Змеиная исповедь

      Один хрен... Мне пришлось ехать в сопровождении Хэ и его водителя. Вот ведь каламбур!       Затемнённые пуленепробиваемые стекла плавно вздымаются вверх, и я вижу, как темнеет и отдаляется силуэт Ронга.       Он машет мне рукой на прощание. Хорошо, что успел передать пирожки.       В салоне комфортабельного и просторного авто, обдуваемого кондиционером, я немного расслабляюсь. Голова всё ещё изнывает от небольшой тряски и быстрой смены локаций за окном. Ещё не окрепнув после больницы, я мог бы сравнить это ощущение с моментом, когда сидишь в грязной и поцарапанной туалетной кабинке, тебя мажет от какой-то химозной сладкой дряни, и ты будто пытаешься встать, пока под опущенной головой стремглав проносятся целые вселенные. И вот, вроде тебе тошно, но ты не можешь отказаться от чувства, искусственно данного тебе, ведь в нём ты забываешься.       Я не говорю ни слова, а Чэн даже не пытается пояснить, для чего осуществляется эта несанкционированная перевозка больного на голову (и не только на неё) дитяти от одного конца города до... А куда мы, собственно, едем? Впрочем, это неважно. Покататься на тачке в тишине — это отдельный вид прекрасного.       Гробовая и напряжённая тишина мне по кайфу. Она стимулирует.       Помотав головой по сторонам, я хмыкаю и распаковываю свой законный обед, раскидывая крошки по салону.       Нарочито громко поедаю приношение, данное мне моим великомучеником Ронгом, и поглядываю на господина Хэ лукаво, свысока.       Ослеплённый собственной гордыней и ложным чувством превосходства, я вдруг вздрагиваю, так как Чэн глядит на меня в упор, будто изучает моё успевшее повидать виды лицо, всё ещё в пластырях и бинтах.       Помнится, мне для одной процедуры даже остригли несколько прядей, и теперь они неравномерной длины прямо в области затылка, а где-то в глубине головы таится длинный-предлинный тонкий шрам, которым я отныне очень горжусь.       Хотя... Сдались вам мои шрамы. Свои раны приучен зализывать самостоятельно. Своим же ядом. Чтоб окислились и начали шипеть, как уксус, соединённый с содой.       Вот эта боль по мне.       А вы и дальше идите зализывать раны другим.

***

      Я один. Совершенно один.       Даже тогда, когда меня ведут по бесчисленным коридорам, по коже проходится холодок, и я, словно заключённый, отчего-то склоняю голову от усталости. С притворной покорностью.       У каждого был, есть и будет кто-то поважнее. А я остаюсь самоценностью, размытой и цельной.       Избитой, сломанной, изменённой. Ненавистной. Никем не обласканной.       В моей голове дым после сожжения.       Я сам развёл этот костёр, и теперь пожинаю его рассыпающиеся плоды.       Обжёгся не Рыжий, нет. Сгорел я.       Теперь сижу, как заключённый перед смертной казнью.       Дышу сбивчиво. Вращаю глазами, чтобы выцепить хоть что-то в его кабинете, чтобы отвлечь своё внимание. Сердце выстукивает как бешеное, а головная боль, что держалась ещё во время поездки, до сих пор не прошла.       Чэн, деловито восседая напротив меня, растёт ввысь, давит авторитетом, а я становлюсь таким маленьким и жалким, что становится противно.       Хочется блевануть на его мраморный пол, предварительно уткнувшись в него костяшками. Так сказать, доказать наличие жизни в своём бренном теле.       Чэн красив. Очень красив.       Уж не думали ли вы, что я буду звать его «господин Хэ»? Если уже где-то говорил, то не верьте мне. Я был не в себе.       Верным псом четы Хэ я уж точно никогда не буду.       Лучше буду Змеёй, что мило вьётся у их ног, пока они её кормят, но стоит им ослабить бдительность и обделить её, как она непременно найдёт лазейку и впрыснет яд им под кожу.       Спросите, почему кормят?       А спросите у Чэна.       Подбираясь ко мне поближе своей грациозной поступью, он обводит взглядом мои ключицы, одной из которых доводилось быть сломанной.       Ходит по кругу, постепенно сужая эту глупую геометрическую фигуру.       Закуривает, демонстрируя мне свои бледные, будто выточенные из драгоценного материала руки с золотыми перстнями.       — Долго будете рисоваться передо мной? — усмехаюсь я, и какая-то нечеловеческая сила откидывает меня на пол, и я чувствую, как хрустят позвонки.       Как внутри меня лопаются вселенные, если, конечно, они там остались.       Моё мазохистичное нутро ликует. Меня пробирает до дрожи то, как он швыряет меня из стороны в сторону некоторое время, а я, словно игрушка, поддаюсь направлению его рук. Играючи, не от всей силы.       Так... Хищник решил пару раз оглушить очередную мелкую зверушку.       У меня болят старые шрамы. Мне тяжело дышать.       Я всё ещё одет почти как псих, сбежавший с палаты.       В глазах мерцают звёздочки, и вот я уже нахожу себя всё на том же мраморном полу, но уже с большей болью в теле.       Даже спрашивать не приходится, за что он так.       Хочется стать его ручной Змеёй и поесть с его рук.       Что, собственно, поесть? Конечно же, мяса с кровью.

