтажная квартира, что-то вроде парка с растениями и сценой посередине…       — Много незнакомого, — сказал Шлатт, вздохнув. — Хотя есть небольшое дежавю. Уверен, что не был в половине этих локаций, но не могу отделаться от странного чувства. А вот это, — он пролистал соединённые медной скрепкой страницы, — вообще карты Дрим СМП. В основном старые… Л`Манберг и Манберг, без стен уже. Погтопия. Вагончик Уилла…       — Ты понимаешь, да?       — Эм. Что это как-то связано с нами?       — Что есть и другие версии тебя и меня! И твой Уилбур, наверное, где-то там, в одной из этих карт. В чьём-то ещё сне. Или вообще по ним путешествует… Это потрясающе… Шлатт смотрел на то, как другая вариация его друга детства перебирает свитки с, предположительно, рисунками иных реальностей, и не мог определить, что он обо всём этом думает. Его мир стал бункером многие десятилетия назад. Потом чуть расширился до фабрики и пустоши. До посмертия и вечного чтения в иллюзорном пространстве, созданном его собственным разумом. Это не было тюрьмой, или по крайней мере не было ненавистной тюрьмой; Шлатт ещё до смерти привык к тому, что у него не будет настоящей жизни, проведший всё своё существование в ожидании прекращения боли. Он ни во что не верил. Ни к чему не стремился. Он знал, что любая связь с кем-то будет разорвана, как только болезнь убьёт его… Воскрешающую книгу он написал в импульсивном порыве, тогда, когда смерть уже обвилась вокруг его немеющего по ночам тела в четвёртый раз. Тогда в Погтопии уже точились топоры и заряжались арбалеты. Тогда даже Понк, до последнего пытавшийся спасти его сердце, умыл руки и покинул Манберг. Шлатт написал книгу, связанный с загробной жизнью самим своим существованием, телом живой и мёртвый сердцем, потому что ему стало страшно до удушья. Двадцать лет он провёл, готовый умереть, а в самом конце испугался. Уилбур был старше его на три года, Уилбур, робкий парнишка, вечно краснеющий, стоило Шлатту назвать его милашкой — он смерти не боялся. Это было тем, что пряталось в его душе? Он не боялся жить полной жизнью и умереть полной смертью, свершив что-то. И его не было рядом, потому что Шлатт так захотел… Вместо того, чтобы умереть на руках у Уилбура, Шлатт выбрал умереть под прицелом его арбалета. Так было проще. Так было проще для них обоих. И всё равно — Шлатт не мог не расплакаться тогда от того, насколько ужасно всё обернулось. Вокруг него. Между ними. Вообще. Он сам сделал всё для такого конца, потому что другие варианты заставляли его цепляться за жизнь, а перед смертью всё равно плакал. В конце концов… ничего не было легче.       — Шлатт? Шлатт вынырнул из мыслей, осознавая, что судорожно сжимает край покрывала — так, что его и без того бледные малокровные руки стали почти белыми. Он не мог даже представить другие миры, потому что и в своём-то не успел пожить.       — Шлатт. Я вижу, тебе плохо. Он посмотрел на Уилбура, серьёзного и прямолинейного, и расслабил руки.       — Не обращай внимания. Как договаривались.       — О чём мы договаривались, Шлатт? Шлатт опустил глаза. Взгляд упал на карту с Лайв СМП. Совсем, совсем старую.       — Что… ты никогда не будешь смотреть на меня, как на больного…       — Этот договор был не со мной. Тебе нужно уметь отличать близкого человека от постороннего, Шлатт. Правда. Шлатт закрыл глаза и провёл по лицу ладонями, выдыхая. Он сказал правду, хотя договор, вообще-то, исключал её. Вся эта тема с болезнью не была её главным пунктом. Главным пунктом было то, что они решили не быть друг для друга близкими людьми больше. Когда Шлатт отнял руки от лица, посмотрев в светлеющее небо где-то над куполом фабрики — он почувствовал, как жжёт глаза. Чёрт… Это всё было такой дуростью… Он готовился к смерти, чёрт побери, а Уилбуру запретил. Он запретил Уилбуру любить его. Думать о нём. Он запретил Уилбуру терять его, потому что слишком боялся терять Уилбура сам. Это было бы неизбежно, оставайся они в детстве… Лимбо не было тюрьмой для него. Или, по крайней мере, оно было не более жестокой тюрьмой, чем его жизнь. Если бы всё сложилось по-другому. Если бы не его грёбаное сердце. Если бы… Может, сейчас ему не пришлось бы так горько плакать.       — …Мама?       — Уилл… Что же ты здесь делаешь… Доппельгангер — другой Уилбур — смотрел на неё широко распахнутыми глазами, а губы у него задрожали. Шлатт узнал её. Высокая, красивая женщина в чёрном платье… Чёрная вуаль, спадающая со шляпки, была приподнята, открывая лицо.       — Здравствуй, Кристин, — сказал он, потерянно опустив голову. Он не знал, что ей сказать.       — Здравствуй, Джон. Спасибо, что позаботился о моём заблудшем мальчике. Она подошла к сыну, протянула руку и мягко провела ладонью по его по щеке.       — Мама… — потрясённо повторил тот, — Ты… умерла… — и заплакал тоже. Тихо, почти беззвучно. Кристин ласково прижала к себе его кудрявую голову.       — Мы в лимбо, дорогой. Я всегда где-то рядом… Я всегда смотрю на тебя…       — Почему ты… Почему сейчас…       — Ты не должен быть здесь, милый. Ах, почему я заметила так поздно… Теперь столько беспорядка случилось… Пошли, пойдём, я отведу тебя домой. Тебя ждут. Шлатт видел, как она взяла сына за руку, как маленького ребёнка.       — Пока, Доппельгангер, — сказал Шлатт тихо. Доппельгангер кивнул, часто моргая. И в следующий момент вместо него среди карт сидел уже другой. В джинсах и своём драматичном пальто, босой, наполовину седой Уилбур Сут с мокрыми ресницами. Они смотрели друг на друга мгновение, другое, третье.       — Ты чего плачешь, Уилл?       — …А ты? Шлатт вытер правое веко тыльной стороной ладони, потом левое.       — Да просто. Было грустно, что тебя нет.       — Вот как? — Уилбур хихикнул, но тут же засмущался своего смешка, отвёл глаза. — Ну всё, поздно. Я уже влюбился в другую версию тебя, так что поезд ушёл, Шлатт.       — Уилл… Ну, если это другая версия меня, то… Это, как бы, я? Уилбур поджал губы.       — Не хочется признавать, но какая-то логика в этом есть.       — То есть я могу записать в список достижений «ура, Уилбур влюбился в меня» с миллионом восклицательных знаков, ха?       — …Два миллиона. Это моё последнее слово. Шлатт скрыл тупую, совершенно странную улыбку, низко наклонив голову.       — По рукам, красотка. Как скрепим договор? Уилбур бросил взгляд на кружку, но эта идея ему, похоже, не слишком понравилась. Он вздохнул, нагнулся за упавшей на пол картой и положил её к остальным, посидел секунду молча. А потом сказал устало:       — Обними меня, а? Ты можешь отказаться, конечно. Но лично мне непонятно, нахуй всё это нужно теперь, вся эта телега без одного колеса… Мы уже, кажется, проебали всё, что оставалось. Шлатт смотрел на него, не двигаясь.       — Шлатт? И тогда Шлатт взял его за ткань свитера, дёрнул на себя и поцеловал. По-настоящему. Глубоко, требовательно, несдержанно… Чувство, что он держал в груди на месте сердца всё это время, жгло губы, глаза, руки; распирало болезненным взрывом внутри, душило его эмоцией, а Уилбур отвечал так, словно у них и правда был второй шанс.       — Уилл… — прошептал Шлатт, когда их губы разомкнулись, — мы в лимбо. Я мёртвый человек. Тебе нужно будет уйти.       — Ну уж нет. Пошло всё, я не собираюсь снова терпеть эту хуйню- Шлатт слегка сжал его плечи, сглотнув ком.       — Я знаю, я знаю, Уилл, но ты же не собираешься просто оставаться здесь!       — Напиши ещё одну книгу возрождения. Напиши ебаную книгу и я, блять, воскрешу тебя.       — Ты… предлагаешь какую-то вечную жизнь или типа того?..       — Нет, Шлатт, я предлагаю одну обычную! Ты будешь работать со мной на заправочной станции в Сиракьюсе прямо на берегу Грейт Солт Лейк. Потому что я устал от всего этого пиздеца, в котором мы не можем, блять, просто быть вместе из-за того, что ты боишься. Или мы не заслуживаем одну обычную человеческую жизнь? Я уже прошёл через достаточное количество дерьма, Шлатт, я только что потерял Томми, и Фанди, я не знаю, что с ними, и- и- я-… Даже в другом мире мы, блять, пара! Просто не будь придурком хотя бы один раз, это судьба, не видишь что ли! Сут всегда был очень красноречивым. И смелым, в отличии от Шлатта, потому что он был старше на три года, и…        — Чёрт. Тебе слишком тяжело отказывать, чтобы я смог сделать это дважды- Уилбур прервал его ещё одним поцелуем. Друзья детства. Недо-любовники юношества, враги зрелости. Может быть, они смогут стать чем-то хотя бы сейчас. Может, они смогут состариться вместе…

.

.

.