***

      Наверное, вам интересно, чем же закончилась эта встреча, и зачем Чэн отвозил меня к себе.       Что ж.       Он предложил мне исповедоваться, и этой исповедью будет возможность отдать свою жизнь, встав в ряды его угрюмых тёмных бойцов.       — В тебе много ненависти, пацан, и много потенциала, — говорит он абсолютно серьёзно. — Такой безжалостный социопат нужен нам, и если ты и превратишься в ничто, то на благо нам, а не станешь попусту растрачивать зерно насилия, что ты взрастил в себе сам.       — То есть, я — пушечное мясо?       Хэ лишь медленно кивает. Безапелляционно и с точностью машины.       В этих жестах сейчас нет ничего человеческого.       Убедившись, что нахожусь на достаточном расстоянии от него, я пускаю обречённый смешок.       — Твой братик будет горевать, что взял в свои ряды его врага.       — Это твоё согласие?       — Это вопрос, ни к чему меня не обязывающий.       Сказал я, всё ещё сидящий на холодном полу.       — Хэ Тянь не узнает, — отрезает Чэн, а затем подходит и железной хваткой тянет меня наверх, как какую-то вещь. — Вставай.       Включаю актёра, чтобы гиперболизировано обозначить то, насколько я слаб. Утыкаюсь ему в грудь и смотрю исподлобья с латентной яростью.       Хочу съязвить на тему того, что меня положат при первой же перестрелке, но само его естество говорит, что отчего-то этот мужчина принимает мою ненависть, и верит в то, насколько она может быть сильна.       Из корыстных побуждений верит, само собой, но эта насильственная вера меня подстёгивает.       Мне явно подготовлен путь в один конец. Нечто смертоносное и захватывающее.       Жизнь, по сути, тоже путь в один конец. Четá Хэ просто решила мне его ускорить.       Чувствую, как дышит эта огромная, хорошо сложенная машина, у которой, однако, стучит большое механическое сердце. Такое же, как его навороченные наручные часы.       Опалённый его дыханием, провожу высохшими губами по его рубашке, цепляя пуговицы нижней.       Подцепив языком верхнюю пуговицу, кручу её языком. Пытаюсь расстегнуть без помощи рук.       Заинтересованно гляжу, как он отреагирует на это, а он стоит ровно и величественно, будто я лишь скрученный лист, что пристал к его безукоризненному прикиду.       — Ну же, блядь!       Хочу доказать, что мясо-то я теперь не только пушечное.       Пытаюсь снять его пиджак, но вместо этого он лишь подхватывает меня и, резко разворачивая, вжимает в стол так, что я едва удерживаюсь на ногах, а мои локти болезненно ударяются о его поверхность. Успеваю только сипло охнуть и совладать с вестибулярным аппаратом.       Я, конечно, предполагал, что чтобы продвинуться по карьерной лестнице, нужно как следует отоспаться, но не думал, что пушечного мяса это тоже касается.

***

      Мой мясник. Мой палач.       Он делает мне так больно.       Срывает с меня одежду, оголяя мою смуглую кожу.       И вот я уже не похож на сумасшедшего, сбежавшего из психиатрической лечебницы.       Я — что-то дикое. Первобытное. Шаманское. Полное зазывающих мотивов.       А вот Чэн... Чэн что-то взрослое. Современное.       Он как ебаный Колумб, а я — Вождь Краснокожих, и он обязательно сживёт меня со свету.       А я в силу своей дикости нашёптываю проклятия. Кусаю губы. Рычу.       Пытаюсь вырваться, как пойманная лань, но он лишь активнее подаётся вперёд и прижимает мою голову к столу, грубыми длинными пальцами изучая мои внутренности.       Растягивает. Напирает.       Моё ещё не до конца пришедшее в норму тело ломит, и я нервозно дергаюсь, ловя один спазм за другим.       — Однажды я поимею и тебя... — сплёвываю очередную мерзость, пока впившиеся в край стола костяшки побелели на контрасте с оттенком моей кожи. — Вернусь прямо оттуда, где не выжил никто, и опущу всю вашу семейку.       — Попробуй, — буднично усмехается Хэ, совсем не противясь мне. — Вот только ты подохнешь при первой возможности. На одной ненависти и прикрытии в виде чужих спин тебе не вывезти.       Он грубо расстегивает ремень, и на секунду по моей коже проходится холодный металл, а спину усыпает мурашками.       Не успеваю и вздрогнуть, как в меня входят, скользя меж не до конца растянутыми стенками.       Моя голова начинает трястись, а зубы стучать.       Испытываю родную боль, без которой и я, и все остальные в моей жизни — ничто.       В меня будто пытаются вместить чёртову наковальню и переломать запястья, пока всё моё тело начинает биться в неистовой агонии.       Температурит. Жутко температурит.       Пот ручьями льётся со лба, и пока я пытаюсь прийти в себя и уловить суть происходящего, Чэн уже поднимает меня, и, оттянув мою правую ногу немного в сторону, продолжает выёбывать из меня последние остатки жизни.       Всё, что мне удаётся видеть вокруг — абстрактный серый пейзаж, время от времени подсвечивающийся красным, как те самые моменты в играх, когда персонажу наносят удар.       В какой-то момент, с надрывом выдохнув, я едва успеваю прохрипеть ненавистное «Хэ», и готовлюсь упасть навзничь, пока он кончает мне внутрь, а я припадаю к полу, как измученный невольник.       По ногам неприятно стекает сперма, а я дышу, дышу...       Если раньше в глазах двоилось, то теперь оно троится, а меня лениво пинают ногой и пытаются привести в чувство.

***

      Немного отдышавшись, вижу перед собой уже успевшую мне изрядно надоесть физиономию Чэна.       Он хлопает своей рукой мне по щеке и, глумясь, спрашивает, сколько пальцев он мне показывает.       — Два, — борясь с усталостью, скандирую я. — Один, так и быть, оставлю, а другой откушу и засуну тебе в одно замечательное место.       — И когда мы перешли на «ты»? — продолжает трепаться Хэ, и меня передёргивает. — Ты всё ещё недостойный болван, даже по достижении совершеннолетия так и не сумевший подлечить себе голову.       — Заткнись! Ей Богу, заткнись! Раз проделал со мной это, значит, не так уж плох.       Опять где-то на задворках сознания слышу его бархатистый смех.       — Дружочек, открой-ка получше глаза, — не унимается Чэн и даже помогает мне приподнять голову.       Ослеплённый всем чем угодно, я пытаюсь сфокусировать взгляд и уловить хоть какую-то суть.       Его кабинет. Бумаги. Навороченные предметы интерьера. Сейф...       — Да нет же, глупый. Посмотри на штуку сзади меня. Всё записывалось с самого начала.       С приходом осознания меня начинает трясти пуще прежнего.       Трясти и тошнить, потому что я вижу камеру, благодаря которой меня смогут нехило так шантажировать.       Это конец. Неистовый конец...